Дочь Деметры

– Сначала действительно было больно, но потом я привыкла, – в низком приятном голосе Деметры сквозило холодное сожаление: пожалуй, с таким сожалением сильное дерево заслоняет солнце более слабой соседке, заставляя ее чахнуть без света. – К зиме я как раз успею свыкнуться с мыслью, что моя дочь…

Фонарик выскользнул из ослабевших пальцев Коры и звонко ударился о металлическое дно вентиляционной шахты.

Голос матери резко стих; Кора вжалась в металл и затаила дыхание, стискивая в пальцах отвертку. Сердце бешено стучало в горле; в голове шумело, глаза странно щипало, словно курсирующий в вентиляционной шахте воздух нес с собой колючий песок.

– На этом корабле тишины не дождешься, – недовольно буркнул собеседник Деметры. – Но в твоем отсеке, конечно, больше покоя, чем где бы то ни было. Разумеется, кроме морга.

Кора не знала, кто пришел к ее матери – Деметра не называла его по имени – заметила только, что он говорит о себе в мужском роде, и что для мужчины его голос высоковат.

– Да, спасибо, – отстраненно сказала Деметра, – мне кажется, нас подслушивают.

Кора услышала нервные размашистые шаги матери и зажмурилась: словно это могло помешать Деметре проверить, не прячется ли кто-то за вентиляционной решеткой.

– Даже если и так, – легкомысленно откликнулся посетитель, – ничего нового они не услышат. Я же не прошу у тебя старую добрую коноплю или опиумный мак, а на дерево для кифары на корабле моратория нет…

– Мне все равно не по себе, – заявила Деметра, – пойдем-ка отсюда, я видела пару сухих ветвей на оливах из субтропического отсека.

Снова зазвучали нервные и размашистые шаги Деметры в обрамлении мягкой поступи ее собеседника. Когда они окончательно стихли, Кора рискнула открыть глаза и осторожно шевельнуться. Из-за длительной неподвижности тело затекло, и девушка тихо потянулась, разгоняя кровь. Потом она подобрала фонарик, включила его, закрепила на поясе отвертку и, пятясь, поползла в отсек.

Теперь она сожалела о том, что случилось. Но кто бы мог знать!..

Два дня назад Деметра велела Коре подкрутить шурупы на вентиляционной решетке – ей казалось, что оттуда слишком дует, и растущая рядом березка быстро теряет листья.

Дуло действительно сильно, и пусть Кора сомневалась, что береза белая, растущая в умеренной полосе, не переносит ветер, поручение есть поручение. С третьей попытки подкрутив злополучную решетку, девушка приметила, что защитная сетка отошла в сторону. Тут нужно было либо снимать решетку совсем, либо лезть в вентиляцию и прикручивать сетку с внутренней стороны. Учитывая, что в ходе трехчасовой битвы с шурупами девушка сломала два ногтя и вымоталась как после пересадки тысячи маргариток из отсека с рассадой, она предпочла выгрузить из ИС компьютера план вентиляции в отсеках Деметры, вооружиться фонариком и, спустившись на технический уровень, полезть «на штурм» изнутри.

Прикручивая гадкую сетку на положенное место, Кора и услышала голоса: Деметра с неведомым собеседником прогуливались по отсекам и сплетничали о каких-то общих знакомых.

Речь зашла и о ней, о Коре.

Деметра сказала, что…

Стоило девушке подумать о тех страшных словах, как горло снова перехватило, а глаза начало противно щипать. Кора судорожно вздохнула, отгоняя неприятные мысли, и опустилась на живот, прижавшись щекой к холодному металлу вентиляционной трубы. Ей захотелось подумать о другом. Не важно: хоть об устройстве их корабля, полторы сотни лет несущего колонизаторскую миссию к далеким звездам – о котором она не знала практически ничего – хоть о фотосинтезе зеленых растений, о котором она знала все.

О чем угодно, лишь бы ей не было так плохо и больно.

Собравшись с силами, девушка снова встала на четвереньки и поползла. Десять-пятнадцать метров она пятилась задом, а потом узкая вентиляционная шахта-ответвление расширилась, «влившись» в большую круговую шахту, и Кора смогла развернуться. Поток воздуха в основной шахте был гораздо мощнее и, пожалуй, прохладнее – он ерошил короткие, обрезанные чуть выше ушей волосы и приятно охлаждал пылающее лицо.

То и дело сверяясь с картой вентиляции на тусклом экране наручного компьютера, дочь Деметры выбралась из шахты, закрыла небольшую, в половину человеческого роста, дверцу приметного желтого цвета и неловко отряхнула пыль со своего болотно-зеленого комбинезона. Конечно, в основной шахте не было и намека на пыль, но в маленькой шахте-ответвлении поток воздуха был значительно слабее, так что все изрядно запылилось.

Впрочем, толку от отряхивания не было никакого – комбинезон следовало отправить в чистку. Коре захотелось принять душ – чего-чего, а воды из водорода на корабле производилось в достатке – но в ее каюте был только умывальник. Ближайшая душевая кабина находилась в каюте у матери, еще одна стояла в оранжерейной подсобке – вот только чтобы добраться до нее, требовалось миновать с десяток отсеков, где ей почти наверняка попадется Деметра.

В эти минуты Кора меньше всего на свете желала видеть собственную мать.

Конечно, можно было потратить лишний час, чтобы обойти оранжереи и зайти с другой стороны, но, прикинув, что с Деметры станется наведаться к ней в каюту просто так – поболтать и пересказать все сплетни, кроме той, главной и страшной, которую мама приберегла для гостя – Кора решила отказаться от этого варианта.

Вместо этого она поднялась на жилой этаж и направилась к ближайшему лифту.

Как назло, это оказался один из главных пассажирских лифтов. Эти лифты связывали четыреста жилых, производственных и технических этажей корабля, от +200 до –200.

Просторная кабина лифта блестела светлым металлом. Кора проскользнула между разъезжающимися створками и поняла, что в лифте она не одна – в углу, опираясь на поручень, стоял высокий человек в черном мундире. Девушка опустила глаза, избегая чужого взгляда, но обладатель мундира – наверно, какой-то военный офицер – не обращал на нее внимания: он хмурился, просматривая запись на экране наручного компьютера.

«…неделю не выходили на связь. Никто не гарантирует, что это не совпадение», – услышала Кора за секунду до того, как офицер смахнул запись с экрана.

Дочь Деметры вцепилась в хромированный поручень; двери закрылись, и лифт поехал вниз: медленно, плавно, останавливаясь и подбирая новых пассажиров на каждом этаже.

Кора бездумно держалась за поручень, то разглядывая блестящую панель с загорающимися огоньками, то опуская глаза, когда на нее падал чей-то взгляд. По счастью, с девушкой никто особенно не разговаривал – только крупная матрона, которая зашла на +129 этаже и вышла на +100, проворчала, что «кто вообще пускает этих ремонтников в пыльных спецовках в нормальные человеческие лифты», да трое подростков, которые вышли на +11 этаже – этаже интерактивных развлечений – начали было подшучивать над зеленым комбинезоном, но быстро отстали, заметив, что Кора не реагирует.

С +10 до 0 этажа в лифт заходили по десять-пятнадцать человек за раз; уже на +9 этаже Коре это надоело, она, не поднимая глаз, отодвинулась в угол – и тут же налетела на стоящего там офицера в строгом черном мундире.

– Простите, – пробормотала она, заметив на черной ткани пыльный след от собственного плеча.

Офицер молча пожал плечами и стряхнул пыль рукавом; Кора отвернулась и снова принялась созерцать собственные ботинки – старые, с вытертыми носами и немного потрескавшейся псевдокожей.

В лифте ей стало легче – пускай и не настолько, чтобы идти к себе с риском наткнуться на Деметру. Кроме навязчивого желания принять душ, желания никогда больше не видеть Деметру, а также несколько противоречивого и отдающего мазохизмом желания найти ее и высказать все в глаза, Коре захотелось поговорить еще хоть с кем-то.

Основная проблема заключалась в том, что всю свою жизнь она проводила в оранжерейных отсеках или в своей каюте, поэтому общалась либо с той же Деметрой, либо с посетителями ее оранжерей – нечасто, потому что те, как правило, приходили в отсеки либо по делу, либо чтобы отдохнуть и отрешиться от суеты – и, по тем же причинам, общение редко длилось дольше пяти минут. Друзей Кора тоже не завела, если не считать пару любимых растений в тропическом отсеке.

Но тут и друзья были бесполезны, потому, что дочке Деметры хотелось не столько выговориться – рассказывать кому-то о том, что она подслушала, все равно было слишком больно – сколько узнать ответы на животрепещущие вопросы.

То существо, которое могло на них ответить, по словам Деметры, находилось где-то на нижних этажах. К сожалению, Кора не знала, где именно, поэтому решила спуститься как можно ниже, а там уже сориентироваться – не спрашивать же у громко щебечущей парочки или у молчаливого офицера, который наверняка выйдет на офицерском –60 или –61.

Неугомонная парочка вышла на –1, примерно на –18 лифт покинули все, кроме Коры и офицера, но уже на –20 в него ввалились пять ненормально оживленных рабочих в замызганных оранжевых спецовках.

– Гля, какая красота! – с ходу заявил один, пузатый и низкорослый. Очевидно, он был у них за старшего, потому что один шел налегке, а остальные тащили канистры и какие-то блестящие инструменты.

Кора недоуменно оглянулась, пытаясь понять, где же он узрел красоту. Единственной красотой в этом лифте была роскошная блондинка в облегающем больше положенного серебристом комбинезоне, которая вышла на 0 этаже. Сама Кора, хрупкая, невысокая, с коротко подстриженными, чтобы не мешались во время работы в оранжерее, медными волосами, невнятного цвета зелено-карими глазами и щуплой фигурой, никакой красоты из себя не представляла.

– Куда едет такая прелесть? – масляно ухмыльнулся другой рабочий, высокий и белокурый, чью идеальную внешность украшала спецовка на размер меньше, но портила гнусная ухмылка.

– Вниз, – коротко ответила Кора.

– Вниз это к нам, на –40? – тут же уточнил «красавчик».

Девушка подавила вздох и изобразила натянутую улыбку:

– Еще ниже.

Далее последовало двусмысленное предложение таки выйти на –40 и провести время с пользой.

Кора решительно отказалась. По правде говоря, пусть она никогда не была с мужчиной, на какой-то миг ей показалось заманчивым «провести время с пользой», не дожидаясь первого дня зимы и всего вытекающего. Было бы здорово ощутить тепло чьих-то прикосновений, но точно не с этим тошнотворно-самовлюбленным типом. Из пяти работяг ей больше понравился хрупкий светловолосый паренек ее возраста, но к нему, очевидно, прилагались и остальные четверо. И много, много технического спирта, который они тащили с собой в канистрах и явно начали дегустировать еще до лифта.

Услышав отказ, «красавчик» отстал, работяги принялись обсуждать какую-то девицу из соседней смены, и Кора снова погрузилась в свои мысли.

И тут она допустила стратегическую ошибку – когда, примерно на –38 или –39, пузатый «ценитель красоты» как бы между прочим спросил, не встретит ли ее кто-нибудь на нижних этажах, Кора без всякой задней мысли ляпнула «нет».

Пузан не стал развивать тему и ограничился тем, что переглянулся с «красавчиком», но Коре все же стало не по себе. А через минуту она мысленно проклинала свою рассеянность.

Работяги не вышли на своем этаже.

К досаде Коры, после –40 этажа поток людей изрядно сократился, и лифт летел вниз, почти не останавливаясь. Нажимать на кнопку самой тоже было не с руки – тогда работяги просто вышли бы вместе с ней. Еще оставался вариант открыто обратиться за помощью к офицеру, но, во-первых, тот, кажется, был безоружен, и Кора сомневалась, что он выстоит против пяти вооруженных тяжелыми инструментами мужчин, а во-вторых, далеко не факт, что он не решит к ним присоединиться.

Впрочем, работяги тоже не рисковали приставать к ней при офицере – очевидно, решили дождаться, когда тот выйдет на своем –60.

Кора решила выйти вместе с ним, дойти до следующего лифта и, убедившись, что преследователи отстали, продолжить путь вниз. Когда на панели загорелось –59, она незаметно придвинулась к выходу, намереваясь проскользнуть мимо нетрезвой компании и выскочить из лифта в последнюю секунду, но ее ждал неприятный сюрприз.

Офицер не вышел на –60.

Рабочие заметно занервничали: сначала они настороженно переглянулись, потом двое поставили канистры на сверкающий сталью пол и засунули руки в карманы, а еще двое принялись раскладывать инструменты, которые держали в руках, по карманам.

Строгое лицо офицера – на вид ему было лет тридцать пять – выглядело совершенно непроницаемым, губы сжаты в тонкую линию, взгляд темных глаз чуть затуманен. На Кору он обращал столько же внимания, сколько на всех пятерых работяг. То есть ноль.

Кора не знала, о чем и думать.

К –80 этажу напряжение достигло пика, к –90 — начало спадать, а на –104 кнопка на панели мигнула синим, и лифт остановился.

Офицер спокойно прошел между «красавчиком» и «пузаном» и вышел. Краем глаза девушка заметила, что работяги переглянулись; хрупкий светловолосый паренек нажал на кнопку внизу панели; двери лифта дрогнули, и Кора метнулась за офицером.

Ей не хватило буквально секунды.

Кора стремительно проскользнула между «красавчиком» и «пузаном», которые, хоть и ожидали этого, не успели сомкнуть ряды, и уже выскакивала из лифта… когда чья-то рука грубо дернула ее за шиворот, оттаскивая назад. Девушка попыталась крикнуть, но сильные руки перехватили ее за шею, и вместо вопля из пережатого горла вырвался булькающий хрип; блестящие хромированные двери сомкнулись перед ее носом, и лифт помчался вниз.

Кора отчаянно вцепилась в чужую руку, пытаясь оторвать ее от горла и вдохнуть хоть немного воздуха; перед глазами плыли радужные круги; легкие разрывало от боли; ноги словно превратились в вату.

Секунда.

Две.

Три.

Работяга – кажется, это был «красавчик» – стиснул ее горло так, что в глазах потемнело, а потом разжал пальцы. Кора сползла на пол, скорчившись между канистрами и пытаясь отдышаться. Рабочие окружили ее; «красавчик» грубо схватил за плечо и поставил на ноги. От резкого движения девушка захлебнулась кашлем; перед глазами все поплыло, ноги подкосились, и «красавчик» с хохотом схватил ее за волосы, удерживая в вертикальном положении.

– А теперь, цыпочка… – начал рабочий.

И тут лифт остановился.

«Пузан» выругался, помянув тех, кому могло приспичить залезть в лифт на –145 этаже, и работяги в мгновение ока перегруппировались, встав спина к спине и задвинув вяло шевелящуюся, почти теряющую сознание Кору в угол. Один из работяг, кажется, тот самый парнишка, который так понравился ей вначале, закрыл ей рот жесткой ладонью, чтобы не вздумала кричать, и прижал к себе, перехватив запястья свободной рукой. Кора почти лежала на нем, уткнувшись носом в спецовку, и судорожно вдыхала обжигающий воздух, остро пахнущий потом, спиртом и машинным маслом. Другой работяга, массивный, закрыл ее широкой спиной – так, чтобы не было видно с этажа.

Дверь не открылась; кабина лифта на мгновение задержалась на –145 этаже и поехала вверх.

– Я… я нажал на –200, – пробормотал светловолосый парнишка, отпуская Кору, и та, пошатываясь, прислонилась к холодной металлической стене.

Пузан вновь заковыристо выругался – при полной содержательной поддержке остальных. Пассажирские лифты на космическом корабле не ездили туда–сюда – они в любом случае сначала доезжали до нижнего этажа (не важно, были ли в лифте какие-то пассажиры), а потом возвращались к верхнему. «Красавчик» нажал на кнопку, запрашивая остановку на –120 этаже, но лифт проскочил –120 даже не замедлившись.

Все работяги тут же отвернулись от Коры, похватали инструменты, побросали лишнее на пол и замерли, выжидающе глядя на блестящие металлические двери.

Лифт остановился на –104 этаже.

Двери открылись.

Офицер стоял, опустив голову, и что-то разглядывал на экране наручного компьютера. Кора внезапно подумала, что для того, чтобы вот так двигать пассажирский лифт, нужен ошеломляюще высокий уровень доступа. Работяги тоже явно задумались – а, может, их просто напугал офицер: в тот самый момент, когда поднял голову и окинул компанию холодным взглядом.

Он стоял молча и неподвижно, и не предпринимал абсолютно ничего, и от этого, видимо, работягам было еще более жутко. Что ж, Коре тоже стало не по себе, и при других обстоятельствах она бы первая постаралась держаться от этого человека подальше.

– Кхм… – начал «пузан», неловко пряча руки за спину. – Мы... ну…

Офицер вопросительно поднял бровь. Просто поднял бровь, не доставая из карманов никакого там табельного оружия и даже не меняя выражения лица.

В ответ на этот невысказанный вопрос «пузан» принялся спутанно бормотать что-то про очень долгую и тяжелую смену; Кора, воспользовавшись заминкой, отлепилась от стены лифта в ожидании удачного момента, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы нетерпеливый «красавчик» не завопил что-то вроде «ребята, не стойте, он безоружен», и не бросился на офицера. Напряженные работяги поддержали своего неформального лидера и кинулись «мочить гада», а очевидный формальный лидер «пузан» плюнул, коротко выругался и тоже присоединился к коллективу.

Пожалуй, после нападения на высокопоставленного офицера им действительно оставалось лишь «замочить» его, спрятать труп на каком-нибудь техническом этаже и надеяться, что его не хватятся как минимум сутки – пока не сотрутся записи с камер на этажах.

А ее, Кору, положить вместе с ним.

Что сделал офицер, девушка не заметила – воспользовавшись моментом, она выскочила из лифта и, тяжело дыша, прижалась к стене. Следовало бежать, но во всем теле все еще ощущалась жуткая слабость, ноги подкашивались, а воздух резал горло и легкие. Кора на мгновение прикрыла глаза – из лифта выбегали орущие матюгающиеся работяги – и, собравшись с силами, попыталась восстановить дыхание.

Вопли, мат, звон металла — и вот чьи-то пальцы снова хватают ее, оттаскивая от стены как живой щит, но хватка вдруг слабеет, и Коре удается легко ее сбросить. Пузан падает на ребристый металлический пол как подрубленное дерево; взгляд Коры останавливается на черном мундире и какой-то железяке в опущенной руке; перед глазами все плывет, и девушка снова вжимается в стену.

Потом все как-то резко закончилось: офицер за ноги затащил валяющихся в живописных позах работяг в лифт, сложил их там в штабель, закинул туда же их инструменты, набрал номер этажа и вышел. Задержался у лифта, быстро набирая что-то на экране наручного компьютера, и перевел взгляд на Кору:

– Тебе стоит воспользоваться другим лифтом.

У офицера оказался красивый голос, низкий и звучный – совсем не такой, каким должен быть у человека, избегающего общения.

– Совсем распоясались. Подумали, ты тоже с рабочих уровней, и никто не хватится. Ничего, с ними сейчас побеседуют.

Кора вздрогнула, понимая, что пыльный после вентиляции комбинезон сыграл ей дурную службу.

– Спа… спасибо, – прохрипела она.

Вышло скверно.

Офицер тихо хмыкнул и слегка приподнял ее подбородок, разглядывая шею. Пробежался пальцами по горлу – пару раз стало больно, но в целом было терпимо.

Кора, не привыкшая, чтобы к ней прикасались, молчала.

– Ничего страшного. Укутать чем-нибудь, и теплое питье, – сказал он. – С какого ты уровня?..

Девушка прокашлялась и принялась объяснять, что она дочь Деметры, и живет на +131 этаже, там, где оранжереи. Только туда она не пойдет, потому, что сейчас меньше всего желает видеть собственную мать. И давать показания тем, кто сейчас перехватит лифт с работягами и будет оформлять на них дело, тоже не хочет. Но может, если потребуется.

– Не нужно. Записей с камеры в лифте и коридоре достаточно. Я уже сообщил.

Кора вспомнила, как офицер набирал какое-то сообщение на экране наручного компьютера, и кивнула. Только возвращаться в оранжереи она все равно не собиралась. Ей нужно было попасть на нижние уровни и найти там патологоанатома Таната Железнокрылого по прозвищу Убийца.

– Зачем он тебе? – офицер впервые продемонстрировал интерес, и Кора тут же пожалела, что рассказала обо всем так подробно: мало ли, как ее собеседник относится к Танату. – Ты с ним знакома?

Кора покачала головой и опустила взгляд; офицер же снова приподнял ее подбородок и требовательно заглянул в глаза:

– Ну же. Говори.

– Это… личное и касается только меня, – кое-как выговорила Кора, глядя в глаза: черные, внимательные и холодные, словно бескрайний космос.

Это ведь было непросто: говорить так в лицо человеку, который только что спас ей жизнь. Но Кора должна была исправить свою оплошность – не хватало еще, чтобы этот незнакомый киборг, Танат Убийца, пострадал из-за ее глупости.

– Не беспокойся, Танат мой друг, – сказал офицер чуть мягче. – Меня зовут Аид. Если ты хочешь поговорить о чем-то с Танатом, можешь смело рассказывать мне. Правда, я совершенно не представляю, что может связывать его с дочкой Деметры.

Кора едва понимала, о чем он говорит. Аид! Звездный штурман Аид Кронович, старший брат капитана, самого Зевса, вот кто это был! Деметра рассказывала о нем ни раз и не два. Со слов матери выходило, что бессменный – если не сказать бессмертный – благодаря утраченным биотехнологиям землян штурман Аид, капитан Зевс, Деметра и остальные члены их семьи гораздо дольше обычных людей – штурман звездолета, ставшего их новым домом, был нелюдимым и отстраненным, и не интересовался ничем, кроме книг и звезд.

Что ж, как оказалось, кроме звезд или книг его как минимум волнует порядок на звездолете.

А, впрочем, кому как не Коре знать, что Деметра в своих оценках зачастую бывает пристрастна, и человек, который «не интересуется ничем», на деле интересуется чем угодно, кроме ее растений.

По виду его тоже было не опознать. Мать говорила, что Аид «темноволосый, черноглазый и мрачный», но Коре, конечно, это не помогло. Мало ли на корабле мрачных?

И этот простой черный мундир, ни медалей, ни орденов – а ведь Аид много лет служил во флоте, участвовал во всех трех Космических войнах и в десятках, если не сотнях мелких конфликтов. Орденов у него должно быть столько, что хоть целиком обвешайся, но на мундире лишь простые нашивки – наверное, офицерское звание, понять бы еще какое.

«Если это и вправду легендарный штурман Аид», – неожиданно подумала Кора, – «То пять полупьяных идиотов из лифта и не могли доставить ему особых хлопот».

– Аид… Кронович? – решилась спросить она.

Штурман издал тихий непонятный смешок, словно был раздосадован такой реакцией, и Коре стало неловко.

В смысле, еще более неловко, чем раньше.

– Я хотела поговорить с Танатом о смерти, – тихо призналась девушка. – Узнать у него кое-что… как у специалиста.

– Ну, надо же, – покачал головой Аид Кронович. – Это так нетипично. Я имею в виду, для дочки Деметры.

От этих слов кровь бросилась Коре в лицо, и горло снова перехватило, но не так, как под пальцами мерзкого «красавчика» – а так, как раньше, когда она задыхалась от боли и горечи в вентиляции.

В ушах снова стоял голос Деметры, ее жестокие, невыносимо жестокие слова – и Кора, которая не проронила ни слезинки ни разу в жизни, поняла, что вот-вот заплачет.

– Не надо, пожалуйста, – прошептала она, не поднимая глаз. – Я не могу рассказать вам… простите.

Кору трясло. Аид успокаивающе коснулся ее плеча:

– Танат не очень любит говорить о смерти, – негромко произнес штурман, и Кора, рискнув посмотреть на него, заметила, что строгое лицо чуть смягчилось, но не улыбкой (он по-прежнему не улыбался), а выражением глаз: из них словно ушел холод далеких звезд. – Пойдем. Здесь недалеко.

104-й этаж выглядел пустынным. В мрачном, с резкими поворотами коридоре было темновато, словно обитатели этой части корабля экономили на электричестве. Навстречу не попадалось ни души, а звук шагов по сетчатому металлическому покрытию разносился, казалось, на несколько километров. Поэтому Кора только обрадовалась, когда они дошли до транспортной ленты и помчались куда-то вглубь этажа.

Штурман все больше молчал – лишь однажды он спросил, не собирается ли Кора немного отклониться от маршрута и потратить полчаса на то, чтобы очистить от пыли и грязи волосы и одежду.

– Это обязательно? – уточнила девушка.

– Нет.

На этом вопрос был исчерпан.

Вскоре лента остановилась у одного из технических лифтов. Он был меньше и в целом напоминал не просторную, покрытую полированным металлом комнату с поручнями и светящийся синей панелью, а тесную клетку, обитую железными листами. Лифт несся вниз без остановок – до –199 этажа.

Как только железные двери закрылись, штурман снова заговорил:

– Это не мое дело, – странно, но это прозвучало негромко и уверенно, словно он привык получать ответы на все вопросы, – но если ты объяснишь, что случилось…

Кора резко мотнула головой и сцепила руки в замок.

– Ничего не случилось, – ровно сказала она. – С чего вы взяли?

– Хм, – лифт остановился, штурман махнул рукой, предлагая Коре выйти первой, и она с опаской перешагнула невысокий порожек, недовольно щурясь от слепящего мертвенно-белого света, – Опять эти лампы… Видишь ли, после нападения пяти озабоченных идиотов логичнее всего было бы отвести тебя наверх и сдать на ручки Деметре…

– Ну уж нет, – пробормотала девушка, опуская глаза.

Пол, на который она уставилась, выглядел аномально чистым, как будто они с Аидом очутились в медицинском отсеке.

– Не беспокойся, я не собираюсь тащить тебя к Деметре насильно, – фыркнул штурман. – Нет, Кора. Дело не только в этом. Когда ты зашла в лифт на своем + 131, вся в пыли и с таким выражением лица, словно собралась выйти на –150 и покончить с собой в цехе аннигиляции мусора, я сразу понял, что с тобой что-то не так. Только это не мое дело: следить за каждой девушкой с грустной мордочкой и оказывать ей психологическую помощь. Для этого есть специальные службы.

– А почему тогда… – растерялась Кора.

– Почему я вмешался, когда на тебя напали? – уточнил штурман, чуть приподняв бровь как тогда, перед лифтом, и девушке сразу стало не по себе. – Потому, что я не собираюсь терпеть всякую уголовщину. Так в чем же дело, Кора?

Девушка мотнула головой, отказываясь говорить на эту тему, но штурман смотрел на нее холодно и пристально, и…

… он же спас ее и имел право спрашивать, разве нет?...

… поэтому вскоре Кора не выдержала:

– Я… подслушала чужой разговор, – запинаясь, начала она. – Деметра… и еще кто-то, не знаю, он еще просил дерево для… чего-то… забыла… они ходили и сплетничали, я была в вентиляции, там хорошая слышимость… они говорили обо мне, о том, что я… – она поперхнулась словами, и снова стало больно, и глаза защипало, а ком в горле мешал говорить. – Они сказали, что я…

Кора не знала, как объяснить, как говорить об этом человеку, который только что спас ее – и, конечно, имел право знать! – но, ветви и листья, как же тяжело ей давались эти слова!

Аид Кронович остановился посреди коридора, положил руку ей на плечо и чуть сжал, развернув лицом к себе:

– Они сказали, что ты умрешь? – мягко спросил он: так, словно жалел о своей настойчивости (хотя Кора сомневалась, что суровый штурман мог о чем-то жалеть). – Ты хочешь поговорить с Танатом о смерти, потому что Деметра бессмертна, а тебе суждено умереть?

Кора обрадовано кивнула; Аид же не отпускал ее и, продолжая держать за плечо, чуть щурил темные глаза, пристально вглядываясь в лицо.

– Да… – сбивчиво начала Кора, прикидывая, как бы половчее вывернуться из его хватки. – Мама бессмертна, а я…

Дочь Деметры запнулась, и в глазах снова заплескался туман, как тогда, в вентиляции – и все, на что ее хватило, это резко мотнуть головой.

Как ей хотелось, чтобы штурман отпустил ее! Тогда Коре наверняка удастся придумать что-нибудь.

Если бы только не было этой дистанции длиной в шаг, и руки у нее на плече, и этого непроницаемого выражения на его лице, и взгляда, слишком требовательного и внимательного.

Девушка инстинктивно попыталась отстраниться, но штурман положил вторую руку ей на плечо, словно в объятии.

При других обстоятельствах это могло быть даже приятно. Коре редко доставалось чьих-то прикосновений – да, пожалуй, кроме гнусных лап работяг она помнила лишь нечастые объятия матери.

Как было бы здорово, если бы Коре не требовалось лгать, и можно было рассказать все, как есть! Но правда явно не понравится суровому штурману…

Вся правда.

Кора вдруг нашарила ниточку, способную вывести ее из этой ловушки. В конце концов, ей вовсе не требовалось выдумывать, достаточно умолчать о первом дне весны и о том, что…

Туман снова заплескался перед глазами, горячими каплями осел на ресницах, и Кора, не желая, чтобы штурман видел ее слезы, торопливо шагнула вперед, ткнулась носом в плотную ткань мундира, судорожно втянула воздух – он пах шерстью, немного дезинфекцией и еще чем-то трудноуловимым – и, ощутив, что железная хватка штурмана сменилась легким успокаивающим прикосновением, заговорила почти спокойно:

– Если умрете вы, или капитан Зевс, или сама Деметра, да хоть военный с самым паршивым званием, с вами придет прощаться весь корабль, а потом вас кремируют, да даже и нет, в зависимости от заслуг, а то, что останется – гроб с телом или пепел с урной – отправят за борт, и вы будете вечно лететь между звезд. А меня… мое тело положат в большой автоклав, и я стану питательной жидкостью, на которой мама будет растить деревья, из которой делают новые ноги и руки в медицинском отсеке, из которой растят животных на мясо, и от меня не останется ничего…

Говорить об этом было так восхитительно-легко, но в какой-то момент слова кончились, и Кора осознала, что плотная ткань мундира намокла от ее слез, и что одна рука штурмана все так же касается ее плеча, а второй он осторожно распутывает ее волосы, чего на ее памяти не делал никто.

– ..и никто не скажет: вот это дерево выросло на питательном бульоне из Коры, а вот то – на бульоне из переработанных нечистот, – закончила она.

– И ты решила спросить у Таната, что будет с тобой после смерти?

– Вроде того, – сказала девушка, отстраняясь, благо на этот раз штурман не стал ее удерживать. – Ой, я, кажется, не только плакала на вас, но и вытерла о вас всю пыль…

– Не беспокойся, это мне следовало быть с тобой помягче. Пойдем, уже недалеко.

Штурман зашагал вперед со словами, что теперь ему ясно, почему Кора не хочет обсуждать это с Деметрой: если за тысячи лет та так и не поняла, что у каждого своя мера горя, и…

– И что далеко не каждый мечтает стать подкормкой для тепличных растений, – мрачно закончила Кора, когда двери из стекла и белого пластика –наверно, роботы-уборщики наведываются к ним втрое чаще, чем к остальным – разъехались в стороны.

В отсеке Таната Железнокрылого горел яркий мертвенно-белый свет, стены казались белее бумаги, столы блестели светлым металлом столы – в общем, все, решительно все было максимально светлым. Единственным темным пятном оказались черные металлические крылья за плечами хозяина, который вышел встречать их на пороге другого отсека.

Высокий, чуть ниже Аида Кроновича, худощавый, в длинном белом халате поверх мундира, он мало отличался от врачей из медицинского отсека. Если, конечно, не считать тяжелых черных металлических крыльев, выпущенных в прорези халата на спине – Танат был киборгом. Кора посмотрела на него и решила, что начальнику медотсека, доктору Асклепию, крылья бы тоже очень пошли.

Глаза у Таната оказались серыми, волосы – русыми, а взгляд – острым, как скальпель в его руке.

– Что, опять? – сказал Аид вместо приветствия.

– Из-за какой-то мрази я вынужден пахать в две смены, – мрачно сказал Танат, протягивая Аиду руку в стерильной перчатке. – Кого ты ко мне привел?

Он явно не мог не заметить ни Кору, ни следы ее пребывания на штурманском мундире.

– Это Кора, дочь Деметры, – представил девушку штурман. – Танат Железнокрылый, лучший патологоанатом на этом корабле. И на этом свете.

– Ты необъективен, – отмахнулся Убийца, отвечая на удивленный взгляд Коры кривой усмешкой. – Идемте в отсек для гостей.

Девушка опустилась в кресло, робко разглядывая Таната и его вотчину – выдраенную до блеска прозекторскую – не зная, как начать разговор.

– Деметра говорила о вас, – сказала она наконец. – Правда, не очень подробно, я даже не знала, что вы патологоанатом. Она просто ворчала, что из тех тел, что попадают к вам, еще ни одно не пошло в питательный раствор. Все либо уходят в гробах, либо идут на кремирование. Якобы вы…

Она хотела сказать «ненавидите жизнь», потому что чувствовала, что с Танатом, этим чернокрылым киборгом в белоснежном халате, можно не выбирать слов – но тут ее прервал тихий смех штурмана.

Кора так и подскочила, во все глаза созерцая чудо из чудес – давящегося от смеха Аида Кроновича.

– Чего смешного? – недовольно буркнул Танат.

– Ну, знаешь, – сказал Аид, отсмеявшись, – скажи мне кто пять-шесть тысяч лет назад, что ты будешь конкурировать за трупы с Деметрой…

– Тьфу на тебя, «конкурировать», тоже мне, – скривился Танат. – Да забирала б хоть всех! Это Зевс запретил перерабатывать умерших от болезни или вот криминальных. Хотя по мне, дебилов, которых зарезали в поножовщине, можно и в автоклав.

– С больными тебе, наверно, понятно, – Аид посмотрел на Кору, и та испуганно кивнула. – Полная дезинфекция и кремация. А криминальных сначала отправляют на вскрытие. Тело желательно отдавать в переработку не позже трех-пять суток после смерти: если, конечно, это живой человек, а не биологическое существо, полностью созданное из вторичного сырья. Труп клона, конечно, хранится дольше… но не намного. Потом качество… материала резко падает из-за процессов разложения, и отправлять его в переработку становится нерационально – дольше возиться, очищая питательный раствор от продуктов распада. А Танат и его подчиненные обычно не выдают криминальные трупы, пока дело не раскрыто.

– Пора, наверно, начать выдавать, – без особого энтузиазма сообщил Железнокрылый. – У меня тут морг, а не склад.

– А в чем дело? – осторожно уточнила Кора.

Она, конечно, имела какое-то представление о том, почему у Таната случился резкий наплыв криминальных трупов, но все ее знания были обрывочными.

– Ты что, не слышала про маньяка? – На каменной в общем-то физиономии патологоанатома отразилось удивление.

Кора призналась, что кое-что слышала, точнее, подслушала, благо ни Деметра, ни посетители ее оранжерей не были настроены разговаривать о маньяке.

– Да, кстати, – спохватился штурман. – Кора хотела поговорить с тобой о смерти.

В том, как он сказал это, прозвучало эхо чего-то далекого и безапелляционного, словно приказ. Хотя… нет, пожалуй, это не было приказом, как не было и дружеской просьбой, скорее, напоминанием.

– Деметра сказала, вы знаете все о смерти, – тихо произнесла девушка, скользя взглядом по железным перьям киборга. – Скажите, умирать больно?..

Танат передернул плечами, и его перья зазвенели:

– Ну, знаешь, смотря от чего, – недовольно сказал он. – Но ты не бойся. На самом деле, в том, чтобы умереть, нет ничего страшного. Для тебя все закончится в один миг, потом буду работать или я, или автоклав.

– А если я не хочу, чтобы на этом заканчивалось?.. – спросила Кора.

– Не для тебя, – терпеливо поправил Танат, – для тела. Твоя душа…

Под строгим взглядом Аида и внимательным – Коры он начал рассказывать о загробной жизни, о тысяче, тысяче религий, о том, что достаточно верить, и лучше все же во что-то нормальное, а не в Ктулху (если бы еще Кора знала, что такое Ктулху), и о том, что перерождение неизбежно, но это не так, как в ту злосчастную питательную субстанцию, которой так боится Кора, а в нечто живое, дышащее и разумное. И это было настолько заманчиво и прекрасно, что Кора едва не утратила бдительность и не спросила, а есть ли душа у тех, кто выращен в пробирке из этой же самой субстанции, кто не имеет ни детства, ни юности, кто сразу родился двадцатилетним и помнит лишь два с половиной месяца своей жизни (и дело не в амнезии), кто в жизни не прочел ни одной книги, но хранит в голове всю накопленную человечеством информацию о растительных и животных мирах всех планет.

У тех, кто живет лишь до первого дня зимы.

Да, Кора едва не спросила об этом – едва удалось спохватиться и удержать рвущиеся с языка слова. При этом, кажется, она слегка изменилась в лице, и Танат быстро завершил лекцию о душе (очевидно, решив, что Кора не верит в существование душ) и начал говорить, что те, кто стал пеплом, и те, кто стал питательной смесью, всегда остаются в памяти близких, и даже если человек одинок, у него нет ни семьи, ни друзей, хоть кто-нибудь – пусть случайный знакомый – когда-нибудь да вспомнит о нем.

Кора засмеялась тихим, болезненным смехом. О ней-то уж точно некому будет вспомнить. Едва ли о ней подумает даже Деметра, она же…

– Вот тут ты можешь не беспокоиться, – твердо сказал Аид, и очередная порция истеричного смеха, булькнув, застряла у Коры в горле. – Тебя как минимум будут помнить те пять идиотов.

Девушка фыркнула, подумав, что действительно будут, и еще как; Танат же озадачился, и штурман в двух словах обрисовал ему ситуацию.

– Спасибо, что не насмерть, – буркнул он. – Еще бы не хватало…

Штурман прижал одну руку к груди и изобразил неглубокий издевательский поклон; Кора снова фыркнула и торопливо отвернулась, чтобы не раздражать своим смехом патологоанатома с его искренней признательностью другу за то, что тот не стал увеличивать ему фронт работ.

Потом она поблагодарила Убийцу за помощь. Слова были искренни, ведь Кора узнала ответы, которых ей так не хватало. Она обрела ясность. Теперь следовало действовать – и она уже знала, как. Если, к примеру, она умрет, а тело не найдут за неделю…

Аида Кроновича она тоже поблагодарила – за все. Она не стала пояснять, за что конкретно, в этом «все» было и то, что он спас ее в лифте, и то, что отвел к Танату, и ласковые прикосновения к волосам, такие необходимые.

Штурману это «все» не понравилось совершенно:

– Еще полчаса, и я провожу тебя. Еще не хватало, чтобы ты бродила одна по нижним уровням, – безапелляционным тоном заявил он и тут же обернулся к Танату. – Так что, у тебя новый труп?

– Семнадцатый, – с некоторым удивлением отозвался Железнокрылый. – Ты хочешь взглянуть? Ищейки Гермеса его едва не обнюхивали. А впрочем, как знаешь, – он дернул крылом и повел их куда-то вглубь прозекторской. – Кора, может, ты подождешь здесь?

– Не подождет, – возразил Аид прежде, чем девушка успела открыть рот. – Веди.

Они прошли что-то вроде приемной (видимо, для родственников покойных), лабораторию, где суетились два невысоких, щуплых субъекта в белых халатах и очках на пол–лица, и, подождав пару секунд, пока Танат откроет толстую, не меньше полуметра, металлическую дверь, переступили высокий порог.

Кора поежилась – было холодно, едва ли намного выше нуля – и присмотрелась к столам, совсем таким же, как те, которые были в том помещении, где они говорили с Танатом, только на сей раз не пустыми.

На столах лежали аккуратно накрытые простынками тела. Кора насчитала шесть штук – остальные, видимо, хранились в другом месте.

– Вот он, рабочий из шлифовального цеха, – Танат сверился с биркой на ноге и назвал имя, но Коре оно ни о чем не говорило. – Нашли по запаху… на техническом между +31 и +30. Висел, как обычно, в проволочной петле…

– И сколько он там провисел? – небрежно уточнил штурман, приподнимая простынь за угол.

– Больше трех дней, – сказал Танат. – Все как обычно. Его, очевидно, подкараулили после смены, придушили петлей, перенесли на технический уровень, изнасиловали и повесили. Причина смерти – механическая асфиксия. Отпечатков нет, биологических следов нет, ничего нет…

– Какой ужас, – пробормотала Кора.

– Тебе не стоит беспокоиться насчет маньяка, – сказал штурман, пристально разглядывая ее лицо. – Все семнадцать – мужчины.

Он откинул простынь в сторону, и Кора прижала ладонь к губам, чтобы не закричать (и не оставить свой завтрак на полу у Таната).

– Не отворачивайся. Вот так же, или примерно так же, с поправками на причину смерти, будешь выглядеть ты, если тебя найдут через три дня после смерти. Так что, не лучше ли спокойно прожить свою жизнь, сколько там тебе отпущено, и с достоинством принять то, что случится потом, не важно, будет ли это кремация или переработка в раствор?

Кора сдавленно пискнула, стараясь не смотреть на распростертое на столе отвратительное тело с вытаращенным языком и почерневшим лицом.

Она не могла не смотреть.

– Ты достаточно прониклась или хочешь посмотреть остальные? – уточнил Аид, снова накрывая тело простыней. – Тут разные есть.

– Н-нет, – пробормотала Кора, моргая, чтобы прогнать стоящее перед глазами изображение висельника (ну уж нет, ей точно не хочется превратиться во что-то подобное). – Я… уже не хочу, правда. Кто… кем нужно быть, чтобы… – она не смогла договорить, ее трясло.

– Мы не знаем, – пожал плечами штурман. – Над этим делом уже полгода работают лучшие ищейки Гермеса, но пока… как видишь. Ну ладно, – сказал он чуть мягче, – пойдем, ты дрожишь. Спасибо, Танат.

– Можешь засунуть свое «спасибо»… – огрызнулся Танат, закрывая дверь в холодильный цех. – Еще бы она не дрожала, такой день, и тут ты со своими методиками…

– Все в порядке, – кое-как выговорила Кора. – Я действительно… задумалась об этом на пару минут. Но теперь убедилась, что не хочу становиться трупом на вашем столе.

Танат посмотрел на нее и покачал головой; девушка заставила себя улыбнуться, и он мрачно сказал, что ей стоит не думать о смерти, маньяках и трупах, а радоваться тому времени, которое ей отпущено. Кора могла сказать, что отпущено-то ей совсем немного, особенно в масштабе Таната и Аида, но привычно промолчала.

На пути к лифту она мимолетно подумала о том, как здорово было бы стать пеплом, минуя стадию трупа, но эта мысль как-то не задержалась у нее в голове – как, впрочем, и мысль о долге (который у нее таки был – как минимум до первого дня зимы).

Навалилась усталость; холод, который пронизывал ее буквально до костей пока они разглядывали трупы, никак не хотел уходить – все же у нее не было плотного шерстяного мундира, как у Аида, либо свитера, просматривающегося под халатом Таната, только старый, почти не греющий комбинезон да минимальный комплект белья. Безумно захотелось залезть под душ и долго не вылезать. Только об этом нельзя было и мечтать – своего душа у нее не было, а Деметра явно заинтересуется, если Кора решит воспользоваться дежурным оранжерейным.

Технический лифт взлетел вверх; Аид посмотрел на Кору, и та заставила себя улыбнуться.

– Даже не пытайся, – сказал он ей. – Ты устала, и, кажется, все еще не согрелась, хотя, по-моему, это достаточная плата за отказ от суицидальных идей. Сейчас мы приедем, и тебе лучше будет сразу лечь в ванну, а потом выпить что-нибудь горячее. Пока Деметра…

– Ванна – это лежачий душ? – уточнила Кора. – У меня такого нет.

– У Деметры должно быть. Пока она будет орать на меня…

– А можно как-нибудь без этого? – жалобно спросила Кора, представив эту картину воочию. – Я хотела пролезть к себе незаметно… в каюте есть умывальник… а еще лучше вообще к себе не идти, я знаю такой уютный закуток на соседнем техническом, посижу там до вечера, чтобы Деметра точно ушла к себе в каюту. Я… не надо меня провожать, я нормально доеду, можете спокойно выходить у себя.

Штурман посмотрел на нее с сомнением:

– Еще чего. Ну нет, если тебе нужно где-то посидеть до вечера, тогда едем ко мне, – он протянул руку к светящейся между стальными листами панели и нажал на нужную кнопку. – Во-первых, у меня есть ванна, во-вторых, пока ты будешь отмывать эту грязь, можно будет отправить твои тря… твою одежду в чистку…

Кора запротестовала – вот чего не хватало, мало с ней штурман возился, так еще и занимать его ванну – но Аид Кронович пресек ее возражения, и девушка поняла, что деваться некуда.

– К тому же это последнее место, где тебя будет искать Деметра, – спокойно сказал штурман, когда лифт остановился на –104.

Кора представила Деметру, нарезающую многокилометровые круги по всему звездолету в ее поисках, и невольно улыбнулась.

Так, улыбаясь, она и зашла в каюту Аида Кроновича… и замерла, не представляя, что делать с толстым бежевым ковром, который лежал на полу. Заметив, что штурман снял сапоги, она тоже стянула ботинки и осталась в носках.

Каюта состояла из нескольких комнат и была обставлена предметами, назначение которых Кора представляла довольно смутно (если не всех, то многих). Впрочем, ей было не до экскурсий, потому как штурман сразу потащил ее в ванную, где принялся настраивать горячую и холодную воду в... предмете, который, наверно, и был той самой ванной. Взглянув на Кору, штурман коротко хмыкнул и принялся подробно объяснять назначение, принцип устройства ванны и как ей пользоваться. Напоследок, когда Кора во всем разобралась, он показал ей, где взять полотенце, посоветовал засунуть одежду в устройство для чистки и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Кора осталась одна; с минуту она стояла, одетая, погрузив руку в теплую воду; потом вдруг нахлынуло облегчение, и Кора опустилась на пол, плача и ощущая впервые за день уже не боль, горечь и обиду на Деметру, а какое-то опустошение, отчасти даже приятное.

Потом она услышала шаги – штурман, уже без мундира, в тонком сером свитере под горло, резко распахнул дверь.

– Кора?

Он оказался рядом, коснулся ее плеча, покачал головой:

– Ну что ты опять…

– Все хорошо, – ответила девушка, вытирая слезы рукавом и поднимаясь на ноги. – Все хорошо. Спасибо.

– Ладно, – Аид посмотрел на нее с явным подозрением, – если что…

Он повернулся к двери, но Кора вцепилась в его рукав:

– Не уходите, – попросила она. – Останьтесь. Пожалуйста. Мне… – она хотела договорить «нужно, чтобы кто-то был рядом», но не стала, потому, что вовсе не была уверена, что ей это действительно нужно, и что это не просто каприз от холода и усталости.

Переспрашивать он не стал. Кору это обрадовало:, она боялась, что не в состоянии что-то ему ответить так, чтобы и не заплакать (делать это при нем было как-то неловко), и не наговорить лишнего, что тоже было бы совсем некстати.

– Так бывает, – мягко сказал штурман, стаскивая с нее комбинезон. – Уровень адреналина у тебя в крови понизился, и вот. Но лучше уж так, когда нет никакой опасности, чем наоборот.

Пока штурман возился с ее комбинезоном, настраивая цикл чистки, Кора сняла белье и забралась в ванну. Первые секунды вода показалась обжигающей, но потом девушка привыкла и вытянулась, откинув голову.

Аид неслышно подошел сзади – Кора заметила его присутствие, лишь когда он наклонился, протянул руку и легонько коснулся кончиками пальцев ее щеки:

– Отдыхай.

Он хотел убрать руку и уйти, но Кора села и снова схватила его за рукав:

– Пожалуйста, – она не могла его отпустить, только не сейчас, когда снова почувствовала себя живой. Настоящей. Ей безумно хотелось продлить это ощущение, ведь никто бы не стал прикасаться так бережно к жалкому существу, выращенному из клеток Деметры, чтобы помогать в оранжереях.

Штурман смотрел на нее и, кажется, колебался; Кора перехватила его запястье и прижалась щекой, пытаясь хоть на секунду забыться в этом прикосновении.

– Хорошо, – он мягко убрал руку и принялся стягивать свитер. – Отвернись.

Кора послушно отвернулась, и вскоре штурман залез в ванну, взял в руки душ и начал мыть ей голову. Сначала она боялась пошевелиться, но потом успокоилась и, когда штурман откинулся на спину и потянул ее к себе, легла, прижавшись к его груди и уткнувшись носом в ключицу.

Кора прикрыла глаза, ощущая прикосновения мягкой губки и теплых пальцев, и тихо сказала:

– Простите. Я не хотела… устраивать тут истерики. Извините.

– Все хорошо, – сказал Аид Кронович, снова зарываясь пальцами в ее волосы. – И все же… ты можешь рассказать мне обо всем. Я постараюсь понять, – Кора вздрогнула, и он прижал ее к себе, успокаивая. – Ты хотела умереть, – пояснил он. – Тех причин, которые ты озвучила, явно недостаточно, чтобы желать покончить с собой.

– Я просто… – Кора запнулась. – Я не знаю, как рассказать.

О том, что сегодня она узнала, что каждую календарную весну Деметра выращивает из своих клеток помощницу, загружает ей в голову весь архив знаний о мировой биологии и ботанике (ну и конечно, стандартные знания о мире, которые есть в матрице искусственного сознания) и называет дочерью.

Мужчина, который пришел к Деметре, предположил, что так она реализует свой материнский инстинкт, но сама Деметра уверяла, что это нужно для безопасности – если сразу сказать новорожденному существу о том, кто оно, то оно может повести себя неадекватно, и когда-то, может, в прошлом столетии, один такой озлобленный клон чуть не разрушил оранжерею. Да и потом, если девушка думает, что она – дочь Деметры, и лишилась памяти после короткого трехмесячного анабиоза (как считала и сама Кора), она как-то больше привязана к растениям. Три сезона календарного года она будет холить и лелеять растения, не зная отдыха, а в конце осени, когда наступит период покоя, и растениям уже не будет требоваться такой уход, но зато они будут нуждаться в подкормке, Деметра уговорит дочь тоже заснуть до весны. Но вместо анабиозной капсулы она ляжет в устройство, которое превратит ее тело в питательную массу для растений. К новой календарной весне, когда наступит пора пробуждения, Деметра раздобудет новой питательной массы (Кора не совсем поняла, откуда – наверно, из тех растений, которые тоже отжили свое) и вырастит себе новую дочку – умелую, работящую. Но ее, Коры, больше не будет.

Странный гость тогда спросил, по какой причине Деметра не оставляет дочь на зиму. Возиться потом, выращивать, передавать ей знания… ест Кора, наверно, не так уж и много – как будто корабль не сможет прокормить ее до весны?

Деметра тогда ответила, что не желает привязываться к существу, которое все равно не заменит ей настоящую дочь. К тому же оно проживет недолго – не дольше, чем обычные смертные, а если в геноме закралась ошибка, еще и умрет от какой-то болезни лет через десять, а это совершенно излишний расход биомассы. А если и нет, то начнет стареть, и лет через сорок станет обузой.

«К тому же, они все равно не совсем… настоящие».

Поэтому ей куда проще отправить Кору в переработку, а тот питательный раствор, который получится из ее тела, пустить на подкормку тропических орхидей. Орхидеи, они очень нежные, им нужно много питательных элементов, а дочку к весне можно вырастить новую.

«И что, ты просто укладываешь ее в автоклав, говоришь: “Ты заснешь до весны” – и нажимаешь на кнопку «переработать»?!» – не поверил незнакомец.

«У меня для нее репликатор специальной конструкции», – пояснила тогда Деметра, – «с виду он очень похож на вид на анабиозную капсулу».

«Вообще-то я о моральных аспектах».

«Ну, может, сначала действительно было больно, но потом я привыкла».

– Простите, – тихо сказала Кора. – Я не могу вам сказать. Это касается только меня и Деметры. Не спрашивайте.

– Хорошо, – вздохнул штурман, успокаивающе поглаживая ее по спине. – Но если тебе захочется рассказать…

Он замолчал и снова взял в руки губку. Его прикосновения были уверенными и успокаивающими, и Кора снова расслабилась, положив голову ему на плечо. Она не знала, имеет ли право, будучи искусственно выращенным созданием, наслаждаться теплом горячей ванны и чьих-то объятий, но, кажется, это было лучшим событием в ее короткой жизни.

– Можно я вас укушу? – спросила Кора, и, не дожидаясь ответа, обвила руками шею штурмана и легонечко прикусила тонкую кожу в районе ключицы. Потом принялась кусать шею, и он слегка откинул голову назад.

– Моя хорошая, – в его голосе слышалась тень улыбки, а прикосновения стали более откровенными.

Потом штурман целовал ее – губы, шею, грудь, живот, уверенно и сдержанно одновременно. В ванне стало неудобно, и он взял ее на руки и отнес в соседнюю комнату, на постель. Когда Кора не лежала в горячей воде, ласки ощущались острее, и она наслаждалась каждым прикосновением.

– Кора?.. – голос штурмана был чуть более хриплым, чем обычно. Забавно, он, кажется, еще смог бы остановиться сейчас, одеться и вежливо проводить до каюты Деметры.

И, может, вчера Кора и подумала бы, что не стоит заходить так далеко, лучше подождать «настоящей любви» или еще чего, но не теперь, когда она знала все о себе и о том, что жить ей осталось до первого дня зимы.

Штурман был осторожен, и ей почти не было больно – только вначале. Потом она растворялась в непривычных ощущениях и не думала ни о чем. Было так восхитительно удовлетворить жажду прикосновений, и прижиматься потом к штурману, положив голову ему на плечо, и ощущать, как он укрывает ее мягким пледом.

– Спасибо, теперь мне лучше, – прошептала Кора, проваливаясь в неглубокое забытье.

Утром она попрощалась со штурманом, пожалуй, более скомкано и холодно, чем планировала. Тот собирался на смену и едва кивнул в знак приветствия, но когда она натянула комбинезон и уже планировала откланяться, предложил задержаться на полчаса и выпить с ним кофе.

– Кофе? – Кора знала, что это, но пробовать как-то не доводилось. По-хорошему, ей следовало уйти как можно раньше, но слишком заманчиво было и попробовать этот напиток, и посидеть подольше со штурманом, с тем, для кого она была живой и настоящей. – Никогда не пробовала.

Аид Кронович тихо хмыкнул и повел Кору к портативному синтезатору пищи:

– Никогда не понимал истерик этих любителей натуральной еды, – он загрузил в синтезатор стандартную питательную смесь и открыл меню. – Лично я не в состоянии отличить ни на вид, и на вкус. Состав тоже, по сути, одинаковый.

Синтезатор заработал, и в воздухе разлился божественный аромат. Кора улучила минутку, чтобы разглядеть комнату, в которой они были. Кажется, это была столовая, совмещенная с кухней и кабинетом – справа длинный овальный стол со скатертью и несколько стульев, слева книжный шкаф, как в спальне, настольный компьютер и кресло, а по центру было самое невероятное, что только могла представить себе дочь Деметры.

Окно.

Гигантское окно во всю стену – стекло и сталь по краям, а за ним какие-то тускло мерцающие части их корабля и бескрайняя, бесконечная, невозможная звездная ночь.

– Как красиво, – прошептала Кора, – а вам… вам не страшно? – она развела руками, пытаясь объяснить, почему у Деметры в оранжереях никаких окон нет и в помине, и почему большинство живущих на этом корабле предпочитает иллюзию надежности красоте космоса.

Штурман подошел к ней с чашкой в руках:

– Здесь не опаснее, чем везде. Никто не знает, что будет с нами через сто сорок лет – долетим ли мы до Селии, или корабль погибнет… может быть, даже завтра. Когда летишь от звезды к звезде, глупо думать, что сможешь отгородиться от космоса стеной из металла. Но ладно, тут кофе и бутерброды, попробуй с сахаром и со сливками.

Кора попробовала и с сахаром, и со сливками, и просто черный, горячий и горький. На бутерброд она посмотрела с опаской, но все же взяла. Ела медленно, наслаждаясь вкусом.

– А чем ты обычно завтракаешь? – спохватился штурман. – Может, яичницу или…

Кора пожала плечами:

– Синтезатор в оранжереях сломан, из напитков он выдает только воду, а питательную смесь может давать только в виде овсяной каши. Последние три месяца, – Кора не стала уточнять, что она в принципе существует только три месяца, – я ем овсяную кашу на завтрак, обед и ужин.

– Какой ужас, – пробормотал штурман, насыпая в кофе две ложечки белого свекольного сахара. – Теперь я понял, почему ты хотела покончить с собой.

Кора развеселилась и принялась рассказывать, что, с точки зрения Деметры, еда должна насыщать организм полезными веществами, а не служить источником удовольствий. Питательная смесь со вкусом овсянки в этом плане ничуть не хуже, чем вылепленный из этой смеси бутерброд. А кофе вообще вредит психике.

– Но это неправда, – резюмировала Кора. – На самом деле, психике вредит моя мать.

Аид Кронович пробормотал, что питаться одной овсянкой – это чересчур даже для него, и предложил Коре еще кофе. Она согласилась.

Было так здорово просто сидеть за столом, пить кофе и смотреть на звезды, мерцающие где-то там, в темноте, за стеклом. Коре захотелось, чтобы этот миг длился вечно – ну, или, хотя бы, до первого дня зимы.

Впрочем, теперь Кора знала, что будет делать до первого дня зимы.

Она будет жить.

Каждый миг.