Дочь дракона и юриста 2. Когда вражда возвращается домой.

 «Начиная какое-то дело, начинай его, а не

топчись на месте. Каждый упущенный

день после будешь неделю нагонять»

(Насмешничал дедушка, когда внучка

тянула резину, пообещав делать зарядку)

– Правее. Чуть выше. Чуть ниже, – командовала хозяйка.

Два молодых подмастерья, притащившие очередную порцию спешно изготовленных больших масляных ламп, стояли на лавках и со скучающими рожами двигали их по стене туда-сюда. Поскольку до таких высоких понятий, как дизайн, этот мир ещё не дорос, причуды златовласой капризницы им казались полнейшей качественной дурью.

– Больно близко выходит, – рискнул один из них дать ей совет.

– А тебе не всё равно? – лениво осведомился у приятеля второй.

– Ему всё равно, – подтвердила Мийра, отступая на несколько шагов и оценивая результат. – Отлично. Так и подвешивайте.

– Не слишком светло выходит? – покритиковала её стоявшая рядом Толстая Унка. – Аж глаза режет. В солнечный денёк на дворе и то меньше света. Ты будто с самим солнышком тягаться вздумала.

Мийра оглядела ряды больших масляных светильников, уже развешанных на стенах и столбах: до солнышка им далековато. Тут бы нормально видеть, как ложку до рта доносишь. И не проливать половину её содержимого на скатерть. Нет, в трапезной впервые получалось добиться приемлемого искусственного освещения. Хотя и непривычного для аборигенов, внутри помещений довольствующихся полумраком. Ибо расточительство – с какой стороны не посмотри. В местной атмосфере при высокой гравитации всё сгорало быстро: никакого масла не напасёшься. Та же беда с лучинами, которые на Земле можно встретить лишь в учебниках истории.

За прошедший месяц её переустроечных мытарств Мийра выслушала горы упрёков по поводу разбазаривания средств на возмутительно разорительное освещение трапезной – ни один абориген, это видевший, не позабыл высказаться. Она легко соглашалась: на гомерические заработки со всего этого шика рассчитывать не приходилось. Но её больше интересовало поддержание чистоты на её столах.

А так же возможность обзавестись максимальным количеством благожелательно настроенных солидных горожан. Заводить нужные связи порой выгодней распухающих банковских счетов. А прослыть значительной персоной трудней, чем просто разбогатеть. Она же стремилась именно к первому: занять не последнее место в здешнем социуме. Самостоятельно, а не прикрываясь репутацией отца. В конце концов, Хайдан не вечен. Наступит день, когда именно её личные связи и репутация смогут защитить их с Лютиком. Уповать лишь на страх перед тварной изнанкой глупо: не одна она ею щеголяет – имеются щёголи и пострашней.

– В самый раз, – довольно констатировала Мийра. – Чтобы ты видела из-за стойки каждого, кто будет пачкать стены.

– Ну, увижу. И что? – не унималась Унка.

– Купим тебе хороший лук, – максимально серьёзно ответила хозяйка. – А нему побольше стрел.

– Зачем? – опешила заправила трапезной, отчего её узкие глаза стали похожи на пузатых обожравшихся рыбёшек.

В условиях местной гравитации стрелковое оружие не получило такой признательности, как на Земле. Чтобы подбить стрелой мало-мальски серьёзного зверя, нужна недюжинная силища, воспетая в сказках и былинах, но на практике встречавшаяся крайне редко. Без неё стрела будет лететь недолго, а её убойная сила годиться лишь для изничтожения на полях мелких грызунов. Даже самые сильные мужчины предпочитали не связываться с луками, считая те слишком травмоопасным и бесполезным в серьёзных стычках оружием. Так что предложение Мийры попахивали очередной придурью чокнутой сакризии.

– На концы стрел вместо наконечников прикрепим глиняные шарики с краской,  – продолжала стебаться Мийра, стараясь не улыбаться. – Ты у нас женщина решительная и отважная. А в гневе вообще разрушительная. Как только увидишь, что пачкают стену, сразу пакостнику стрелой в лоб. Чтобы краска всю рожу бесстыжую забрызгала.

Осветители с малярами – которые, наконец-то, заканчивали штукатурить стены – дружно заржали. А Толстая Унка досадливо сплюнула и потопала к стойке, куда Хлура выгружала из корзин очередную порцию только что закупленной утвари. И где Лютрай обновлял второй таз, качаясь в нём и погромыхивая. Мийра привычно зафиксировала взглядом местоположение сына и продолжила наблюдать, как в чистенькую нарядную стену вколачивают крюки для светильников. Потом долго и нудно трудилась над тем, чтобы удержать норовивших смыться осветителей и заставить наметить места для ещё не изготовленных ламп.

– Госпожа! – подлетела к ней одна из подавальщиц.

Число которых удвоили, но Мийра всё равно опасалась, что персонала не хватает. Это сейчас, пока девушкам подавать нечего и некому, их можно задействовать на других работах. А потом уже шалишь: придётся ещё нанимать.

– Закончили? – приветливо улыбнулась она запыхавшейся девушке.

– Неа, – жизнерадостно доложила та. – Не могут. Заспорили они.

– О чём? – удивилась хозяйка, популярно объяснившая, что и как требуется сделать.

– О шоторах ты ничего не сказала, – отважно возразила девушка, для убедительности вытаращив, насколько возможно, узкие глаза северянки. – Одни говорят, что их надо собирать в складки, как здесь, – ткнула она пальчиком в штору на ближайшем окне. – Другие спорят, что ты ничего не сказала, значит, не нужно.

Мийра задумалась – она те шторы в глаза не видела. Какие они?

– Те шторы такие же, как здесь? – задала она уточняющий вопрос.

– Шире на целую ладонь.

– Почему? – машинально уточнила Мийра.

– Потому, как здесь их отмеряла и резала я, – добросовестно отчиталась подавальщица. – А там наверху Мухта. А у неё руки длинней. Она ж здорова, как твиз. Вот и вышло, что там шторы шире, чем здесь. А, если бы я там их мерила да резала, они бы…

– Хорошо, – вздохнув, оборвала Мийра бесполезный поток информации и приказала: – Ступай за мной.

– Вот-вот! Затеяли кучу дел, теперь не поспеваем за всем, что нам тут испоганить норовят, – проводила их Толстая Унка ехидным комментарием, когда неугомонная сакризия промаршировала мимо неё к лестнице, ведущей наверх в номера.  

– И ничего не испоганить! – обиделась на ходу посыльная, которую отрядили на переговоры с хозяйкой. – Они-то шире вышли, а не уже. А раз уже, всегда отрезать можно, что шире.

Мийра тихонько хмыкнула: её забавляло и даже умиляло, как их подавальщицы излагали свои мысли. Такое впечатление, будто им не тринадцать-шестнадцать, а шесть лет. Лютрай лучше них говорит, грамотней. Понятно, что работать на постоялых дворах и в лавках берут незамужних девиц – после шестнадцати их уже отдают в заботливые руки мужей. А до этого они должны приобрести полезные навыки, пообтереться, поумнеть.

Чтобы не создавать проблем из-за разной длины рук – мысленно читала она бесполезные нотации, поднявшись наверх. И застав хлопотливых служанок за горячим спором: собирать им шторы в складки или нет? Вся остальная работа при этом застопорилась, хотя их небольшая гостиница должна открыться со дня на день. И Мийре пришлось заняться простейшим из ещё нерешённых вопросов. Никуда не денешься.

Ближе к вечеру привезли первую партию стульев – с ними явились два мастера-деревщика осмотреть старые столы. Мийре хотелось, чтобы в новой трапезной всё было с иголочки. Но её убедили не разбрасываться обшарпанной, но вполне добротной мебелью: мол, та ещё лет десять прослужит.

– Тогда, – согласилась она, уразумев, что новые столы будут делать до морковкина заговенья, – их боковые подпорки надо хорошенько отшлифовать и покрыть лаком.  

– Зачем? – иронично осведомился тот мастер, что помоложе и понаглей. – Чтобы грязные сапоги об них было приятственно очищать?  

Новый взрыв хохота потряс трапезную. С некоторых пор работать на постоялом дворе Угрюмца стало не только выгодно, но весело. Сакризия за словом в карман не лезла и не злилась, когда в ответ получала ядрёную шутку. Свойская молодка – что ни говори. Для такой приятно делать работу с душой.

– Пускай только попробуют, – пригрозила Мийра будущим клиентам.

– Обязательно попробуют, – хмыкнув, напророчил ей совсем старый мастер, заросший седыми клочковатыми лохмами, как сказочный лешак. – Всю жизнь так делали, а тут вдруг нате вам: получишь по шее, как только ногу задерёшь. Так к тебе, госпожа, и ходить-то не станут. Кому захочется?

– Тебе, – приветливо улыбнувшись, заверила старика Мийра. – Ты, досточтимый мастер, человек солидный, уважаемый. Придёшь ко мне отобедать, а на столе чистая скатерть с хорошей посудой. Вокруг не плюются, не сморкаются, не ругаются, а чинно беседуют такие же солидные люди. И не жрут, что под нос сунут, а едят отменную еду.

– Куда это они? – задумчиво протянул одобрительно кивавший ей мастер, покосившись на маляров, что сделали перерыв.

Но потянулись не к столу, на который подавала еду лично Хлура, а на выход.

– Руки после работы отмыть, – пояснила Мийра, подчеркнув небрежным тоном обыденность процедуры.

– Ты что, не слыхал? – удивился молодой деревщик. – Об этом уже весь город говорит. А иные и себе такую забаву завели.

Забавой он обозвал медные умывальники с соском, что здесь натурально тянули на техническую революцию в вопросах гигиены. Таким ей пришло в голову обзавестись ещё в Мрачном лесу – так достало бегать к реке каждый раз, как пачкались руки. Она заказала медникам целых десять штук – в первую очередь, едва отец благословил дочь крушить свой постоялый двор. Один в собственный дом, один на кухню и восемь штук для общего пользования, которые они с Ункой решили повесить не в трапезной, а снаружи. Под навесом над фасадом справа и слева от входной двери. Благо погоды тут благоприятствуют в любое время года мыться на улице.

К чести здешних специалистов по металлу, те чуть ли не с первых слов поняли, что затеяла сотворить сакризия. И даже предложили использовать под умывальники стандартные медные глубокие миски, больше похожие на пузатые ведёрки, которые они отливали из поколения в поколение. Всех и делов, что слегка выгнуть днище, проделать в нём дыру да присобачить сосок. И спустя всего несколько дней она уже нормально умывалась под чистой проточной водой, а не в лохани с помоями.

Аборигены слыхом не слыхивали о таком чуде, как умывальник с соском: полоскали руки в бадейках с дождевой водой или вытирали о себя. Новшество сначала переняли сами медники, потом те, кто работал над обновлением постоялого двора Угрюмца. А затем его оценили и те из горожан, что приходили к ним в гости. Хотя медные мало, кому по карману, умывальники приноровились клепать из всяких деревянных обрезков – и даже коры – цементируя детали ядрёной смолой. Словом, полезной придумкой пришлая дочь Хайдана прославилась даже больше, чем своей золотой копной на голове, и её зауважали.

– Да, слыхал я, – досадливо отмахнулся старый мастер, вытягивая шею в попытке разглядеть, что за кушанья расставляют на столе для маляров. – Пахнет завлекательно. Хлура умеет брюхо порадовать. Если захочет.

– Захочет, – пообещала Мийра. – Я ей такую утварь прикупила, в какой баланду готовить рука не поднимется.

– Ну, при таких делах, пожалуй, и я приду к тебе брюхо порадовать, – подмигнул старик предприимчивой молодухе.

– Будем рады угодить, – воспользовалась Мийра стандартной формой вежливости, чтобы поставить точку в бесполезной болтовне и перейти к полезной: – Когда привезёте остальные стулья?

– Через пару дней, – пообещал мастер. – Тогда и остаток обещанного выплатишь.

– Зачем ждать? – картинно удивилась она, давая понять, что ценит его репутацию надёжного поставщика. – Если соблаговолишь задержаться, я принесу остальное.

– Неси, – не стал куртуазничать старик, ибо денежку всегда лучше получить раньше, чем позже.

Мийра сгоняла домой за серебром, а когда вернулась, оба деревщика с интересом наблюдали, как жадно лопают маляры стряпню Хлуры: аж за ушами трещит. Старый мастер упрятал серебро в поясной кошель, но прощаться не торопился, пообещав заказчице:

– Обновим тебе и боковины, и столешницы. Лаком покроем, как желаешь. Добрым лаком, а не тем, что слезет через несколько дней. А ты, хозяйка, вели и нам подать чего повкусней. Заодно и стулья опробуем, – подмигнул он молодому коллеге, по привычке отиравшему руки перед обедом о рубаху.

Когда им подали обед, Мийра впервые увидела на лице Хлуры снисходительное удовольствие. Она с гордостью выставляла перед известными в городе мастерами свою стряпню. Дескать, это вам не прежние грубые растрескавшиеся от времени, а прекрасно отшлифованные деревянные тарелки с резными краями, какими пользуются лишь по праздникам. На них не месиво из мяса с овощами – больше походившее на кучи навоза – а всё аккуратно разложено. Молодым помощницам старой консерваторши понравилось составлять композиции из овощей, мяса, рыбы и зелени, как учила сакризия. Отдельно в глубоких мисочках-пиалах был подан салат с дивной заправкой, придуманной хозяйкой: майонезом. Секрет приготовления которого Хлура с помощницами поклялись сохранить любой ценой, дабы за этим лакомством приходили только к ним.

Первые клиенты, прикоснувшиеся к плодам нововведений златовласой дочери Угрюмца, навпечатлялись по уши. И, наконец-то, признали: за подобное удовольствие не жаль переплатить. А ещё прямо тут же посовещались с мастерами-отделочниками и приняли собственное решение: всякую шваль на постоялый двор Хайдана пускать нельзя. Это место для солидных людей, понимающих красоту жизни. О чём и сговорились перетолковать с остальными уважаемыми членами местного социума.

Мийра наблюдала за их прениями, помогая расставлять на законченном стеллаже посуду. И кувшины с вином, привозимым из Неомрачённой стороны: тем, что попроще, и тем, что не каждый себе может позволить.

– Стойку я заказала длинную, – рассказывала она Толстой Унке, – немного шире старой. А под ней тоже полки сделаем.

– И куда я, скажи на милость, бочонки с пивом закатывать стану? – привычно забухтела барменша и администраторша в одном лице.

– Ты никуда, – приготовившись к скандалу, объявила Мийра. – За стойкой поставим пару красоток с шустрыми руками и бойкими язычками.

– Ты меня что же…, – оторопела Унка, едва не выронив из рук кувшин дорогущего вина. – Ты меня гонишь?

– Как раз тебя гонять я больше не хочу, – невозмутимо объяснила хозяйка. – Хочу, чтобы ты всех гоняла, присматривая за порядком. И за прислугой, и за гостями. А, главное, за постояльцами. Ремонт в клоповнике наверху обошёлся недёшево. Не хотелось бы снова его начинать уже через месяц.

– И что ж ты за… такая зараза? – держась за сердце, голосом пребывавшего на смертном одре посетовала Толстая Унка. – Не захочешь, а поверишь, будто нарочно меня прикончить замыслила.

– Замыслила, – честно ответила Мийра, любуясь вылезавшими из орбит глазами женщины, шутить с которой рекомендуется, лишь приготовив пути к отступлению. – Потому что сама следить за порядком не намерена. Тебе ведь уже насплетничали, что я за редкая зверушка?

– Да уж, обрадовали, – вмиг позабыв, что хотела разгневаться, зашарила Унка по трапезной насторожённым взглядом.  

– Представляешь, что будет, если меня разозлят? – постращала её полукровка-оборотень недопустимыми перспективами.

– Да уж, представляю, – поджала губы завзятая критиканша, вспомнив, что держит в руках кувшин и осторожно водружая тот на полку. – Как и умудрилась-то? Особо в наших краях, где заправляют тариконы. Даже твои расчудесные драконы сюда лишь по небу прилетают. А ножками приходить к нам одичалым брезгуют.

– Вот и договорились, – прервала её нотации Мийра, подавая новоиспечённому администратору миску сушёных и солёных, но по-прежнему омерзительных с виду червей к пиву. – Сама понимаешь: я не зря торопилась сделать наш постоялый двор лучшим в городе. И вас торопила. А лучшему заведению нужна грозная уважаемая заправила. Чтобы любому могла дать укорот. Я, конечно, справлюсь, однако, неизвестно в каком виде.

– Да, что ты! – замахала на неё руками Толстая Унка, переходя на шёпот и косясь на митингующих мастеров. – Вы же оборотни все с норовом. Тебе нагрубят, ты и взбесишься. А нам только диграла посреди трапезной и не хватало. Нет уж, – вслух добавила она, приняв для конспирации деловой тон. – Я уж сама распоряжаться стану.

– Вот и славно, – тепло улыбнулась Мийра и оглянулась в поисках сына: – Ты не видела, где…

– Видела, – преисполненным яда голосом съязвила Унка. – На кухню отправился. Там Хлуровы девки кренделя на утро пекут. Раз тут работы пока нету, а ты ещё пяток кухонных помощниц приняла, вот мы и решили чутка подзаработать, – сообщила она хозяйке. – Всё тебе меньше тратиться.

– Понятно, – благодарно кивнула Мийра.

И двинула на кухню, ругая себя последними словами: опять ребёнка прощёлкала! В следующий раз она дощёлкается до киднеппинга: похитят Лютика – никогда себе не простит. А пока ребёнок сидел в углу на мешке с мукой и трескал свежеиспечённые крендельки с сухофруктами. Из тех, что едят слегка подсушенными – большие кренделя с ягодой и мёдом выпекают поутру и употребляют с пылу с жару.

– Пора, – напустив на себя строгий вид, проинформировала она сына, что час настал.

– Совсем ты его замордовала своей наукой, – попрекнула молодую мать многоопытная Хлура. – Не дашь мальцу спокойно полакомиться.

– Ты его скоро так раскормишь, что задница в таз не поместится, – отшутилась Мийра, стаскивая ребёнка с мешка.

Хитрюга Лютик поджал ноги и вцепился в её аристократическую синюю тунику испачканными в муке пальцами. Пришлось брать его на руки – благо железный хребет оборотня-полукровки позволял таскать и не такие тяжести. А вот дорогую тунику следовало поберечь – это наряд не на каждый день. Сегодня пришлось принарядиться из-за похода по мастерским: туда в дешёвой одёжке не явишься – неуважительно выйдет. Народ обидится, решив, что сакризия ими пренебрегает. И почему сразу не переоделась – досадливо поморщилась Мийра, направляясь домой. Купить новую тунику ей, конечно, по средствам, но пустая трата денег, необходимых для другого.

– Не буду заниматься, – между тем, упрямился Лютрай, мотая головой и строя суровые рожицы.

– Ты обещал, – вздохнув, напомнила она.

– Ты тоже обещала, – прокурорским тоном обвинил её ребёнок. – Мы уже вон сколько в лес не ходили. А мне побегать хочется. Я же тебе не пёс, чтобы на цепи сидеть.

Мийра вздохнула. Там, на Земле она очень любила собак, но своей не имела: у дедушки была сильная аллергия на их шерсть. Здесь тоже обзавестись не получалось, хотя постоялый двор охраняли с десяток крупных псов. Принадлежавших к тому же виду животных, что и нойхиры, которых они с мамочкой натравили на похитителей сына вожака Трайтара. Правда, собаки поменьше, но с той же мощной грудной клеткой, более короткими задними лапами и поджарой задницей. Не лохматые, а с короткой коричневой шерстью без всяких полос. Их морды больше походили на привычные Мийре собачьи. Но, верхняя челюсть, лоб, макушка, вся спина и длинный хвост были покрыты роговыми пластинами.

Чем псы превосходили диких сородичей, так это умом. Что при нерушимой верности человеку и отменной выносливости делало их незаменимыми помощниками. Аборигены дорожили своими защитниками: бродячих собак тут не встретишь. И Мийра печалилась по поводу того неистребимого антагонизма, что местные животные испытывали к оборотням: у её сына также никогда не будет собаки. Псы при их появлении глухо ворчали и спешили убраться с дороги. Еду из рук оборотней не принимали – словом, на дух тех не переносили. А жаль. Дети Лютрая избегали, псы тоже: завести друга в городе людей ни единого шанса. Поэтому ей приходилось быть сыну и матерью, и товарищем. Благо хоть её ребёнка не интересовали обычные детские игры.

А вот выбираться, что называется, на природу им следует чаще – напомнила себе невнимательная мамаша, отложив все дела и направившись в дом. Выгуливать тварную изнанку жизненно необходимо – никуда не денешься. Назвался оборотнем – полезай в шкуру. Иначе твоя звериная ипостась взбунтуется и устроит трёпку. Причём не тебе, а любому, кто окажется рядом в неподходящее время. Убийство оборотнем человека не наказуемо, однако и нежелательно: добрые отношения тоже не с потолка берутся. Их веками твои предки устанавливали, живя бок о бок с людьми. Вот и будь добр: хоть разок в несколько дней изволь парить в небесах или гонять по лесам. Даже, если ты городской житель – как они с Лютиком. У которых куча важных дел, тварной изнанке абсолютно неинтересных.

Мийра быстро переоделась в кожаные штаны и такой же длинный жилет, не поддевая под него рубаху. Закрутила волосы в тугой шишак. Набросила на плечи длинную лёгкую накидку, скрывавшую её почти до земли – хорошо хоть под вечер пропала дневная духотища. Лютик, прискакав вслед за мамой из кухни, смотрел на неё влюблёнными глазами ребёнка, которого новая семья ещё ни разу не подводила. Оставалось решить, как добираться до ближайшего леса за городом.

Обычно побегать в лесу они отправлялись под утро: пораньше, пока горожане ещё не пробудились и задались вопросом, куда намылилась изнеженная сакризия? Да ещё с сыном. Да ещё за городские стены. Сложить два и два соседям оборотней труда не составит. Поэтому они проводили в лесу целый день и возвращались обратно уже в потёмках. Но сегодня и самой Мийре, и тем более Лютику не терпелось поскорей залезть в тварную изнанку. Припекло.

– На прогулку? – потягиваясь и почёсывая в боку, осведомился выходивший из спальни Хайдан.

– Да, – посетовала Мийра, обрадовавшись своевременному пробуждению отца. – Засиделись мы. Сам понимаешь.

– Понимаю, – прошлёпав босыми ногами к столу, взял тот кувшин с остатками вина и отхлебнул: – Чего не разбудили?

– Мама не дала, – проворчал Лютрай.

– Ночные прогулки опасное дело, – не одобрил отец их затею. – Уверена, что сумеешь защитить сына?

– Я обещала, – объяснила Мийра, стараясь выглядеть уверенным в себе оборотнем. – Значит, должна суметь.

– Мама сумеет! – дал ребёнок обещание, исполнение которого от него не зависело, глядя на деда с надеждой.

И тот не разочаровал:

– Ступайте к Олуху. Пускай запрягает. Я оденусь и подойду.

Ездовых храглов у родного батюшки не водилось: тот не любил верховую езду. А запрягать тяглового, значит, брать с собой Молчуна: они же не смогут бросить возок на опушке без присмотра.

На скотный двор не шли, а бежали вприпрыжку вокруг постоялого двора, чтобы не светиться в трапезной. Ребёнок волок маму, как на привязи – не хватало ещё хворостиной её подгонять. Олух всё понял без объяснений: только глянул, как вырядилась молодая хозяйка, и тотчас снял со столба хомут с упряжью – видимо, и он уже в курсе насчёт её тварной изнанки. С кухни примчалась Хлопа с двумя плетёнными коробами-ранцами, набитыми разнообразной провизией и бутылками с водой. Сунула Лютику несколько крендельков и ушлёпала, что-то ворча под нос.

Когда Хайдан к ним присоединился, храгл вытягивал возок за ворота постоялого двора. Отец бросил туда связку дротиков, пару копий, три боевых топора, и семейство Угрюмца отправилось на прогулку, удивляя встречных возниц, возвращавшихся в город по причине приближавшейся ночи.

«Когда обещаешь кому-то сделать то, что другие

не умеют, чувствуешь себя всемогущим. А не

сумев, никчемушним. Так что меньше обещай»

(Предостерегал дедушка внучку, когда та

возомнила себя слишком умной)

– Как думаешь: догадаются, почему мы так безбоязненно выезжаем за город вечером? – беспокоилась Мийра, понимая, что и под накидкой с капюшоном полукровка легко узнаваема.

– Пускай догадаются, – на удивление безмятежно прореагировал отец. – Рано или поздно всё равно узнают. Тоже невидаль: полукровка с тварной изнанкой.

– Думаешь, люди не замечают, как псы от тебя шарахаются? – поддержал его Олух. – Да от нашего Лохматыша. Если о чём в городе и гадают, так о вашей породе. А о том, что вы оборотни, давно подозревают.

Как и отец, он вырядился в полный доспех охотника из кожи особой выделки, вываренной в масле – таким и некоторые воины попроще не брезговали. По прочности он уступал железному и был тяжелей, зато и дешевле. Понятно, что в здешнем тёплом влажном климате кожа за два-три года запревала и приходила в негодность. Зато особый доспех, где чередовались слои более тонкой вываренной и сыромятной кожи, имел приличную вязкость. Мийра уже опробовала на таком хвостовые иглы, и те не пробили панцирь даже с близкого расстояния. Не всякие клыки или рога могли похвастать тем же. А самые крупные опасные хищники не отирались вблизи больших городов: выучили, что там им не рады. Так что отец с Олухом снарядились достойно.

На северных воротах удивлённые стражи на всякий случай напомнили Угрюмцу, что при последних лучах солнца они закроют створки и опустят решётку до утра. После чего пропустили их воз, ощупывая мать и сына полукровок понимающими взглядами: дескать, оборотни отправились побегать – как это у них называется. Интересно бы глянуть, что они за птицы, да кто ж позволит? А без позволения – в лесу да ночью – оно уже не так интересно, как быть живым-здоровым.

Мийра слушала в пол уха рассуждения отца с Олухом о тщетности её излишней предосторожности. И удивлялась: неужели они отправились в ночной поход лишь для того, чтобы им с Лютиком представилась возможность выгулять свою тварную изнанку? Ведь отойти от возка не выйдет: нужно храгла от нападения хищников защищать. А не защитишь, сам впряжёшься в возок: не бросать же его. Однако, добравшись до опушки леса и углубившись в него по накатанной дороге, мужчины остановили храгла у огромного загона, огороженного высокими толстыми кольями. Загнали туда недовольного ночной прогулкой недоящера. Привязали у столба рядом с кормушкой и поилкой, которые наполнили из имевшихся тут же сарайчика с колодцем.

– Охотничья застава, – пояснил Хайдан наблюдавшей за ними дочери. – На общие вклады содержим.

Мийра кивнула и обернулась дигралией, тщательно исследуя окружавшие заставу запахи. Рядом – решив, что не запрещённое однозначно разрешено – вытянул шею и крутил головой молодой диграл: помогал матери в поисках опасности.

– Мда, – задумчиво оценил его Олух. – Совсем ещё зелёный.

Лютрай обиделся и погрозил ему одним из хвостов. За что мигом словил от деда оплеуху с нравоучением:

– Ты у меня побалуй тут своими моталками. Нашёл забаву, дурилка чешуйчатая. Человека твоим ядом лишь один раз убить можно. Исправить уже не получится.

Диграл в ответ на отповедь зашипел и тут же вновь схлопотал. Мийра слегка напряглась: как бы тварная изнанка сына не сочла это за нападение и не вздумала защищаться. Однако Лютик отреагировал на воспитательный процесс вполне адекватно: спрятался за могучим телом матери, шикнув на деда ещё пару раз, но тихонько.

– Пойдём что ли, – устраивая на спине короб, поинтересовался Олух.

– Пойдём, – согласился Хайдан, передавая ему копьё и топор.

Они вооружились, стянули створки ворот заставы и неспешно направились по одной из уходящих вглубь леса тропинок.

Луны светили, облака деликатно огибали их, не застя свет полуночникам вроде них. Мийра топала за отцом и Олухом, пустив вперёд сына. Пока в обозримом пространстве никого кроме разнообразной шантрапы: мелких хищников, вышедших на охоту. Но те же нойхиры отнюдь не опасаются приходить ночами к человеческим поселениям. Особенно к городам: чем больше людей, тем больше среди них идиотов, отправлявшихся в лес на поиски приключений. А идиот от мудреца не отличается даже вкусом мозгов – только их содержанием, что для пищеварения не актуально.

Стволы здешних деревьев – в отличие от грибных – не в три обхвата, а почти вдвое тоньше. И где-то на четверть ниже. Их кроны походили на шляпки сыроежек или груздей, обломки отсохших – по мере роста дерева – нижних веток торчали во все стороны. Что не раз спасало людей, нарвавшихся на хищников: по таким стволам при известной сноровке можно забраться наверх и отсидеться. На что Мийра, в случае чего, и рассчитывала, обдумывая возможные неприятности. Отец с Олухом успеют залезть на дерево – проблема лишь с ребёнком: как бы тот не заартачился, испугавшись за мать, и не ринулся ей помогать. Будь он простым мальчишкой, дед бы его уволок силой. А вот диграла-самца – пускай совсем молодого – им на дерево не затащить даже вдвоём. Не говоря уже про опасность случайно пораниться о его ядовитые хвостовые шипы.

Они вышли на обширную поляну, окружённую деревьями, как гигантским щербатым частоколом: те росли плотнее грибных, и застили обзор. Но, то, что не усмотрели глаза дигралии, обладавшие ночным зрением, учуял её бесподобный нос. Мийра на несколько секунд выскочила из тварной изнанки и протараторила:

– Шнейги. Большая стая. Быстро наверх.

Вновь обернулась зверем и первое, что увидала рядом с собой, конечно же, сына. Издала грозную трель – Лютрай даже ухом не повёл, нетерпеливо зашипев на деда. Тот, к счастью, не стал устраивать сцен: понимал, что на земле станет обузой, лишив детей манёвра. Они с Олухом полезли на соседние деревья, тяжело подтягивая себя на толстые обломки ветвей. Мийра потянула носом воздух и удивилась: стая шнейгов, кажется, разделилась – отнюдь не звериная повадка. Хищники атакуют сплошной лавой, а тут налицо человеческая стратегия.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заподозрить тот же манёвр, какой они проделали с Мамочкой, выручая Лютика: зверей на них гнали разумные существа. И, само собой, не люди. Мийра пригнула шею, заглядывая в глаза встопорщившегося сына. Тот покосился на мать, развёл руки. Вытягивая их, описал полукруг и сомкнул перед собой: он тоже понял, что шнейги разделились и пытаются их окружить. Она хлопнула себя по груди: держись рядом. Ребёнок кивнул, шумно втягивая носом воздух. И в тот же миг на освещённой лунами противоположной опушке показались первые шнейги.

Хищники одного вида с тариконами, но почти вдвое меньше. С короткой светло-коричневой шерстью, испятнанной от лопаток передних ног до кончиков задних светлыми полосками, напоминавшими тигриные. В остальном всё, как у тариконов: мощная грудная клетка, длинная толстая шея, плавно переходившая в массивную голову с длинной широкой мордой и сокрушительными челюстями. Иными крепкие кости и трудно пробиваемые шкуры местных животных не одолеть. А человеку такими челюстями конечности отрывают.

Несмотря на численное преимущество, шнейги замешкались на опушке, наткнувшись на пару оборотней-дигралов, о которых носы загодя предупредили, но лёгкой победы никто не обещал. Возбуждённые звери принялись бестолково тыкаться друг в друга, ожидая сигнала вожака. Справа на опушку вылетели ещё несколько шнейгов – совсем близко от дигралов. Те самые, кому предназначалось зайти им в тыл.

Мийра испустила воинственную трель, и они с Лютраем дружно бросились на пятёрку еле успевших затормозить врагов. Одновременно выбросили вперёд с размаху по паре хвостов. Все пятеро взвыли дурным голосом, резко отпрянув и упав на задницы. А затем принялись яростно возить мордами по земле, норовя избавиться от впившихся в носы и глаза тонких шипов. Яд начинал действовать мгновенно, а масса тела шнейга не настолько велика, чтобы продержаться достаточно долго и успеть добраться до обидчика.

Вопли отравленных подстегнули передовой отряд, вожак хрипло взвизгнул и бросил стаю в атаку. Неизвестно, чем бы кончилось дело – даже отец и Олух, бросая с деревьев дротики, вряд ли бы решили дело в их пользу. Но тут на поляну с двух сторон вымахнули гигантские тёмные туши с гривами на вытянутых шеях. И хотя гравитация не позволяла набирать значительную скорость, их тяжкий, будто замедленный бег производил ужасающее впечатление.

Всего-то по два тарикона с каждой стороны, но стая шнейгов смешалась, тормозя и неловко разворачиваясь. Однако, не рассыпаясь в разные стороны. Тариконы врезались в только-только стронувшуюся с места массу тел натуральными танками, подминая поверженных на землю неудачливых охотников.

– Твизы! – прокричал мешковато сползавший с дерева отец.

Вижу – машинально откликнулось сознание Мийры, тварная изнанка которой увлекала в погоню за врагом: рвать, кромсать, крушить кости! Всего-то на миг отвлеклась на внутреннюю борьбу, а Лютик уже нёсся в бой, целиком отдавшись на волю звериной сущности оборотня. Мийра успела пробежать за ним лишь несколько шагов, когда один из твизов притормозил на опушке, прежде чем скрыться за деревьями. Грузно развернулся и встретил сопляка-диграла ужасающим клокочущим рёвом – бедный ребёнок от неожиданности аж на брюхо уселся, согнув шею и бестолково замахав руками. Все три хвоста оболтуса рефлекторно метнулись вперёд, выстреливая шипы.

Тарикон, явно ожидая чего-то подобного, успел отвернуть голову – его несокрушимой шкуре иглы мальчишки, что шарики пинг-понга, врезавшиеся в стену. Он раздражённо рявкнул на придурка, вновь разворачиваясь к лесу. И скрылся за деревьями, спеша догнать товарищей, преследовавших недобитых шнейгов.

Лишь один тарикон не принял участие в добивании неудачников. Чёрный с приметной пегой гривой, где между тёмными прядями затесались две светло-серые. Он прошёлся вдоль опушки, завернув башку в сторону удалявшейся погони. Затем медленно повернулся к семейке отважных и потрусил к ним. Мийра машинально выступила вперёд, стараясь оттеснить сына за спину. Лютрай обиженно крякнул, но артачиться не стал: подчинился. Хайдан подошёл к дочери и встал рядом, опустив руку на её выгнувшуюся в сторону тарикона шею:

– Не горячись. Страк тебе вроде не угроза.

Это он? Ну, так просто замечательно, что следопыту достался такая легко опознаваемая тварная изнанка: два светлых мазка на тёмном фоне – довольно констатировала Мийра. Эту отметину она теперь среди целой стаи разглядит. Этот манипулятор не подкрадётся незамеченным, притворяясь кем-то другим.

Страк, между тем, неспешно притрусил ближе, остановился и демонстративно прошёлся по дигралии взглядом: от макушки до когтей на ногах. Громко фыркнул – позёр несчастный – и выпрыгнул из тварной изнанки. Вновь подчёркнуто насмешливо осмотрел грозную хищницу и прокомментировал неподражаемо тупую затею уникального семейства прогуляться в ночном лесу практически в одиночку:

– Хайдан, я тебя не узнаю. Видимо, глупость твоей драгоценной дочурки заразна.

– Что поделать? – невозмутимо отозвался отец. – Бегать-то им не запретишь. Чтобы на людей, взбесясь, не кидались. А днями моя красавица трудится, не покладая рук.

Казалось бы, всё сказано: добавить нечего. Но тут папуля выдал такое, что от удивления Мийра попятилась:

– Замуж-то её ни один твиз не позовёт. Даже самый завалящий. Кому она такая рогатая нужна? Сакризы тем более на неё не прельстятся. Придётся самой себе на хлеб зарабатывать. Или ты всё-таки рискнёшь? – добавил Хайдан в нарочито удручённый тон изрядную порцию яда. – Что-то ты больно часто вокруг моей девочки увиваешься. Неужто влюбился? Тогда чего время тянешь? Сватайся.

Страк хмыкнул и покачал головой, смешливо щурясь на папашу, дочь которого будет крайне затруднительно сплавить замуж:

– Угрюмец, где я так перед тобой провинился, что ты решился мне отомстить? Мы вроде спокойно ходили друг мимо друга, на мягких лапах.

Мийра не собиралась и дальше терпеливо сносить их стёб. Вернула себе человечье обличье с даром членораздельной речи и сухо осведомилась:

– Страк, тебе не пора присоединиться к остальным?

– Ровно так же, как тебе начать думать головой, – не поскупился тот на отлуп.

– Что ты имеешь в виду?

– На что ты рассчитывала, притащившись в лес ночью? – пояснил свою мысль следопыт. – Ещё и отца с Олухом притащила.

– Ну-ну! – предупредил его Хайдан, чтобы оборотень не кидался на его девочку. – Никто меня никуда не тащил.

– Да? – иронично усмехнулся Страк. – Что-то не припомню за тобой прежде подобной глупости: самому торопиться в пасть хищника.

И тут Мийру накрыло: какая же она идиотка! Возомнила о себе бог весть что, уверилась в несокрушимости своей дигралии – ни разу не усомнилась, что сможет защитить семью. А её уверенность передалась и отцу с Олухом. Раз их деточка так отважно безоглядно шляется по ночам, видать, знает, что делает. Всё-таки оборотень. Иначе два поживших и выживших опытных мужика ни за что бы не согласились на такое безумство. Ещё и сына чуть не угробила.

– Вижу: поняла, – без капли сочувствия прокомментировал Страк прочитанное на лице растерявшейся приунывшей дуры.

– Знаешь, – промямлила она в безотчётном желании хоть как-то оправдаться, – наши прежние прогулки были спокойными. Мы вообще никого не встретили. А там, где я выросла, вообще свободно бродят вокруг поместья или города по ночам. Хищников лишь в больших лесах встретишь. Так близко они к поселениям не подходят.

– Но, своего диграла ты встретила, – напомнил Страк. – И явно не на дремучей окраине Неомрачённых земель.

– Сама удивилась, как он туда забрёл, – вспомнила Мийра счастливый момент обретения тварной изнанки.

Хайдан пожалел дочку и решил поприжать её критика:

– Чего ты из неё душу тянешь? Поняла она всё. А чего ты хочешь? – нахмурился он, начиная сердиться. – Это вас отцы с дядьями ещё сыкунами принимаются всему учить. С малолетства по лесам за собой таскают. А она в поместье под жёстким приглядом выросла. Не для такой жизни, – ткнул он пальцем в своего внучка.

Задранная задница Лютика торчала в паре десятков метров от препиравшихся взрослых – шея согнулась до земли, голова прыгала по ней мячиком. Верней, билась о землю, ибо торчавший в пасти недоросля диграла мелкий хищник не желал отдавать жизнь без всякой пользы для себя и глупого мальчишки-оборотня, который даже сожрать его не способен. Убивает, можно сказать, потехи ради, а у пойманного страдальца семеро по лавкам. Он-то не ради забавы охотится: ему семью кормить.

– М-да, – разочарованно оценил Хайдан баловство внука, но с боевого настроя не сбился: – Она же сакризия, её растили на продажу выгодному жениху, – не стал он смягчать истинную правду, напирая на внимательно слушавшего твиза. – Почти всю её жизнь. А тут на неё столько разом навалилось: мать отравили, тот, кого считала отцом, оказался злодеем, задумавшим её убить. Бежать пришлось. Полгода в Мрачном лесу прозябать. И выжила, между прочим, – ткнул он пальцем в грудь Страка. – И вашего мальчонку выручила. Ну, не рассчитала своих сил, не поняла до конца, куда попала. Пообещала себе, будто защитит нас, и не справилась. Так что, казнить её за это? Насмешками травить?

– Отец, не надо, – заметив, что он уже начинает злиться, и неизвестно чем это закончится, попросила Мийра.

В очередной раз покосилась на сына, упоённо роющего землю в поисках чего-то страшно необходимого. Судя по зелёной сопле, свесившейся с кончика его носа, в неутомимого изыскателя плюнула ядовитая землеройка. И ребёнок требовал сатисфакции, пытаясь дорыться до отважной ядоплюйки, обычно проживавшей в целом клубке вырытых ею тоннелей. Вреда полученная доза яда не могла причинить даже подростку-дигралу: на его носу такая броня, что лопатой не убьёшь. Если, конечно, не заплюнуть внутрь ноздри. Землеройке это не удалось… Но обидно же! Какая-то мелочь пузатая, и такая наглость.

– Он прав, – невозмутимо согласился Страк. – Я слишком строго тебя судил и сказал лишнее. А ты действительно молодец, – с виду искренно похвалил он обмишурившуюся сакризию.

– Ну, молодец-то она так себе, – завернул отец на сто восемьдесят. – Учить ещё и учить. Ты вот болтаешься вокруг да около, – упрекнул он твиза, – взял бы да поучил мою девочку. Она ж вам теперь не чужая. Вроде как тоже соплеменница.

– Это да, – непререкаемым тоном подтвердил Страк и пояснил: – Потому и присматриваем за твоей дочкой. И не для того, чтобы отнять сына, – с нажимом объявил он Мийре. – Угомонись уже. Трайтар не станет его забирать.

– А что там с племенем Вук? – тотчас отреагировал Хайдан на животрепещущую тему. – Они-то обвинение в преступлении Вуксаты запросто не стерпят. Как бы моему Лохматышу не навредили. Да и дочери: она своего сына до конца защищать станет, – предупредил отец одного из влиятельных, авторитетных членов племени Тра.

Дескать, пускай обнародует там, у себя позицию так же не последнего человека в городе Тарух. Войну оборотням горожане, конечно, не объявят. Но сторониться начнут: а то сегодня одного обидели, завтра ещё десяток прижмут – к чему это приведёт? К беспределу? Нет, так дела не делаются. Богатства копить оборотни умеют, а вот создавать их у получеловеков кишка тонка. Без обычных людей они, по сути, ничто. Буду бегать по лесам, донашивая последние штаны, а новых-то и не сошьют. Пускай их бабы и сошьют, но тоже последней иглой, изготовить которую будет некому. Как и станок, на котором сукно для штанов соткут. Так что сила силой, а мастерство вместе с тварной изнанкой на тебя не сваливается.

– Вожак Вуконтар объявил, что берёт Лютрая под свою защиту, – неожиданно поделился Страк оглушительной новостью. – Тот, кто тронет мальчишку, станет его кровником.

– И ты молчал?! – всполошилась Мийра.

Моментально рассвирепев: так бы и двинула беспринципному махинатору по его наглой роже! Это же не пустяк – это снимает с души кучу страхов, от которых она за месяц чертовски устала. И слово, данное вожаком племени вовсе не пустой звук – не предвыборная ложь ради красного словца. За нарушение подобных обетов могут не только из вожаков турнуть, но и глотку порвать, объявив клятвопреступника кровником. При этом никто из его соплеменников не затупится – могут и сами прикончить, чтобы стаю не позорил.

– Новость Трайтару сегодня вечером принесли, – укорил её следопыт за горячность и поспешность выводов. – Когда я вас навестил, вы уже бегать отправились. Пришлось догонять.

В отличие от замордованной матери деду печально знаменитого внука многообещающая новость успокоения не принесла. Он мрачно зыркнул на доброго вестника и проворчал:

– А дочери своей он укорот дать не хочет? Чтобы та, куда не надо не шастала и нам не докучала. А то ведь сцепятся девки, – покосился он многозначительно на свою необычную и травмоопасную дочь.

– Сцепитесь? – с театральным изумлением воззрился на обвиняемую следопыт.

– Хватит! – вырвалось у Мийры.

Её окрик принял на свой счёт не только твиз, но и диграл. Вскинул голову и непонимающе выпучился на маму: дескать, зачем хватит, когда битва ещё не выиграна и враг не повержен? Мужики дружно хмыкнули, но у женщины, которую запугивают со всех сторон все, кому не лень, даже потешная мордаха сына умиления не вызвала. Она уставилась на следопыта подчёркнуто требовательным взглядом – кажется, тот не вполне уразумел, до какой степени её задёргали и твизы, и собственная паранойя. Нет уж, пускай немедленно, не сходя с места, гарантирует, что Вуксата больше на километр не подойдёт к её ребёнку.

– А кто вас баб знает? – пожав плечами, небрежно отказался Страк выдавать какие-то не зависящие от него гарантии. – Вуконтар приказал дочери спокойно дожидаться, пока мы со всем не разберёмся. Но Трайтар поспешил, объявив, что она его предала. А раз он вожак, значит, и всё племя Тра. Думаю, поэтому она и мечется. Нормальное желание оправдаться, если не виновата.

– Или такое же нормальное желание запугать тех, кто может её погубить одним словом, – не приняла Мийра его предложения обратить всё в пресловутое житейское дело. – А ещё лучше устранить.

Страк уставился на Хайдана с демонстративно озабоченным видом – вперемешку с нескрываемой иронией:

– За здоровьем детей нужно следить.

– Намекаешь, будто моя дочка на головушку слаба? – преспокойно уточнил отец

– Намекаю, что присмотреть бы за ней надо, – отнюдь не пошутил Страк.

– Домой пора, – не сводя глаз с хлопотливого диграла, дорывшегося уже почти до центра планеты, проворчал Олух.

Ребёнок услыхал его, вытащил из ямы выгвазданную в земле голову и недовольно трелькнул.

– Почирикай мне ещё, – флегматично отругал его Молчун.

– Нагулялся? – строго спросил у внука дед.

Диграл энергично замотал головой: не-не-не!

– Нагулялся, – констатировал Хайдан и скомандовал дочери: – Давай, оборачивайся, да пойдём потихоньку. Нужно до рассвета домой попасть.

На Страка он больше внимания не обращал. Топал вперевалку рядом с уныло телепавшимся дигралом и что-то ему втолковывал. Мийра шла следом, но к их разговору не прислушивалась. Косилась время от времени на крадущегося рядом тарикона с приметными светлыми пятнами в гриве. Тот провожал беспокойное семейство – и, возможно, не он один. И всё больше возбуждал её любопытство: Влад или не Влад?

Умный, ироничный, словами легко жонглирует, норовя загнать впросак – это, как раз, он. Его трудно обескуражить или навязать ему свою инициативу – тем более он. На фоне простоватых соплеменников выглядит чересчур… продвинутым, что ли. Больше похожим на неё. Понятно, что воображение искусный подлец: вечно исподтишка навевает уверенность в несбыточном. Ты о чём-то взасос мечтаешь? Да-да-да – бросается уверять воображение, будто ты это уже практически имеешь. Только в нужную сторону повернись, нужную руку за этим протяни – и будет тебе счастье. Ты абсолютно не знаешь, но твёрдо уверен, что всё нужное подвернётся само.

Обычным горожанам до назначенного срока ни за что бы ни открыли, но перед твизом створка ворот распахнулась безо всяких требований. Ещё и не дотопали до неё, а уже пожалуйста. Оборотни старались не щеголять тварной изнанкой в городе: их не боялись, но на нервы жуткие зверские рожи и огромные туши действовали. Поэтому в ворота вошли, как и полагается, пять человек. Олух усадил сонно моргавшего Лютика на плечи – тот приник щекой к макушке опекуна и тотчас задремал. Хайдан погрузился в глубокие размышления, рассеянно уставившись на дорогу под ногами. А Страк воспользовался случаем и придержал Мийру за локоть, предлагая поотстать.

Она остановилась, но тут же предупредила:

– Насчёт ночных прогулок я всё усвоила, и больше ошибки не совершу. Насчёт Вуксаты никаких увещеваний я пока принять не в силах. Потому что её никто не звал, никто с разоблачениями не лез, но она пришла ко мне. Тот, кто знает, что невиновен, так себя не ведёт.

– А ты знаешь, как ведут себя все на свете невиновные? – иронично переспросил Страк. – И с лёгкостью отличаешь их от виноватых? Умеешь читать в душах?

– Нет, но…, – заспорила, было Мийра.

– Так я и думал, – туманно изрёк следопыт.

 И свернул в переулок, не попрощавшись.

Так я и думала – возликовала она – он точно Влад! Это его манера высмеивать. Как бы ему намекнуть, что она его вычислила? Если сам Влад не торопиться признаться, значит, так надо? Ну, почему всё так сложно?!

«Не превращай ожидание праздника во что-то

сказочное или наоборот в каторгу. Иначе

устанешь и пропустишь сам праздник»

(Философствовал дедушка, видя, как внучка

превращает ёлку в гору игрушечного хлама)

– Ну, попробуем, – пробормотала Мийра, огибая угол стола.

Остановилась, привычно раздвинула ноги, принимая стойку: ноги должны принять на себя всю нагрузку тела, чтобы не нагружать руку, на которую упирается кий. Нагнулась, утвердив распяленные пальцы левой руки на столе для обычного свободного удара весом кия. Ощутила, как правая даже в чужом теле машинально воспроизвела свободный хват – ему Мирка училась дольше всего, норовя сжать тяжёлый тогда для неё кий покрепче. Ей было двенадцать, когда дедушка впервые привёл внучку в бильярдную, где слыл маститым игроком. Она хоть и вытянулась за лето, всё там было для неё велико: и стол, и кий, и мечта стать, как дедушка.

Древесина местных деревьев была гораздо плотней и твёрже земной, поэтому кий традиционных размеров значительно тяжелей. Но тело отличалось изрядной крепостью костей с мышцами, и его вес не показался таким уж непривычным. Основной хват приходится на большой и указательный пальцы – Мийра отвела кий назад, поочерёдно раскрывая пальцы: мизинец, безымянный, средний. Не теряя указательным и большим контакта с кием, дабы не пострадала точность удара. Сделала несколько подготовительных маховых движения, целясь в выбранное место на шаре и ловя полузабытое ощущение концентрации на ударе. Произвела свой первый на этой планете удар, разбивая пирамиду.

Выпрямилась, ожидая, когда шары остановятся, выбрала тот, что послужит битком для следующего удара. Честно говоря, не ждала, что сразу же закатит шар в лузу: и давно не играла, и всё не так, как должно быть. Но у неё получилось. Несколько секунд Мийра не разгибалась, словно шар мог выскочить назад, и его придётся ловить, как драпавшего от лисы зайца. Однако шар не выскочил, она разогнулась, а стоявший неподалёку отец глубокомысленно изрёк:

– Изрядно. Винюсь: твоя затея удалась. За такой забавой к нам потянутся.

– Вскоре их силком от плярда не оттащишь, – авторитетно поддакнул Олух, крутя в руках кий.

И разглядывая обычную палку с таким вниманием, словно это сложнейшее автоматическое оружие с массой примочек.

– А ну-ка, попробуем, – стаскивая жилет, воодушевлённо пробухтел отец. – Показывай, – приказал он дочери, – как ты это делаешь?

И Мийра поняла, как опростоволосилась: не стоило устраивать демонстрацию посреди рабочего дня, когда дел невпроворот. Игровые помещения в бывшей квартирке папы они за десять последних дней с грехом пополам оборудовали. В гостиной впритык встали два стола, ещё один в большой спальне. В маленькую или кладовку, как не старайся, не втиснешь и одного – там она задумала поставить карточный стол. Правда, ей знакомы всего три игры: классический «дурак», взяточная «тысяча» и «техасский холдем» – самый простой вид покера.  Но, аборигены, освоив новое развлечение, обязательно придумают что-нибудь своё: не дурней землян.

Трапезную решили открыть завтра: в выходной после рабочей трёхдневки. Мийра понятия не имела, сколько земных часов длится день на этой планете, и сколько земных дней один год. Но трёх дней аборигенам хватало, чтобы уработаться до седьмого пота и устроить отдых. Несмотря на усталость, с непременными развлечениями, не отличавшими разнообразием: минимум подвижных затей, но максимальная потребность в общении. Традиция ходить в гости была, пожалуй, базовой: каждый выходной они перемещались из дома в дом по кругу, принося с собой незатейливую домашнюю стряпню. И болтали, болтали, болтали. Хотя в рабочие дни из них порой слова не вытянешь.

Водилась у них и религия с неимоверный числом богов на каждый чих. Имелись храмы: небольшие с минимальным количеством жрецов, отправлявших бесчисленные культы. Но в храмы аборигены захаживали только по нужде: поднести приношение, дабы задобрить бога и попросить о чём-то насущном. И главное: поболтать с терпеливыми жрецами «за жизнь». Расширить, так сказать, круг обыденного общения, дабы разбавить скуку. Так что любое новое развлечение, не требующее больших затрат энергии, обречено на успех. К примеру, футбол их точно не заинтересует – бокс тем паче. А вокруг бильярдного стола бегать и прыгать не требуется – это для них самое то.

Словом, у Мийры ещё куча забот, а она всё-таки не утерпела: опробовала своё нововведение. Не потому, что соскучилась по бильярду – её захлестнула волна воспоминаний о дедушке. И… о Владе. Потому что впервые встретила его, будучи ещё абитуриенткой – они с дедом тогда как раз сменили бильярдную, перебравшись в новую, только открывшуюся. Там она Самойлова и увидела, сразу обратив внимание на своеобразного красавца со свободными, даже чуть развязными манерами баловня судьбы.

Нельзя сказать, будто тотчас влюбилась, но её зацепило. И не отпускает до сих пор. Не зря боялась, что разлука с ним отравит вожделенную эмиграцию в другой мир – так оно и вышло. Правда, полгода в Мрачном лесу почти не вспоминала: не до того было. Зато сейчас мысли о Владе одолевали всё чаще: здесь он или не здесь? А, если по-прежнему там, чем занимается? С кем? Помнит ли её? Хотелось бы, чтобы хоть иногда…

Обучение отца с Олухом самому простому свободному удару затянулось. Что и следовало ожидать. Въевшаяся в менталитет аборигенов осторожность, диктующая потребность, как можно, крепче за всё цепляться, никак не позволяла поставить им удар. Наконец, оставив их тренироваться самостоятельно, молодая хозяйка обновлённого постоялого двора вырвалась в трапезную, чтобы проверить, как заканчивается подготовка.

За новой стойкой возвышались две местные красотки придирчиво выбранные Толстой Ункой из почти четырёх десятков соискательниц. Лица важные, словно их готовили в космонавты. Ещё с десяток девушек сновали по залу, доводя до ума столы: стелили скатерти, расставляли медные чашки-пиалки с солью и прочими молотыми приправами. Узнав, что полоумная хозяйка распорядилась закупить их и оставить без присмотра на столах, Унка разверещалась, как несущаяся на пожар машина МЧС. Пришлось вмешаться самому Хайдану и защитить дочь от расправы.

Мийра объяснила, в чём заключается хитрость этого шага: приходящим сюда состоятельным горожанам, блюдущим свою репутацию, просто невозможно так беззастенчиво воровать. Те на виду, и поступки их тоже. Если узнают, что кто-то из них ворует на постоялом двор, тыкать пальцами станут во всех без разбора. А поскольку они постоянно слоняются из дома в дом, обязательно найдут, кто вор. Такому человеку не позавидуешь: его больше ни в один приличный дом не впустят.

Отец согласился с доводами дочери и посоветовал своему администратору поменьше вопить и почаще слушать, что ей говорит хозяйка. Унка надулась, и уже пару дней не разговаривала со старым приятелем-работодателем. Что не мешало ей преспокойно общаться с виновницей их ссоры в привычной доброжелательной манере.

– Ты выглядишь, как царская жена, – польстила ей Мийра, делая восхищённые глазки.

– Ещё бы, – горделиво задрала нос Унка, расправляя новый длинный красный фартук с большими карманами.

Стащить который с любой местной женщины трудней, чем содрать с неё кожу. Здесь фартуки не были спецодеждой – скорей, фетишем. Таким же, как для мужиков жилетки – иной раз прямо на голое тело. Едва мелкая козявка вставала на подгибавшиеся ножки и делала первые шаги, ей тотчас повязывали первый фартучек. В гардеробе каждой аборигенки они имелись на все случаи жизни: для готовки, для уборки, для работы в огороде на крыше, для похода в храм, в гости, в лавку и так далее – всего не перечесть. Это платье  местная уважающая себя дама могла не менять неделями – фартуки переподвязывались по десятку раз на дню.  

Фартук Толстой Унги был повязан поверх широкой юбки в красно-жёлто-коричневую клетку. Эту ткань Мийра скупила оптом у торговца с Теневой стороны и попросила привезти ещё. Клетчатыми были юбки у всего персонала, скатерти на столах, полотенца у рукомойников перед входом в трапезную и шторы на окнах. Последние с шикарной драпировкой, какой тут прежде не видывали, а теперь принялись обзаводиться все состоятельные дома.

– Вы хорошее вино закупили? – придирчиво уточнила Мийра.

Ибо принимать посетителей в роскошном месте и поить всякой дрянью, считай, угробить всю затею.

– Самое лучшее, – похвасталась Толстая Унка, оправляя пышные воланы на горловине рубахи.

Ещё одна новинка от хозяйки. Пышное украшение, не потребовавшее больших затрат денег и трудов, прошло контроль даже у прижимистого администратора нового гостинично ресторанного комплекса. А выглядело очень эффектно – во всяком случае, в глазах непритязательных аборигенок. Так что попутно Мийра превращалась ещё и в законодательницу моды. Разведка донесла, что в городе уже появились первые гордые обладательницы воланов.

– А приправ у Хлуры в достатке? – продолжила допытываться она, зная, что этим товаром приезжие торговцы не богаты.

– В достатке, – удивлённо уставилась на неё Унка, пытаясь понять, отчего дочь Угрюмца так мандражирует. – И отдельно сговорились привезти в следующий раз побольше. Ты чего такая дёрганная? Небось не одна за дело радеешь. Мы уж расстарались, поверь. Всё, что ты понапридумала, сделали, ничего не пропустили. Даже комнаты для постояльцев обставлять начали. Две уже завтра отдадим в наём на целый год: у меня ещё с утра уговор был с неоместами. Даже задаток оставили. Я их наверх проводила, показала, как у нас там чисто да ладно. Они довольными ушли.

– Как думаешь, – решила поделиться Мийра своими тревогами, – твизы завтра явятся?

– Обязательно, – торжествующе возвестила Толстая Унка. – До них тоже слухи дошли о нашем обзаведении. Серебра у них имеется непереводно, а в такой-то красоте, – демонстративно повела она рукой, – всякому хочется отдохнуть. А уж на твой плярд они мухами слетаться станут.

– Тот-то и оно, – сокрушённо вздохнула затейница, погнавшаяся за деньгами, а догнавшая кучу проблем. – Боюсь, что твизы начнут к нам постоянно таскаться, а простых людей вытеснят. Не хотела бы я…  

– Ну, ты спохватилась! – всплеснула руками Унка, недоумённо уставившись на капризницу. – Понятно было, что так и случится. Мы ж так и подумали, что ты для оборотней стараешься. Они любят, чтобы для них всё наилучшее.

Только высказалась, как двери трапезной распахнулись, и через порог переступили пятеро твизов – причём, не юнцы, а солидные мужи. Остановились, оглядывая шикарный зал, о чём-то перемолвились и направились вглубь помещения к столу у окна. Мийра чуть в голос не заорала, что они закрыты. Но Толстая Унка моментально учуяла, что у хозяйки сейчас сорвёт крышу: беспардонно отпихнула её и поплыла к гостям белой лебёдушкой с азиатскими глазами и клетчатой гузкой.

Твизы степенно рассаживались на стульях, то и дело косясь на сакризию. Мийра вышла из ступора и хотела, было, смыться. Но подлая Унка завопила на всю трапезную:

– Госпожа! Тут тебя спрашивают!

Что оставалось делать? Как не крути да не перекручивай, твизы всерьёз опекают приёмную мать сына вождя Трайтара: не просто следят да вынюхивают, а защищают. Да и что они могут вынюхать такого, чего не известно всему городу? О том, что она полукровка? Что беглая? Что сакризы её наверняка ищут, дабы свернуть гадине шею? Нет, их, конечно, интересует, что сакризия намерена предъявить племени Вук. Только вот прошёл целый месяц, однако не предъявила. Вообще в их сторону не смотрит. Ни с кем о них не заговаривает в целях сбора информации. Короче, много шума из ничего. И почти весь он шумит в её собственной башке.

– Чем могу услужить? – с приветливой невозмутимостью осведомилась Мийра, подойдя к столу.

– Не присядешь с нами? – столь же невозмутимо предложил один из твизов, указав на шестой свободный стул.

Самый крупный из оборотней с самой богатой шевелюрой и широкими скулами. И самыми – при столь грозной внешности – добрыми, почти человеческими глазами. Что сразу же породило симпатию к этому представителю вражеского лагеря.

– Благодарю за лестное предложение, но меня ждёт работа, – вежливо отказалась хозяйка заведения.

– Никогда не слыхал, чтобы сакризии работали, – усмехнувшись, подкусил её другой твиз.

– А я не слыхала, чтобы твизы кого-то силком втягивали в свои развлечения, – одарив его милейшей улыбкой, всё-таки не удержалась от колкости Мийра.

– Мы и не собирались, – примирительно пробасил великан, сверля её изучающим взглядом.

– За что я вам сердечно благодарна, – ещё ласковей улыбнулась Мийра и от души пожелала: – Надеюсь, вам понравится то, что мы теперь подаём на стол.

– А что там у тебя за новое развлечение? – не дал ей закончить разворот на сто восемьдесят третий твиз.

– Безделица, – бросила она через плечо, увернувшись от подлетевшей подавальщицы.

Луноликая красотка, пышную грудь которой плотно облегала белая рубаха с воланами на груди, задорно усмехнулась и медовым голоском пропела:

– Что господам угодно?

А её госпожа поспешила покинуть трапезную. Прошла через бильярдную, где отец с Олухом спорили: кто из них больше страдает косоглазием и криворукостью. Затем через новую кухню и вошла в свою захламлённую, неустроенную гостиную. Подошла к столу, присела, приподнимая край скатерти, и мягко поинтересовалась:

– Тебе не кажется, что ты стал ещё трусливей меня?

– И ничего не трусливей, – пробубнил под нос Лютрай.

Он лежал на животе и выводил каракули на листе изжёванной бумаги. Четвёртый день кряду. Сразу после того, как они повторили ночную прогулку, на которой встретили стаю нойхиров, получивших очередную взбучку от тариконов. Мийра ни на миг не поверила, будто сына напугали нойхиры: хищники опасные, стайные, однако и осторожные, не бросавшиеся на всё, что движется. Хотя Лютик и пытался приврать на их счёт нечто невразумительное. Нет, среди тариконов – была абсолютно уверена она – малыш разглядел кого-то знакомого. Того, с кем видеться не желал – может, и опасался.

Давить на него не хотелось – хотя от беспокойства прямо-таки раздирало желание прижать партизана к стенке. Приходилось изворачиваться в попытке поймать вредину за язык.

– Я занят, – недовольно отрезал Лютрай, вновь уткнувшись носом в лист бумаги. – Амихретику считаю.

– Вообще-то, – возразила Мийра, – нормальные люди занимаются арифметикой не под столом, а на столе.

– А я ненормальный, – поморщился ребёнок, делая вид, будто страшно занят крайне важным делом. – Я оборотень.

– Может, пора поговорить? – вздохнув, в который уже раз попросила тревожившаяся мать. – Ты же понимаешь, что дальше так жить нельзя. Ты как-то меня попрекнул, что оборотни не цепные псы. А сам залез сюда, как мышка в норку, и бросил меня в одиночестве разбираться с делами.

– Я не бросал, – виновато засопел ребёнок и тут же нашёлся: – Тебе дед поможет.

– Твой дед торчит у плярдного стола, – пожаловалась Мийра. – Я показала им с Олухом, как загонять шары в лузы. И что-то мне подсказывает: они там до вечера проторчат. А у нас гости.

– Твизы? – набычившись, тотчас догадался полукровка.

– Да, и я не хочу с ними разговаривать.

– Они тебя обидели? – всполошился Лютик, бросил грифель и выполз из-под стола.

– Не обидели, – притянув сына к себе, заверила она. – Зачем им это нужно? Ты же знаешь: таких гостей принято приветствовать кому-то из хозяев постоялого двора. Не хочешь взять эту обязанность на себя? – дунув в его насупленные бровки, жалобно попросила мама.

– Придётся, – строгим тоном взрослого мужчины и защитника проворчал ребёнок.

Поднялся на ноги и решительно потопал на выход. Мийра не была уверена, что поступает правильно: хотела же ограничить его общение с родичами. Её переубедил отец, и она решила: будь, что будет. И вправду: не станешь же прятаться от твизов вечно, живя с ними бок о бок. Придётся как-то выстраивать отношения – размышляла она, следуя за сыном.

– Погоди-ка, – поманил дочку кием Хайдан, когда та проходила мимо него.

Мийра проводила взглядом решительно переступившего порог трапезной сына и вопросительно уставилась на отца. Тот убрал ей за ухо выбившуюся прядь и негромко сообщил:

– Ты хотела знать, отчего он поселился под столом? Олух его разговорил. Среди тех тариконов, что спасли нас от шнейгов, был один самой тёмной масти. Чернущий от носа до кончика хвоста. Не приметила его среди прочих тариконов?

– Не разглядывала, – призналась она.

– Он ещё осадил Лютрая, когда тот развоевался и вздумал броситься вслед за шнейгами.

– Помню.

– Это был вожак Трайтар. Малыш его не сразу узнал в потёмках да с горяча. А, как отец на него рыкнул, так и понял, кто перед ним. Вот и боится теперь, что Трайтар за ним придёт.

– Думаешь: придёт? – похолодело у неё в животе и пыхнуло жаром в голове.

Нет, ну, вот так и знала! Не заберёт он, не заберёт – а сам оказался рядом в самый опасный момент. Не из-за стычки со шнейгами – они с Лютиком оказались в лесу в полной власти вожака Трайтара. Да ещё в такой момент, когда он мог обвинить приёмную мать сына в небрежении: мол, его обвиняла, что сына не защитил, а сама?

Отец притянул к себе дочь, обнял за плечи и почти прошептал в ухо:

– Пока Трайтар не разберётся с похищением, не захочет возвращать сына на Теневую сторону. Там его проще убить. Здесь на нейтральной земле оборотни убивать остерегаются. Клятва у них такая нерушимая. Даже самые паскудные из них на такое не решаются. Потому как на такого головореза ополчатся все твизы без разбора. А на его племя свалится великий позор.

– А потом? – хмуро уточнила Мийра, ничуть не обрадовавшись временной передышке. – Когда они там между собой разберутся.

– И потом Трайтар не станет силой забирать твоего сына, – уверенно заключил отец, поглаживая её по плечу твёрдой, как доска, ладонью. – А вот давить на тебя попытается. Но, ты у меня девица неподатливая, – усмехнувшись, оценил он таланты дочери, выросшей среди сакризов, что прослыли в народе изрядными сволочами.

Какой бы хорошей девочкой она не была, порода есть порода. И следы полученного с рождения воспитания половой тряпкой не затрёшь. Мало того, что сакризия, ещё и дигралия. Обычных представительниц своего племени оборотни, конечно, берегли, но равными себе не считали. Она же им под стать – хоть и порода тварной изнанки не та. И с этим считались нешутейно: Мийра была на особом положении.

– Ладно, – приободрилась она. – Пойду на кухню, спрошу у Хлуры: не нужно ли ей чего-нибудь? Хочу, чтобы завтра всё прошло отлично.

– Отлично? – иронично переспросил Хайдан, переглянувшись с Олухом. – Куда уж лучше? У меня иной раз такое чувство, будто ты к нам царей зазывать надумала.

– Да, ну вас, – отмахнулась она.

И направилась на кухню. Но обстоятельного разговора не получилось: Хлура попёрла хозяйку прочь, требуя, чтобы та не путалась под ногами. Мийра хмыкнула и вышла во двор пройтись. «Пройтиться» у них было некуда: от ворот ограды до входной двери пяток шагов. А за ворота как-то не тянуло – да, и куда? Заняться – впервые за месяц – было нечем. Невольная бездельница огляделась и спохватилась: как это нечем? Да у неё же новая затея пробуксовывает – самое время взяться за неё.

И начерно промерить кусок территории слева между зданием и оградой. Справа он был пошире – потому его и отвели под навесы для храглов и склады. А вот с противоположной стороны завалили всякой всячиной: вроде и нужной в хозяйстве, но лишь время от времени. Мийра уже велела расчистить досадный хламник, сложив ту самую «всячину» в простенок между постоялым двором и домом. Оставалось измерить территорию под пристройку для дополнительных бильярдных столов. Да и количество комнат для постояльцев на втором этаже следовало увеличить.

Едва успела прошагать участок вдоль и поперёк, как перед ней нарисовался Страк. С интересом пронаблюдал, как она делает последние шаги вдоль ограды прямо к нему, шевеля губами и сосредоточенно морща лоб. Посторонился, когда златовласая сакризия, в теории получившая хорошее воспитание, раздражённо шикнула на него и прошагала мимо. Опёрся спиной о каменную ограду, зацепился большими пальцами за пояс – что для местного широкоплечего и широкогрудого населения примерно то же, что и для землянина сложить руки на груди. Мийра спиной чувствовала его насмешливый взгляд, от души желая развернуться и от всего сердца выплеснуть всё, что накипело.

Однако, досчитав шаги и развернувшись, она всего лишь сдержанно улыбнулась и вежливо осведомилась:

– Ты случайно не влюбился?

– Влюбился, – поделился своей радостью Страк и добавил: – Не в тебя.

– А тебе не кажется, что меня ты навещаешь чаще, чем возлюбленную? – не удержалась от иронии чересчур языкатая аристократка, подходя к оборотню.

Уже почти уверившись, что это Влад, она приняла заявление о какой-то его возлюбленной за стёб. Или попытку тщательней скрыть от неё своё инопланетное происхождение. Мийра уже приняла окончательное решение не лезть к нему с прямыми вопросами. Если не признаётся, значит, действительно пока не может. То ли для него это опасно, то ли для неё – в любом случае и вправду не стоит. Но, однажды…

– Нет, её чаще, – преспокойно отмёл Страк нелепые, с его точки зрения, подозрения и попытался, в свою очередь, обескуражить её: – А тебе не кажется, что ты создаёшь нам ненужные проблемы?

– Чем же?

– Своим молчанием о том, что знаешь о похищении мальчишки. Ещё и ему запретила с нами говорить.

Мийра театрально удивилась, подошла к окну и заглянула в трапезную. Лютрай сидел на коленях великана, приглашавшего её за свой стол, и заливисто смеялся. Его собеседники о чём-то гулко спорили – с противоположного конца трапезной слов было не разобрать. Но тёплая дружеская обстановка налицо – не подкопаешься. Она поманила к себе Страка. Тот подошёл, увидел в трапезной весёлую компанию и всем лицом изобразил вопрос: ну, и что ты этим хотела сказать?

– Они разговаривают, – терпеливо пояснила Мийра. – А я не торчу у них над душой и не слежу за тем, что могут наговорить моему сыну.

– Но, тебе это не нравится, – попрекнул её твиз.

– Это нравится Лютраю, – усмехнулась она.

– Зачем ты заперла сына и не выпускаешь его из дома? – прямо-таки сразили её следующим невероятным вопросом.

– Я? – на миг опешила Мийра. – Заперла? Кто тебе сказал?

– Он не выходил из дома несколько дней, – уклонился Страк от прямого ответа.

– Да, он сидел под столом, – начала злиться мать проблемного ребёнка. – И не желал вылезать.  Получилось вытащить его только сегодня. Жалобной просьбой взять на себя материнские тяготы по общению с его родичами.

– Для тебя это в тягость? – спросили у неё за спиной. 

Таким холодным почти угрожающим тоном, что не хотелось оборачиваться. Она и не стала – лишь голову повернула, так же холодно подтвердив:

– Я не чувствую душевного расположения сойтись с вами поближе.