Дочь моего друга

Арина

— Господи, зачем я так напилась? — стонет Рита, наклонившись над унитазом и придерживая рукой волосы.

— Тебе потом должно стать лучше, — остаюсь стоять у дверей ванной.

Я не уверена на сто процентов, но так сказал Богдан, Риткин парень. Это он позвал меня в номер и попросил помочь привести ее в чувство.

— Пусть прорыгается. Будет знать как нажираться.

Почему именно меня? Наверное, потому что я единственная из всех на этой вечеринке трезвая как стекло. Полбокала шампанского за вечер — даже у моего отца не повернулся бы язык сказать, что я злоупотребляю алкоголем.

Обычно я и вовсе обхожусь чем-то вроде сока, но сегодня особенный день. Мне исполнилось девятнадцать. И вместо того, чтобы его праздновать, я сижу в ванной с рыгающей Риткой. Как любит говорить мой отчим, превратности судьбы.

Это не моя вечеринка, меня одногруппники позвали на тусу, и я согласилась. Это лучше, чем сидеть одной в пустом доме с прислугой и охраной.

Отец уехал в Барселону с очередной любовницей, а о том, что у меня день рождения, он просто забыл...

— Мама меня убьет, — продолжает стонать Рита, заполняя паузы.

Мама Риты работает в прокуратуре, так что все может быть. Но это не лучший вариант моральной поддержки, приходится напрячься.

— Такое с каждым может случиться, — выдаю дипломатичную отговорку.

Я должна быть дипломатичной. Убеждать Ритку, что она выпила не так много, не позволяет совесть. Столько «Зомби», сколько она в себя влила, свалят с ног любого парня весом до сто килограммов. А Ритка худая, хоть и высокая.

Но и читать морали человеку, которого выворачивает над унитазом, не самое благородное занятие. И не самое благодарное. А вообще, у нее есть парень, пусть он ей преподает.

Кто-то снаружи ломится в ванную.

— Арина, Рита, откройте!

Узнаю голос Богдана.

— Впустить? — спрашиваю у Риты. Богдан, не дожидаясь разрешения, просовывает голову в дверной проем.

Ритка трясет головой, не поднимая ее от унитаза.

— Ммм...

— Обойдешься, — налегаю на дверь, закрываю ее перед носом у парня и щелкаю замком.

Поворачиваюсь к Рите, она уже успела сменить унитаз на умывальник. Плещет в лицо водой, шумно отфыркиваясь. Поднимает голову и с ужасом разглядывает себя в зеркале.

— Какой же пиздец!

— Зато в себя пришла, — успокаиваю. — Заканчивай умываться, будем заново краситься.

Протягиваю полотенце, Ритка поливается водой, затем тщательно промакивает лицо.

Открываю сумку, достаю кушон и палетку теней. Пятнадцать минут, и из зеркала на нас смотрит уже почти вменяемая Маргарита.

Правда платье у нее измятое и в темных мокрых разводах, как будто им мыли полы. Но на мой взгляд это мелочи.

— В машине высохнешь, — беру Ритку под руку и вывожу из ванной.

Богдан ждет под дверью. Увидев нас, подскакивает и забирает у меня Ритку.

— Спасибо, Арин! Топай, Ритуля, топай, нас машина ждет, — он ведет девушку к выходу, та послушно идет за ним.

— Я сумку забыла, — хлопаю себя по бедрам, — идите, я вас догоню.

 Возвращаюсь в ванную. Забираю сумку, приглаживаю перед зеркалом растрепавшиеся волосы. Выхожу из ванной и замечаю, что становится непривычно тихо. Только что все обсуждали что-то, спорили а то вдруг разом замолчали и одновременно на меня смотрят.

Между лопатками пробегает холодок, но стараюсь не подать виду. Иду по направлению к выходу, и внезапно слышу звук закрывающейся двери. Тихо щелкает дверной замок, и я чуть не влетаю в Руслана Исмаилова, сына депутата нашего горсовета. Он старшекурсник, то ли с третьего курса, то ли с четвертого.

Руслан загораживает проход, руки заложены за спину.

— Куда ты так бежишь, Арина? — он пьяно скалится, и я невольно отступаю.

Обвожу взглядом присутствующих парней — в номере уже почти никого. Когда мы пришли, здесь было человек двадцать. А сейчас осталось пятеро, из них мы знакомы только с Пашкой, он мой одногруппник. Еще Руслана я знаю в лицо, остальные мне не знакомы.

— Я иду домой, — с силой вцепляюсь в ремешки сумки, стараюсь говорить негромко, чтобы голос меня не выдал. Не скатился в истерику.

Потому что мне очень страшно. Почему я не попросила Богдана меня подождать? И почему сразу не забрала сумку?

— Пропусти, мне нужно идти, — голос предательски дрожит, — я спешу.

— А ты не спеши, — Руслан шагает ко мне, пошатывается, и я понимаю, что он сильно пьян. — Давай выпьем, мы с тобой сегодня еще не пили.

— Поспешишь людей насмешишь, — ржет у окна незнакомый парень. — А ты красотка, Аринка.

— Спасибо, мне пора, — пробую обойти Исмаилова, но он достаточно резво делает шаг в сторону и снова нависает надо мной.

— Уйдешь, когда я отпущу. Будешь послушной девочкой? — он как будто меня не слышит.

Сжимаю руки в кулаки, ногти до боли впиваются в ладони. Мне хочется забиться в истерике, но они только этого и ждут. Я читала, что насильникам надо до последнего демонстрировать спокойствие и пробовать договориться.

Они же не преступники, не маньяки, наши родители все между собой знакомы. Мы живем в одном городе, учимся в одно универе. Я не могу поверить в то что происходит!

— Арина хочет остаться, просто боится, что все узнают, — говорит Пашка, подходя ближе. И я внутренне поражаюсь, как могут меняться люди.

Тихий и предупредительный Пашка сейчас совсем на себя не похож. Глаза шарят по мне жадным взглядом, губы растягиваются в пьяной, похотливой улыбке.

— Ты не бойся, — Руслан протягивает руку и накручивает на палец локон, — мы никому не скажем.

Отшатываюсь, его рука как бы невзначай скользит вниз и задевает грудь. Меня передергивает, а его взгляд загорается опасным огнем.

— Ты такая сладкая конфетка, хочется поскорее снять обертку.

И я срываюсь.

— Мне плевать на то, чего тебе хочется, — практически выплевываю ему в лицо, не скрывая брезгливого отвращения, и снова шагаю к двери. Но Руслан подходит практически вплотную. Приходится отступить, чтобы не упереться носом в его ключицы, выступающие над воротом черной футболки.

— Руслан, — делаю последнюю попытку, — пропусти меня, пожалуйста.

Но он отрицательно качает головой, продолжая нагло ухмыляться.

— Ты нам спасибо должна сказать, — вмешивается Паша, — ты же до сих пор целка. Над тобой уже весь универ ржет.

Трое парней, которые до этого стояли неподвижно, начинают приближаться, заходя за спину.

— Чего это тебя до сих пор никто не вскрыл? — осклабляется один из них. — Дефективная, что ли?

— Она нас ждала, Мирон, — ржет второй. — Горячая девочка, ей одного мало.

Они берут меня в кольцо, и я резко разворачиваюсь, выставляя вперед сумку.

— Не трогайте меня, слышите? Не смейте! — и больше не выдерживаю, говорю почти умоляюще, глотая слезы: — Мальчики, пожалуйста, отпустите меня, я никому не скажу.

— Ты и так не скажешь, — тихо ухмыляется Исмаилов, слишком резко для пьяного ступает мне за спину и зажимает рот широкой потной ладонью.

Второй рукой он прижимает меня спиной к себе, меня окутывает тошнотворным облаком алкоголя, и изнутри накатывает рвотный позыв.

Я дергаюсь и извиваюсь в руках Исмаилова, но он только сильнее зажимает мне рот.

— Дыши носом, сука, — шипит он мне в ухо, — тренируйся заглатывать. Сегодня твоему рту придется поработать.

— Арина, — слышу над ухом дрожащий от нетерпения голос Паши, — ты все равно просто так отсюда не уйдешь. Так зачем портить ночь и себе, и нам? Расслабься, давай нормально потрахаемся. Хочешь, я буду первым? Я постараюсь чтоб не больно. Давай Руслан сейчас тебя отпустит, и мы пойдем в спальню. Будешь упираться, тебе же хуже будет. Исмаилов тебя порвет, если первым вскроет.

С ненавистью смотрю в его полные похоти глаза и поворачиваю голову в сторону.

— Куда, — Исмаилов рывком поворачивает обратно. — А ты заткнись, я буду первым. Она меня надолго запомнит. Держите ее.

Я изо всех сил пробую отбиваться, извиваюсь всем телом, но бесполезно. Паша крепко держит меня за одну руку, кто-то из парней за другую, а Руслан закрывает ручищей рот. Они толкают меня к спальне, но я отчаянно упираюсь ногами и торможу об пол.

— Заебала, сучка, — вскрикивает Исмаилов, когда я изворачиваюсь и пробую ударить его коленом в пах. — Пацаны, берите ее за ноги.

Мои ноги отрываются от пола. Пробую брыкаться, но снова без толку, только туфли теряю. Меня вносят в спальню. Вижу над собой ослепительно белый потолок, а в голове пульсирует одна мысль.

Это все не по-настоящему. Это не может происходить наяву. Я сплю, мне снится ужасный кошмар. Я сейчас проснусь, и все закончится.

— Платье снимай, пока я ее держу, — говорит Руслан кому-то из подельников. Они отпускают мои руки, и я вцепляюсь в закрывающую мне рот ладонь.

Несколькими часами ранее

Я ни за что бы сюда не пришла, если бы отец не уехал. Я так мечтала о настоящем празднике! Не каждый день исполняется девятнадцать лет.

Но разве я могла подумать, что он забудет о моем дне рождении?

Раньше, когда родители жили вместе, я свой день рождения просто обожала. Вечером родители старались уложить меня пораньше. Они нетерпеливо переглядывались, тайно улыбались, и я точно знаю, что тогда они еще любили друг друга.

Я делала вид, что сплю, а затем выбиралась из своей комнаты и на цыпочках подкрадывалась к гостиной. Папа с мамой надували шарики, потом папа развешивал на карнизе для шторы выпуклые бумажные буквы.

«С днем рождения!» — и вокруг шарики. Мама ему подавала, а он цеплял. Родители смеялись, перешептывались, а затем начинали целоваться. И я тогда уходила, мне не хотелось за ними подглядывать.

Но все изменилось, когда папа стал зарабатывать деньги. Подарки стали дороже, надувные шарики сменились на заказные гелиевые шары. Бумажные буквы пропали, когда мы переезжали с квартиры в особняк. А может их выбросила домработница.

Семейные праздники переместились в рестораны. Отец стал чаще отсутствовать, а когда возвращался, они долго скандалили с мамой. Я уже тогда понимала, что папа ей изменяет. И мама начала пить.

Родители развелись. У папы менялись любовницы, наши с ним встречи свелись к дежурным воскресным обедам.

Нет, он не отказывался от меня, всегда был рад видеть. Но еще я чувствовала тайное облегчение, когда в конце дня начинала собираться домой. А еще он ни разу не предложил мне остаться.

Мама поначалу очень тяжело переживала измены отца. После развода родителей мы с ней съехали из особняка в квартиру, которую папа нам купил.

Мама напивалась до беспамятства. Однажды она чуть не устроила пожар — поставила варить мне суп, а сама уснула. Кухня была вся в дыму, я забилась в угол и в страхе позвонила отцу.

Он приехал с пожарными, они вынесли дверь. Маму после того случая отец лишил родительский прав и отправил лечиться. А меня определил в школу-пансион для девочек в Англии, откуда я вернулась только в этом году.

Отец не жалел для меня никаких денег. Иностранные языки, уроки музыки и танцев, школа верховой езды. На каникулы он забирал меня из пансиона, и мы ездили отдыхать. Но ни разу мы не поехали вдвоем. С нами всегда была какая-нибудь его подружка, и постепенно я перестала хотеть получить отца в безраздельное пользование.

А еще я заставила себя забыть, как счастливы мы были втроем, когда у нас не было столько денег.

С мамой отношения постепенно наладились. Она излечилась от алкогольной зависимости, у нее появился друг, за которого она после вышла замуж. Мой отчим немного со странностями, но маму любит. Они живут на Бали, исповедуют вегетарианство и учатся любить мир.

Я периодически их навещаю, но Бали это не то место, где я хотела бы надолго остаться.

После школы я планировала продолжить образование в Англии, но у отца появились проблемы со здоровьем. Он ни о чем не просил, я сама захотела приехать. Второй раз папа так и не женился, а подружки все куда-то подевались.

Вскоре отцу стало лучше, я поступила в столичный университет, и мы дружно жили вдвоем. Пока он не выздоровел окончательно. 

Снова стал пропадать на работе, задерживаться по вечерам и лгать. Выдумывать, оправдываться, пряча глаза.

— Пап. Перестань, я все знаю, — заявила я ему после очередного загула.

— Ариш, дочка, ты не думай, это так, для здоровья, — начал он, но я перебила.

— Если я тебе мешаю, ты скажи. Я уеду.

Папа принялся убеждать меня, что я его единственная любимая дочка. А все остальное это проходящее.

— Я хочу получить от жизни максимум, меня это заряжает энергией. Ты же хочешь, чтобы у тебя был молодой и красивый отец, не так ли, детка?

Я хотела сказать, что мне нужен отец, который будет рядом. Но он излучал такую удовлетворенность от жизни, в нем было бушевало столько энергии, что я не могла не согласиться. Это лучше, чем видеть его на больничной койке, утыканным трубками.

Что за таинственное «это», которое его заряжает, папа деликатно предпочитал умолчать. Но я и сама прекрасно поняла несмотря на то, что выросла в закрытом пансионе. Мне чуть ли не в первый день соседка по комнате рассказала, откуда берутся дети. С фотками и пояснениями.

Я нигде не получила столько информации о сексе, сколько в закрытой школе-пансионе для девочек. Несмотря на это, свой девятнадцатый день рождения я встречаю девственницей. 

Арина

Целый день я в нарядном платье и с макияжем прослонялась из одного конца особняка в другой.

До последнего ждала, что отец позвонит. Придумывала отговорки, искала оправдания. И когда в тишине дома заиграла мелодия вызова, схватила телефон, даже не глядя на экран.

— Да, пап, — крикнула в микрофон, но из динамика заговорил не отец, а моя одногруппница Натка.

— Привет, Арин, ты вечером что делаешь?

— Прости, Нат, я думала, это отец звонит, — стушевалась я, но она похоже не заметила.

— Так как насчет вечера? Занята?

— Не знаю еще, — я пожала плечами, глядя на свое отражение в зеркале. — А ты что хотела?

— Сегодня туса в «Револьвере», Лена только что позвонила, она пойти не сможет. Есть один пригласительный, пойдешь с нами?

— Что за «Револьвер»? — спросила скорее, чтобы выиграть время. Какая разница, в каком клубе проходит вечеринка, если они мне все на одно лицо?

— Отель «Саксон» знаешь? Это там.

— А кто будет?

— Все свои, — засмеялась Натка, — проверенные люди, не бойся. Никого из посторонних не будет, только наш круг.

«Наш» круг это те, у кого карманные деньги, которые выделяют родители, начинаются от нескольких сотен долларов в день.

Доходы моего отца сделали меня своей для местной студенческой элиты, но не могу сказать, что это делает меня счастливее. Потому что они для меня чужие, и я сто раз предпочла бы провести свой день рождения с отцом и даже с его любовницей, чем со своими новыми друзьями.

 Но отец так и не позвонил, и ближе к вечеру я сдалась и сама набрала Натку.

— Твое приглашение остается в силе, Нат? Тогда сбрось геолокацию, я скоро буду.

«Револьвер» ничем не выделялся из сотен похожих клубов, и вскоре я начала жалеть, что пришла. Пропущенных звонков на телефоне не было, но я всерьез жалела, что утром сдержалась и не поддалась порыву самой написать отцу.

У него бизнес, дел, как он любит выражаться, по горло. И в Барселоне тоже. Папа никогда не умел отдыхать на всю катушку. Даже в отпуске он умудряется налаживать контакты, которые можно с выгодой использовать для бизнеса.

Значит, надо было самой написать «Поздравляю с днем рождения дочки!»

Представила, как бы он расстроился, а потом начал извиняться и засыпать меня смешными картинками и видео о старческих склерозах.

Только сама расстроилась.

Решила, что еще не поздно. Но сколько ни набирала, отец был вне зоне действия сети. Раньше надо было звонить, мало ли куда он завеялся со своей новой подругой.

Обстановка становилась все более развязной и бесцеремонной. Я вышла на танцпол с Наткой и другими девочками, и сзади сразу же пристроился незнакомый парень.

Он прижался со спины, положил руки на бедра, и я почувствовала, как в мои ягодицы уперлась мощная чужая эрекция.

С возмущением сбросила руки, а Вика заливисто засмеялась.

— Ну, Арин, ну что ты такая дикая, потанцуй с Артемом. От одного танца целка твоя не лопнет, не переживай.

Краска бросилась в лицо, ладони вспотели. Я никому не говорила, что девственница, это мое личное дело. Отошла с танцпола и достала телефон, чтобы вызвать такси.

Смотрела на экран и не заметила как врезалась в парня, который держал в руке коктейль.

— Ой! — растерянно вскинулась, когда полбокала выплеснулось мне на платье. И подняла голову. — Прости, я тебя не видела...

Передо мной с растерянным видом стоял одногруппник Паша. В одной руке он держал полупустой бокал, второй придерживал за локоть меня. А я расстроенно осматривала расползающееся по подолу платья пятно.

— Как же я домой доеду? — нос щипало, глаза слезились. Паша оглянулся по сторонам, крепче сжал руку на локте и скомандовал:

— Туда.

— Что? — уставилась непонимающе. — Куда ты меня ведешь?

— Пойдем, Арин. Мы с парнями в отеле сняли комнату. Ну чтобы можно было всю ночь протусить. Сама знаешь, может кому-то поспать приломит, ну или знакомство подвернется удачное...

Он многозначительно выделил слово «знакомство», но я никак не отреагировала. У каждого свои представления о знакомствах, не хватало мне еще читать морали одногруппнику.

Он вывел меня к лифтам, и я с сомнением посмотрела на пустующий холл. Остановилась и попыталась высвободить локоть.

— Может, я лучше в туалете застираю?

— И поедешь в мокром платье в такси? Пойдем, — Паша перехватил вторую руку и практически втолкнул меня в лифт, — застираешь платье и просушишь феном. А потом я сам вызову тебе такси.

Номер был забит битком. Привычная сцена вечеринок, похожих друг на друга как две капли воды.

В кресле в углу парочка целовалась громко и с причмокиванием. Оба уже были достаточно хорошо разогреты, следующим этапом — кровать или ванная комната. Половину стола занимал кальян и несколько начатых бутылок алкоголя.

— Ванная свободна? — громко спросил Паша, как бы между прочим обнимая меня руками.

Ответа ожидаемо не было, и я прошла в ванную. Паша проскользнул следом за мной.

— Давай помогу снять, — он взялся за подол и начал тянуть вверх, оголяя ноги.

— Ты что, — отбросила его руки, — мне не надо помогать. Я сама справлюсь.

— Арин, я правда хотел...

— Не надо, — ответила жестче и повернулась спиной. В зеркале отразился потяжелевший взгляд. Но я не собиралась тут надолго оставаться, я только замою пятно и высушу платье. — Паш, выйди пожалуйста.

Он кивнул, оттолкнулся от стены и вышел. Я бросилась к двери и закрыла дверь на задвижку. Замыла водой пятно, не снимая платья, отжала ткань и включила фен.

Досуха сушить не стала, оставила чуть влажным. Главное побыстрее добраться домой.

— Арина, Арин, открой, — заколотили в дверь, — Ритке плохо. Быстрее пока она весь номер не обрыгала.

Я открыла дверь, и внутрь ввалился парень, на котором с полузакрытыми глазами повисла моя одногруппница Ритка.

Сейчас

Пробую оторвать закрывающую рот ладонь, но безуспешно.

Меня вносят в спальню и бросают на заправленную кровать. Гладкое атласное покрывало холодит кожу, но меня и без того бьет озноб, а спина вся мокрая от липкого холодного пота. Лоб тоже в испарине, но я не могу его вытереть.

Мою голову крепко держит парень, которого приятели назвали Мироном. Он локтем зажимает мой подбородок, и я вижу перед собой только белый потолок люксового номера.

Идеально ровный потолок, с которого равнодушно взирает светодиодная люстра с подвесными элементами.

Сколько бы я отдала, чтобы очутиться сейчас дома, пусть даже одна, без папы! Лучше бы я заказала в ресторане еду и включила сериал. Зачем я послушала Натку и пошла в этот проклятый клуб? И почему я не уехала домой, когда Паша залил меня коктейлем?

Слезы градом катятся по лицу, перетекая на руки Мирона, который вряд ли их замечает.

Я продолжаю дергаться и извиваться, меня за щиколотки крепко вдавливают в кровать.

— В стороны разведите, — хриплым голосом командует Руслан, рывком задирая платье.

Руки тянут меня за щиколотки, мои ноги раздвигаются в стороны. Руслан подцепляет перемычку белья и шарит холодными пальцами между складками.

Меня передергивает от страха и отвращения. Исмаилов пробует вставить внутрь большой палец, и я громко мычу, царапая ладонь, зажимающую рот.

— Сухая. Смазка есть у кого? — поворачивается он к остальным.

— Плюнешь, и будет тебе смазка, — отвечает ему неприятный голос.

Руки Исмаилова шарят по моим бедрам, разрывают белье и отбрасывают в сторону. При этом другие руки гладят мои ноги, протискиваются между мной и кроватью и мнут ягодицы. Я пробую выгнуться, извернуться, но щиколотки зажаты как в тиски.

С плеч сползают бретели, чья-то рука пробирается под бюстгальтер и мнет грудь. Это больно и унизительно.

Мне уже кажется, что со мной в одной комнате не люди, а руки. Многорукое чудовище, шарящее по моему телу. Оно громко дышит над моим ухом, и если прицелиться...

Наощупь шарю рукой в воздухе, натыкаюсь на мягкую плоть и запускаю в нее ногти.

— Сука! — раздается над головой истошный вопль. — Она мне лицо изуродовала!

Меня дергают за запястье с такой силой, что чуть не вырывают из сустава руку.

— Не ной, Мирон, — резко осаживает его Исмаилов, — подумаешь, царапина.

— Я не буду ее держать, — тянет Мирон плаксиво, — пусть кто-то другой ей рот закрывает.

— Тогда и ебаться сегодня не будешь, — ухмыляется незнакомый голос.

— Давай я, — Мирона сменяет Паша, — а ты держи ее за ноги.

И пока они меняются, у меня получается извернуться и закричать изо всех сил.

— На помощь! Помогите!

Мирон наотмашь бьет по лицу.

— Заткнись, тупая овца, иначе тебе пиздец.

— Тихо ты, придурок! — прикрикивает Исмаилов и поднимает руку, давая знак заткнуться. В номере повисает тишина, все прислушиваются к звукам снаружи.

— Может, не услышали, — негромко, практически одними губами произносит Паша.

— Похоже, нам повезло, — кивает Руслан. И я понимаю, что все. Никто не придет мне на помощь, меня просто не услышали.

В голове от удара отдает эхом как в глубоком колодце. В висках стучат молоточки, в глазах темнеет. Теперь потолок надо мной не кажется белым, он расплывается и становится дымчатым.

Над губой стекает что-то влажное и теплое. Слизываю языком и чувствую вкус железа.

— Ты ей нос разбил, идиот, — как сквозь вату доносится до меня голос Руслана. — Сейчас она тут все кровищей зальет. Думай своей тупой башкой.

— Надо валить, — деловито заявляет парень, который держит мою вторую ногу.

Мне не видно его лица, а имени его я и не знала. От вкуса крови во рту мутит, к горлу подступает тошнота.

Спазмы сотрясают тело, меня рвет кровью прямо на чьи-то ноги, обутые в дорогие лоферы. Очень надеюсь, что это ноги одногруппника.

— Парни, может лучше отпустим ее? — голос Паши неестественно дрожит. Он больше не зажимает мне рот, и я поднимаю голову.

— Мой отец вас всех засадит за решетку, — хриплю, с трудом проталкивая слова. Горло горит, будто его хорошенько потерли наждачкой.

— Закройте ей кто-нибудь членом рот, — голос Руслана сочится презрением. — Или нет, подождите.

Он обходит кровать и садится передо мной на корточки.

— Ты правда думаешь, что твой папочка за тебя впишется? — он хватает меня за лицо и продавливает пальцами щеки. Мой рот непроизвольно открывается, глаза Исмаилова загораются недобрым огнем. — Дура, с кем ты тягаться вздумала? Твой папашка финансирует моему предвыборную кампанию. А мой твоему отдает лучшие тендера. Как думаешь, станут они ругаться из-за одной нерастраханной целки? Ну? Отвечай!

Я задыхаюсь от слез, от боли, с которой Руслан давит на щеки. И от осознания того, что он прав. Когда встанет вопрос бизнеса или родной дочери, мой отец выберет деньги. Он их всегда выбирал, почему сейчас должно быть по-другому?

— Я передумал, — Руслан выпрямляется и начинает расстегивать ремень, — сначала она мне отсосет. Только надо ее подбодрить, у кого с собой?..

Он окидывает подельников вопросительным взглядом.

— У меня, — Мирон достает из кармана пакетик с белым порошком. Мерзко ухмыляется и показывает пакетик мне. — Будешь? Тебе понравится. Станешь бегать за нами и просить еще. А мы заснимем это на видео, и если не будешь хорошей девочкой, покажем видео папочке.

Слезы безостановочно катятся по лицу. У меня больше нет сил. Я больше не могу сопротивляться. Передо мной возникает стакан с мутной белесой жидкостью.

— Пей. Лучше сама. А то зажму нос и все равно волью, — тихо грозится Паша. Руслан с пренебрежительной улыбкой расстегивает ширинку.

И тогда в тишине номера раздается глухой но настойчивый стук.

Мой рот оказывается зажатым рукой, пахнущей табаком.

— Только пискни, тебе конец, — угроза звучит буднично, но я не слушаю ублюдка. Затаив дыхание, прислушиваюсь к звукам из коридора.

Стук повторяется уже более настойчивый.

— Открывайте, — доносится из-за двери решительный голос, — иначе я выбью дверь.

— Сидите тихо, — Руслан прикрывает дверь в спальню и подходит к входной двери.

Щелчок, дверь открывается.

— Вы к кому? — голос Исмаилова звучит недовольно, но он тут же перекрывается властным громким голосом.

— К тебе получается. С дороги.

— Вы кто? Почему вы вламываетесь?

— Поверь, свисток, лучше я чем полиция. Где девочка?

— Какая девочка?

— Слушай, укурок, у меня нет желания с тобой препираться. Иначе поцелуешься со стенкой. Девушка, которая кричала, где?

— Это моя девушка. Она иногда кричит во сне.

Разговор затихает, и меня охватывает паника.

Он сейчас уйдет! Поверит Исмаилову и уйдет. И больше меня ничего не спасет. Что же делать?

Собираю все свои силы, делаю рывок, рука соскальзывает со рта, и я впиваюсь в нее зубами. Паша, — а это он меня держал — издает дикий вопль, и я тоже кричу со всей мочи:

— Я здесь! Помогите!

Глухой стук и протяжный стон. Похоже, что Исмаилов не избежал поцелуя со стеной. Дверь спальни распахивается точным ударом ноги, и дверной проем перекрывает внушительный силуэт.

Демид

«Знаки и символы правят миром, а не слово и закон».

Всю свою сознательную жизнь я согласен с Конфуцием. Даже когда понятия не имел о его философии, поддерживал. Просто формулировал для себя по-другому.

Слово это всего лишь слово, про закон и говорить нечего. С этим миром не справятся ни слова, ни законы.

Правда, старик Кун имел в виду знаки и символы, которые посылает человечеству Вселенная. Здесь наши с ним мнения расходятся. Дьявол, он, как известно, в деталях.

Лично я склоняюсь к мысли, что все эти знаки имеют вполне определенную форму. В идеале они напечатаны на специальной бумаге, на семьдесят пять процентов состоящей из хлопка и на двадцать пять процентов — из льна, и имеют строго установленный вид.

Или правильнее будет сказать, портрет.

К примеру, Бенджамина Франклина.

Случаи, когда такие знаки демонстрировали свою власть, я могу перечислять сутками. Правда, и ко Вселенной стараюсь относиться с пониманием. Кармы, бумеранги, возмездие, Вселенская справедливость — все это я готов принять и признать. В разумных пределах конечно же.

Но где и в каком месте я сегодня так проебался, понятия не имею.

За что Вселенная решила меня сегодня так безжалостно наказать, тоже.

Пусть скажет, почему вместо того, чтобы спать у себя дома, сегодня я ночую в отеле. Я ненавижу отели, даже самые люксовые.

И почему вместо того, чтобы выравнивать свой эмоциональный фон с помощью вискаря и джакузи, я минут сорок слушаю, как в соседнем номере рыгает какая-то малолетка.

За это я и ненавижу отели. Мало где есть достойная звукоизоляция, а там где она есть, как правило, ее недостаточно.

Недостаточно для меня.

С домом ладно, там я согласен. В конце концов валить на Вселенную прорыв трубы явный перебор. Мироздание не может отвечать за строителей-долбоебов.

Я только въехал в новый дом. Хорошо еще мебель не всю привезли, воды там налилось немало, хоть я почти сразу перекрыл кран. Гребаную трубу прорвало в нескольких местах.

Вызвал прораба, домработницу, а сам съехал в отель.

Но девица, рыгающая в ванной соседнего номера, — а судя по стонам и матам, доносящимся из вентиляционного отверстия, это девушка, — явно не дотягивает до номинации мисс Вселенская справедливость.

Я бы скорее назвал это Вселенским беспределом.

Надо позвонить на ресепшн, пусть администраторы как-то решают проблему. Хотя в первую очередь виноват я сам.

Снять номер в отеле, где есть ночной клуб с караоке и бар двадцать четыре на семь, а потом беситься, что в соседнем номере блюет пьяная писюха, высшее проявление дебилизма. Ясно, что мне сегодня повезло, и обдолбавшиеся малолетки сняли соседний номер чтобы потрахаться.

Встаю, набрасываю полотенце и тянусь за телефоном. Вызываю нужный контакт, не обращая внимания на часы.

В моей команде не существует понятия рабочего или нерабочего времени. Оно у нас всегда рабочее, прямо как бар в «Саксоне». Двадцать четыре на семь.

Но я и плачу соответствующе, так что абонент отвечает практически сразу же.

— Уно, мне нужно знать на кого снят соседний номер. Сможешь? Только быстро.

— Обижаете, Демид Александрович, — хмыкает парень.

Самородок. Люблю таких. Для Уно войти во внутреннюю систему бронирования «Саксона» дело трех минут. Он в банковских системах с высококлассной многоуровневой защитой как у себя дома.

Я штаны не успеваю натянуть, как на телефоне уже пиликает сообщение.

«Руслан Исмаилов»

Хм. Не Умера ли это сынок, депутата горсовета?

Спрашиваю у Уно, и через минуту прилетает:

«Он»

Кстати, а откуда...

Набираю.

— А ты откуда узнал, в какой комнате их искать, я же тебе свой номер не называл?

— Так я вас вижу, Демид Александрович, — смеется парень. Вот же засранец.

Меня отслеживает моя охрана, так что моя геолокация для Уно не проблема.

— Спасибо, Уно, прости что побеспокоил.

— Вообще не за что, Демид Александрович, там такая защита детская стоит, что и вы бы вошли.

Вошел бы, знаю. Раньше бывали времена, и посложнее системы взламывал. Но потом появились деньги на специалистов. Таких как Уно. Так что сейчас я вряд ли сумею серьезно хакернуть, разве что что-то простенькое.

Значит, мой сосед сын Умера Исмаилова. Определенно я сегодня Вселенную довел до ручки.

И мне уже даже неинтересно, чем. Гораздо важнее, как все исправить.

Иду в спальню и мысленно молюсь, чтобы там звукоизоляция оказалась получше. Все-таки, в комнатах нет систем вентиляции и внутренних коробов для труб, через которые может проникать звук.

Надеваю футболку, заваливаюсь на кровать и открываю ноутбук. Час-два можно еще поработать. Но работа не идет, туплю над каждой строчкой. И наверное я чего-то такого и ждал, потому что за стенкой начинается подозрительная активность.

До меня доносятся несколько мужских голосов и один женский. Они о чем-то спорят, затем слышится возня.

Я подсознательно готовился, но когда слышу сдавленные крики о помощи, меня передергивает.

Встаю, натягиваю джинсы, за пояс затыкаю пистолет.

Подхожу к двери соседнего номера. И когда громко стучу, внутри устанавливается звенящая тишина.

***

Не знаю, под чем этот недомерок, который открыл мне дверь, но парень явно закинулся чем-то оригинальным и нестандартным. И пока он стирает свои сопли со стенки, ногой открываю дверь и одновременно выбрасываю вперед руку с пистолетом.

От увиденной картины кровь вскипает и ударяет в голову, вторая рука сама собой сжимается в кулак.

Я на дух не переношу насилие. В любой форме. В работе по максимуму стараюсь обходиться альтернативными методами. Человека с легкостью можно уничтожить, не касаясь его и пальцем, и к тому же находясь за тысячи километров.

Но здесь меня конкретно накрывает. Потому что передо мной совсем девчонка.

А с девочками так нельзя. Даже если она проститутка, даже если она блядь по призванию.

Просто нельзя.

Эта не проститутка, по ней сразу видно.

Что она вообще здесь делала? Как так попала?

Лежит на кровати неестественно бледная, над верхней губой запеклась кровь. Или носом шла или ударили. Нижняя губа тоже подпухшая, из небольшой ранки сочится сукровица.

Глаза то ли от страха, то ли от шока широко распахнуты и кажутся слишком большими для такого худенького личика, которое все залито слезами.

Подол платья задран, ноги широко разведены по краям дивана, их за щиколотки прижимают к кровати два уебка. Рядом мнется третий с лентой презервативов в руках.

Подготовились, суки.

Еще один держит ее голову, захватив локтем за подбородок, и я с трудом преодолеваю соблазн разрядить им в бошки всю обойму. Каждому по очереди.

— Отпустили девочку, — командую негромко, взмахивая пистолетом.

Они с такой готовностью выполняют команду, что при других обстоятельствах я бы даже поржал. Но сейчас мне не смешно.

Девчонка поднимается на локтях, взгляд совсем дикий, блуждающий. Они и ее успели напичкать какой-то дрянью?

Одергивает подол, натягивает на плечи содранное до пояса платье. Движения не резкие, но и не заторможенные. Скорее от того, что конечности затекли, а не от наркоты. Ну хоть так.

Девчонка смотрит недоверчиво, исподлобья. Подтягивает колени под себя и накрывает подолом. Отводит глаза.

Думает, меня завел вид разведенных ног и сдвинутых в сторону трусов? Да, ножки у нее стройные, это я заметил. Все. Больше ничего.

Единственное желание, которое я сейчас ощущаю — вывезти куда-нибудь в посадку всех пятерых и закопать. Оставить снаружи головы, чтобы их бродячие собаки обссыкали.

Можно чтобы и объедали.

Я законченный циник, и я убежден, что если в таком возрасте человек уебок, его уже ничто не исправит. Этим, хоть они и размахивают презервативами, максимум восемнадцать-девятнадцать. Сынок Исмаилова разве что постарше будет. Но это не мешает ему скулить возле двери под стенкой.

Надеюсь, все четверо успели обосраться от вида направленного на них оружия. Значит можно заходить на второй круг.

— Пятеро на одну девочку, да? — цежу сквозь зубы. — Вам ссыкунам что, никто просто так не дает? Даже за деньги? Или от наркоты уже не стоит?

Один из ублюдков, который держал девчонку за ногу, недовольно кривит рот.

— Слышь, а ты кто вообще?

Почесываю висок дулом пистолета. Разглядываю потолок. Подхожу ближе.

— Буддист, прикинь? Верю в реинкарнацию и перерождение душ. Считаю тебя безнадежным, так что прощай, надеюсь, в следующей жизни ты будешь свиньей, — вскидываю пистолет, упираюсь дулом ему в лоб и стреляю.

Парень бледнеет и валится на пол, я с брезгливым выражением делаю шаг в сторону.

— В-вы... — светловолосый парень, который зажимал девочке подбородок, испуганно мотает головой, тычет в меня пальцем, затем показывает на бесформенную кучу у моих ног. — В-вы его зас...зас...стрелили...

Он заикается и захлебывается слюной.

— Эй, биомусор, вставай, — пинаю вздрагивающего у моих ног парня, тот издает булькающий звук, затем стонет.

— Мирон, — к нему бросается светловолосый, — ты как?

Двое остальных судя по их виду готовы начать перерождаться уже прямо сейчас. Девчонка сползла с кровати, привалилась к стене и теперь безучастно наблюдает за происходящим. Ее глаза действуют на меня странно. Притормаживающе.

По крайней мере я почти не матерюсь и пока никого не ударил ногой.

— Вот, видишь, живой. А черт, — сую руку в карман и достаю магазин с патронами, — я пистолет зарядить забыл. Ничего, сейчас повторим.

Снова пинаю парня и вставляю магазин в рукоятку пистолета до щелчка.

— А я вас знаю, — внезапно говорит светловолосый, — вы Ольшанский. Демид Ольшанский. Вы с моим отцом работали.

Я молчу, смотрю в упор, и он считает своим долгом уточнить.

— Бортников. Я Павел Бортников.

— Вообще-то мне глубоко похуй, как тебя зовут, — на этот раз почесываю пистолетом подбородок. — Для меня ты гондон. Безымянный. Как и все твои дружки.

Но тут уже я понтуюсь. На самом деле не похуй. Отцы этих ебланов — мои потенциальные заказчики. Или жертвы, в зависимости от расклада. В любом случае я слишком известная фигура, чтобы позволять себе учинять самосуд.

— Кто он такой, Паш? — переспрашивает подрагивающим голосом один из молчавших до этого парней.

— Ликвидатор. Он крутой, пиздец, — Бортников отвечает с придыханием и даже гордостью, а мне тошно быть авторитетом для таких мразей.

— Это как киллер? — допытывается парень. Смеряю его уничижительным взглядом.

— Хочется сказать, да. Но нет, я не киллер. Я ликвидирую предприятия. Хотя, глядя на таких как вы, я почти готов включить в прайс опцию ликвидации генетического мусора.

Наклоняюсь и за шиворот тяну вверх лежащего на полу парня.

— Давай, поднимайся, умирающий лебедь. Не ссы, убивать пока что больше не буду. Посмотрю на твое поведение

Но походу я опоздал. По джинсам парня в районе паха расползается мокрое пятно, и я с отвращением разжимаю руку.

— Ублюдки недоделанные, — выплевываю со злостью, — вам памперсы пачками нужно скупать, а не презервативы. Вы борзые только против нее, — киваю на влипшую в стену девчонку, — а сами чуть что, сразу уссались. Гондоны... Все, заканчиваем представление и вызываем полицию.

Достаю из заднего кармана телефон, и внезапно встречаюсь взглядом с девчонкой. Она смотрит на меня с отчаянием и мольбой, прижимает к груди руки и медленно качает головой из стороны в сторону.

«Не надо...»

И рука с телефоном непроизвольно опускается вниз. 

Арина

«Нет, только не полиция. Только не это, прошу!..»

Меня уже не трясет как вначале, когда четверо подонков вдавливали в кровать мои руки и ноги своими грязными липкими лапами.

Но время от времени тело сотрясает мелкая дрожь, и чтобы это было не так заметно, обхватываю себя руками за плечи.

За тем, что происходит дальше, наблюдаю безучастно, сил не осталось ни на чувства, ни на эмоции.

Энергетически я на полном нуле, все отняло сопротивление. Как держусь на ногах, сама не понимаю. Напоминаю себе безвольную тряпку. Грязную половую тряпку.

Никогда в жизни не чувствовала себя такой размазанной. Раздавленной.

Если бы я могла адекватно реагировать, наверное истерически хохотала от того, как моих мучителей до смерти напугал этот хмурый мужчина с пистолетом. Они испугались больше чем я, и от этого меня реально тошнит.

Моего спасителя зовут Демид. Красивое имя, мужественное. Рассмотреть, какой он, не могу. Картинка перед глазами плывет, не получается сфокусироваться. А еще боюсь встретиться с ним взглядом, чтобы не сгореть от стыда.

Он видел, как я лежала с широко разведенными ногами, сдвинутым в сторону бельем, стянутым верхом платья и торчащей наружу голой грудью. Как эти подонки шарили руками по моему телу. Как меня трогали.

Лучше бы я умерла.

Бортников его назвал ликвидатором. Я не очень поняла, что это значит. Сейчас слова вообще плохо воспринимаются, отскакивают, как теннисные мячики от стенки.

Но когда понимаю, что Демид хочет вызвать полицию, как включаюсь. Поднимаю на мужчину полные мольбы глаза и беззвучно кричу:

«Не надо... Пожалуйста...»

Наверное, я научилась передавать мысли на расстоянии, потому что мой спаситель смотрит на меня долгим, пронизывающим взглядом. Затем его рука с телефоном медленно ползет вниз.

Выдыхаю с облегчением. Не представляю, что меня в таком виде увезут в участок. Что придется рассказывать, как все было, чужим незнакомым мужчинам.

Себя не вижу, но представляю, как жалко сейчас выгляжу. Запекшаяся кровь, треснутая губа. Потекший макияж, взлохмаченные, спутавшиеся волосы. Платье так измято и растянуто, что годится только для помойки.

Я и сама сейчас ничем не лучше бомжихи с помойки. Если в таком виде меня увидят сотрудники отеля, точно умру от стыда.

А из полиции наверняка позвонят отцу, и это меня пугает больше всего. Потому что как настоящий отец он должен сорваться, бросить все и прилететь домой. Наказать обидчиков, заступиться за единственную дочь. Меня.

Только после слов Руслана внутри зреет уверенность, что ничего этого не будет. Заранее представляю, как папа хмурит брови, играет желваками, слушая мой сбивчивый рассказ. Выдерживает паузу, затем говорит с нотками упрека в голосе:

— А теперь давай посмотрим на ситуацию объективно. Ты приехала на пьянку с малознакомой девицей, поднялась в номер, полный пьяных и обдолбанных парней. О чем ты думала, дочь? Как ты могла так подставиться и подставить меня? А теперь ты ждешь, чтобы я поставил под угрозу все, что выстраивал все эти годы?

Дальше начнет перечислять, какие его связывают отношения с отцом каждого из этих пятерых. Все закончится тем, что я стану испытывать жесточайшее чувство вины, возможно даже попрошу у отца прощения.

Папа меня любит, но только до того момента, пока не встает вопрос о деньгах. Тогда он становится удивительно лояльным и гибким.

А я этого просто не переживу. Пусть лучше ничего не знает.

Вообще ничего.

— Ты уверена? — резко переспрашивает Демид, и я несколько раз подряд киваю.

Уверена. Убеждена.

— Ладно. Пойдем, — он кивает в сторону выхода.

Ищу взглядом сумку, она валяется на полу в соседней комнате. Поспешно поднимаю и сжимаю ручки. Если бы я ее не забыла в туалете, ничего бы не было. Я бы ушла с Риткой и Богданом.

Демид никак не комментирует, молча наблюдает с хмурым видом. Идет первым, но перед самой дверью останавливается и пропускает меня вперед.

Стараюсь не смотреть на сидящего под стенкой Исмаилова. Он обнимает себя за колени, утыкаясь в них головой.

Короткой вспышкой мелькает воспоминание, как его палец по-хозяйски шарил между ног, и я с трудом сдерживаю рвотный рефлекс.

Демид выводит меня в коридор и подводит к соседнему номеру, открывает дверь и пропускает внутрь. Поднимаю удивленные глаза, он ловит мой взгляд и утвердительно кивает.

— Да, я сначала слышал, как ты час рыгала в туалете. А потом когда закричала, понял что все плохо.

Это оказывается последней каплей.

— Это была не я! — выкрикиваю с отчаянием. Закрываю руками рот и бросаюсь в туалет.

Меня выворачивает над унитазом. Спазмы сотрясают тело, кажется я на время глохну и слепну. Слезы градом катятся по щекам.

— Это была не я, — твержу шепотом в промежутках между спазмами.

Когда прихожу в себя, перемещаюсь к умывальнику и долго плещу в лицо холодной водой. За спиной раздается шум воды, это Демид включил кран над ванной.

— Не ты, значит не ты. Уверена, что не хочешь написать заявление в полицию? — говорит он резким голосом, и я глухо стону, обеими руками уперевшись в держатель для умывальника. — Может, передумаешь?

Яростно мотаю головой, но не оборачиваюсь. Представляю, на кого я сейчас похожа.

— Успокойся, — передо мной материализуется полотенце, — чего ты так реагируешь?

Долго тру лицо полотенцем. Не потому что надо, а потому что не могу себя заставить посмотреть на Демида. Но в конце концов отнимаю полотенце от лица.

— Я пришла на вечеринку, здесь все из нашего универа были, студенты. Одной девочке стало плохо, Рите. Я помогла ей умыться и привести себя в порядок. Это вы ее слышали в туалете, а не меня.

— Ладно, — соглашается Демид, — я же сказал. Не тебя, так не тебя, что ты так завелась?

Пожимаю плечами.

Я понятия не имею, что делать дальше. Тереблю полотенце, собираюсь с духом, поднимаю на Демида глаза. И словно с головой ныряю в глубокий омут.

— Вы не знаете, из отеля можно выйти незаметно? Не через ресепшн. Сами понимаете, мне не хотелось бы...

— Снимай с себя эту тряпку, — показывает Демид на мое платье. — Примешь ванну, сколько нужно, столько в ней и сиди. Можешь сделать пену, но я бы лучше рекомендовал вот эти травяные настои. В общем, разберешься. Если что, стучи.

И выходит из ванной комнаты, оставляя меня в одиночестве.

***

Пользуюсь гостеприимством хозяина номера и лежу в ванной наверное больше часа. Вода расслабляет, приводит в чувство. Постепенно пропадает ощущение, что я вся в грязи. Налипшей, засохшей, дурно пахнущей.

Мысли тоже постепенно приходят в почти нормальное состояние. И чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, как правильно поступила, что отказалась вызывать полицию.

Я верю тому, что сказал Руслан, и если папа финансирует предвыборную программу Исмаилова, скандал с его сыном не нужен им обоим.

Вот только Демиду ничего об этом знать не следует. И чья я дочь, по возможности, тоже.

Нахожу глазами сумку и радуюсь, что забрала ее с собой в ванную комнату. Демиду достаточно было в ней порыться, чтобы понять, кто перед ним. И если он не знаком с моим отцом, вычислить, кто он, для такого как Демид труда не составит.

Значит надо притвориться, что я это не я. Бортников назвал Демида ликвидатором. Что же Демид ответил? Напрягаю память, даже глаза закрываю, вцепившись в бортики ванной.

«Я не киллер. Я ликвидирую предприятия». Вот что он сказал.

Я знаю, что это означает. Демид поскромничал, он киллер, только экономический. Я совсем недавно слышала в разговоре отца это слово. Ликвидатор. Он обсуждал с кем-то по телефону, что нужно «убить одну зарвавшуюся контору».

Открываю глаза и смотрю в белоснежный потолок. Кого я обманываю? Я не хочу, чтобы Демид знал, чья я дочь не потому, что ему что-то угрожает. А потому, что мне дико, невыносимо, жгуче стыдно перед Демидом за реакцию отца.

Не хочу, чтобы он знал, насколько я для него не на первом месте. Конечно, убедительно солгать Демиду будет нелегко. Уверена, что он уже срисовал логотипы на платье, сумке и туфлях.

Поднимаюсь из воды и тянусь за полотенцем.

Думай, Арина, думай. Все должна выглядеть правдоподобно.

И пока вытираюсь и натягиваю свое «помоечное» платье, в голове уже складывается нужный план. Надеюсь, когда-нибудь Демид перестанет сердиться.

Или, что скорее всего, ему будет просто очень сильно наплевать.

***

Демид

Если бы я не щелкал таблом, а первым поднял ее сумку, она бы не утащила ее с собой в ванную. И я бы знал о ней гораздо больше, чем знаю сейчас.

Второй вопрос — насколько эти знание нужны мне?

Нет, не так. Нужны ли они мне в принципе?

Интуиция подсказывает, что не нужны вообще. И если я вот прямо сейчас посажу девчонку в такси и отправлю домой, это будет лучшим моим решением.

Подхожу к двери, поднимаю с пола сброшенную туфлю. Верчу в руке, нахожу логотип марки, цены которой уже давно пробили небо и уверенно движутся в направлении открытого космоса.

Судя по стоимости их продукции, для ее производства компания использует шкуры радужных крылатых единорогов, выведенных черными магами на растущую луну. А на отделку идут их золотые рога.

Сам эту марку знаю и люблю. Полгардероба таких.

Хмыкаю и ставлю туфлю обратно. Радужные крылатые единороги вполне вписываются в ценовую категорию сумочки и платья. И самой девочки.

В общем, ничего удивительного. Толпа малолеток под воздействием коктейля из гормонов, алкоголя и наркоты настолько потеряла берега, что не нашли ничего лучшего чем воспользоваться девушкой из своей же компании.

Вот только есть кое-что в этой истории, и это кое-что мне не нравится.

Парни не боялись. Совсем. Даже этот ссыкун Бортников. Если девчонка из их круга, то насколько они оторвались от реальности, что не побоялись гнева ее отца?

Или она все же к этой человеческой помойке отношения не имеет? Что тогда она делала в отеле? То же что и я?

Но у меня ебучая труба и Вселенная. А у нее что?

Ладно, можно гадать сколько угодно, проще спросить девушку.

Сажусь в кресло, вытягиваю ноги и жду. Ждать приходится долго. Я несколько раз вставал и подходил к двери, чтобы послушать, не решила ли девчонка утопиться в моей ванной. Но услышав то ли всплеск воды, то ли протяжный вздох, возвращался обратно.

Наконец, щелкает задвижка, девчонка выползает из ванной, прижимая к груди сумку. Она снова натянула на себя платье, которое выглядит так, будто им мыли брусчатку на набережной после Дня Города.

Девчонка смотрит насторожено, но уже нет того затравленного выражения. Хороший знак.

— Ты куда собралась? — спрашиваю, придав голосу грозности.

— Д-домой, — а голос дрожит, дрожит еще...

— В таком виде?

— А что? — нервно разглаживает подол.

— Оно у тебя как из... Изжовано, в общем.

— Я на такси.

— Слушай, как там тебя?

— Ри... Ирина.

— Ирина. Ты не передумала? Насчет полиции.

Нервно вскидывает подбородок, всматривается в мое лицо. Что там увидеть хочешь, детка?

— Я же сказала, нет...

Ловлю за вздернутый подбородок, тяну на себя. Признаю, получилось интуитивно. Вообще не стоило так делать, конечно.

— Послушай, Ира. Ты понимаешь, что множишь безнаказанность? Эти пятеро подонков завтра изнасилуют другую девушку потому что сейчас им никто не дал отпор. Почему ты не хочешь их наказать? Обещаю проследить, что наказание они получат...

— Я не могу, — тихо отвечает девушка, высвобождая подбородок и отводя мою руку. — Я вас очень прошу, не надо звонить в полицию.

— Но почему? — начинаю заводиться.

— Потому что им ничего не будет, — выпаливает Ирина, если это, конечно, ее настоящее имя. — Вы знаете, кто они?

— Знаю. Природа тоже порой ошибается.

— Я не об этом. Их родители чиновники высокого ранга, они не допустят, чтобы сыночки пострадали. Во всем обвинят меня, — она яростно дышит, влажные волосы растрепались. Короче, не о том я думаю, не о том...

— А твои родители?

— Мои... — она отворачивается, — далеко. Они не станут за меня заступаться.

Вот же суки. Но не стоит говорить об этом их дочери.

— Давай я поговорю с твоим отцом, — предлагаю, но она почему-то пугается.

— Не надо, пожалуйста, — умоляюще складывает руки, — отпустите меня домой.

— Далеко?

Она моргает непонимающе, перевожу:

— Живешь ты где?

— Я? — она вдруг теряется. — Я... в общежитии живу.

— В каком еще общежитии? — теперь я нихера не понимаю.

— В студенческом. Я же учусь. В университете, — повторяет доходчиво. Как будто я тупой. С первого раза информацию не воспринимаю, поэтому рекомендуется делать по две-три попытки.

— Допустим, — киваю, — допустим ты живешь в общаге. При этом твои туфли стоят как средняя стипендия, собранная за пять лет.

— Мне их подруга одолжила, — отвечает Ира, и я нутром чую — лжет. Складываю руки на груди, смотрю свысока. Поднимаю бровь и даже не скрываю, что стебусь:

— И платье подружка одолжила? С сумкой «Луи Виттон»?

— Да, — не моргнув глазом, врет девчонка, — и в клуб она меня привела.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — сдаюсь. В конце концов, не мое дело, почему она так поступает. Кстати, забыл спросить.

— Ты совершеннолетняя? — поднимаю глаза на девчонку.

— Мне девятнадцать.

— Тебе повезло. Была бы несовершеннолетняя, я бы полицию вызвал независимо от того, есть тебе восемнадцать или нет. И как ты собираешься в этом платье проскочить мимо вахтера?

Девчонка мнется, поводит тонкими плечами.

— Что-нибудь придумаю.

— Ну, думай, — достаю телефон, делаю вызов.

— Демид, дорогой, — из трубки доносится мелодичный женский голос, — что-то случилось?

Арина

— Демид, дорогой, что-то случилось? — Демид держит трубку слишком далеко от уха, и мне все слышно.

— Насть, привет, не разбудил? — он отталкивается от стены и обходит номер по периметру. Я молча слежу за ним, прижимая к себе сумку. — Тут такое дело. Можешь прислать что-то из одежды поприличнее? Если есть с биркой, вообще отлично.

Что отвечает невидимая Настя, не слышно, но Демид хмурится, значит ответ ему не нравится.

— Я в отеле. Нет, не надо приезжать, пришлешь с таксистом, я сброшу геолокацию. Да, для девушки, у вас одинаковая комплекция. Нет, не для моей... Слушай, Насть, успокойся... Что за бред ты несешь? Так, все, остынь, потом поговорим, — он сбрасывает звонок и с раздражением бросает телефон на стол.

— Если бы вы были моим парнем и попросили привезти одежду для другой девушки, я бы вас тоже послала, — выпаливаю я, старательно подавляя зависть.

Будь я его девушкой, меня бы никто не тронул. Просто не посмел. Но я не представляю как можно быть с этим мужчиной.

Его энергетика слишком давящая, она буквально пригвождает к полу. Хочется пригнуться, чтобы в последний момент успеть выскользнуть из-под тяжеленного пресса.

Даже когда он просто молчит и смотрит, хочется юркнуть под стол. Или хотя бы прикрыться сумкой. Вот как сейчас, когда он давит своим впечатывающим в стенку взглядом.

— Кто тебе сказал, что она меня послала? — даже если он уязвлен, то не подает виду.

— Я так поняла.

— Совет на будущее: не влезай во взрослые разговоры, — Демид подходит к гардеробу и отодвигает слайд. Перебирает висящую на вешалках одежду. Смеряет меня оценивающим взглядом и снова отворачивается к шкафу. — Во-первых, я не твой парень, малыш. Во-вторых, кто тебе сказал, что она у меня одна?

— Как это? — моргаю непонимающе.

— Настя моя любовница, — отвечает после паузы. — У вас с ней один размер, поэтому я позвонил ей. В размере Алиски ты утонешь.

— Вы бабник? — не могу сдержать восклицательный возглас.

— Я предпочитаю такой формат, — стоя ко мне спиной, отвечает Демид. — Не люблю заморачиваться.

— Боитесь?

— Боюсь? — Демид застывает с вешалкой в руке, затем оборачивается и смотрит неодобрительно. — Чего?

— Серьезных отношений, — не выдерживаю его буравящий взгляд, отворачиваюсь как будто для того, чтобы поправить бретель бюстгальтера. Демид на удивление отвечает вполне серьезно:

— От них одни проблемы. Не люблю, когда закатывают истерики на ровном месте.

— Вы так говорите, будто это я виновата, что она вас послала, — хмыкаю и веду плечами. Безупречные брови Ольшанского взлетают вверх.

— Придержи язычок, малыш. Если мне захочется послушать проповедь, я не поленюсь и схожу в церковь. Примерь лучше вот это, — он бросает мне черную футболку и серые трикотажные штаны.

— Я в них утону, — говорю обреченно, но под требовательным взглядом Ольшанского бреду в ванную и бормочу: — Не такое оно и мятое это платье...

Штаны ожидаемо спадают. А вот футболка оказывается довольно приличной длины — по колено.

Снимаю с платья тонкий кожаный поясок и затягиваю на талии. Получается очень даже стильно. Платье сворачиваю валиком, запихиваю в сумку.

Выхожу из ванной и натыкаюсь на одобрительный взгляд.

— Так намного лучше. По крайней мере, она чистая и выглаженная.

— Вы перфекционист? — смотрю ему в глаза уже смелее.

— Почти. Где там твоя общага? Я вызову такси.

— Не надо, я сама, — достаю из сумки телефон, молясь про себя, чтобы Демиду не пришло в голову просить показать ему экран.

Захожу в приложение, забиваю в окошко пункта назначения «Дом» и подтверждаю вызов.

До приезда таксиста три минуты.

— Я пойду? — сейчас мне очень хочется избавиться от слишком навязчивой опеки. А еще глотнуть свежего воздуха. Слишком спирает в легких, когда Демид стоит так близко...

— Я тебя провожу, — он открывает дверь, пропуская меня вперед, и я молюсь, чтобы ему не пришло в голову обсуждать с водителем пункт назначения.

Мы спускаемся лифтом в холл. Если администраторы и удивились, то никак не подали виду.

Приложение оповещает, что водитель прибыл. Поворачиваюсь к Демиду и сжимаю рукой горло.

— Такси приехало. Спасибо вам еще раз, Демид!

— Знаешь, я наверное проедусь с тобой, чтобы убедиться... — он берет меня за локоть и толкает к выходу. Я упираюсь ему в грудь и торможу изо всех сил.

— Не стоит заморачиваться, вы и так на меня столько времени потратили... — и чтобы он не передумал, разворачиваюсь и выбегаю на крыльцо.

Демид идет за мной, но я ускоряюсь, и когда он подходит к машине, уже захлопываю дверь.

— Едем, быстро, — бросаю водителю, а сама отчаянно машу Демиду в окно.

Он остается стоять на дороге, сунув руки в карманы, и смотрит мне вслед. А я стараюсь не думать о том, что он не стал настаивать, чтобы меня проводить. Потому что для такого сногсшибательного мужчины такая как я может быть максимум досадной помехой.

***

По приезду домой наливаю полную ванну горячей воды с лавандовым маслом и лежу больше часа, время от времени добавляя горячую воду, чтобы не замерзнуть. Хотя невозможно замерзнуть, думая об Ольшанском. И не думать о нем тоже невозможно.

Кажется, его черные глаза и сейчас наблюдают за мной. Как ни странно, мне не хочется ни прикрываться, ни прятаться. Его слова о любовницах задели, хотя ясно, что возле такого роскошного мужчины всегда много женщин.

Поднимаю руку, вода струйками стекает по пальцам. Они у меня красивые? Я вообще никогда раньше об этом не задумывалась. А мое тело, оно красивое?

В пансионе девочки все время говорили о парнях, но у меня эти разговоры вызывали только тоску. Я интересовалась одной учебой, одноклассницы в глаза называли меня заучкой.

Когда почти у всех девочек в классе появились парни, я начала переживать. Девчонки с ними переписывались, обменивались фото и хвастались друг перед другом. Только я и две девочки оставались без пары.

Я жила в одной комнате с Грейс, ее брат Стивен влюбился в меня. Мы начали общаться по связи, но когда я пошла с ним на свидание, увидела у него на лбу прыщ. И меня как отрезало. С тех пор я больше не могла смотреть на своих ровесников.

В университете поначалу было непривычно, что вокруг много парней. Мне оказывали внимание, но меня это не трогало. Тот же Пашка Бортников, он мне никогда не нравился. И сейчас стоит вспомнить его похотливый взгляд, липкие жадные руки, к горлу подступает тошнота.

Другое дело Демид...

Взрослый. Настоящий. Уверенный в себе. От одного взгляда которого волоски на теле встают дыбом. Который останавливает пятерых озверелых отморозков одним своим присутствием.

И если влюбляться, то только в такого как он.

***

Все утро придумываю причины, чтобы не идти в университет. Не представляю, что встречусь со всеми лицом к лицу. Но и прятаться от них унизительно.

Может надо было послушать Демида и заявить в полицию? Рассказывать о том, как меня лапали эти слюнявые ублюдки. Что они говорили. Что делали. В подробностях.

Меня чуть не выворачивает только от того, что я это представила. Значит придется идти, нельзя прятать голову в песок как страус.

Хоть сегодня обычный день, накладываю легкий макияж, надеваю нарядную блузку и брючный костюм. Наношу на губы прозрачный блеск, и в это время звучит сигнал вызова.

Смотрю на экран, и сердце невольно сжимается. Папа...

— Доченька, прости меня, — от искреннего раскаяния, звенящего в его голосе, к горлу подступает комок, — но вчера были очень сложные переговоры, они закончились поздно ночью, и я не стал тебя будить.

«Очень жаль, ты пропустил самое интересное. А чтобы меня разбудить, пришлось бы звонить мне в пять утра. Вряд ли твои переговоры длились настолько долго».

Но я этого не говорю, молча глотаю слезы и киваю. Я знаю, что это ложь, не знаю, почему, просто чувствую. Лучше бы он сказал правду. Но отец продолжает говорить, и я стараюсь успокоиться.

— Выглянь в окно, детка, посмотри, что там, — говорит папа, я выглядываю в окно и обмираю.

Прямо напротив моих окон стоит белый «Порше», перевязанный огромным бантом и шариками.

— Пап... — лепечу беспомощно, вытирая мокрые щеки, — пап, ты что....

— Я может и негодный отец, но что бы ты ни думала, я все равно люблю свою принцессу, — сиплый голос в трубке заставляет меня плакать навзрыд.

— Не говори так, папа, ты самый лучший.

Он всегда был таким. Невозможно обижаться, когда он так искренне сожалеет и раскаивается. Сразу чувствую себя неблагодарной и злопамятной.

— Зачем такая дорогая? Мы договаривались, что это будет бюджетная машина, я же только получила права. Я боюсь на ней ездить.

— Ты стоишь большего, Арина, — теперь голос отца звучит успокаивающе. — Первое время тебя будет возить мой водитель. Как освоишься, начнешь водить сама. А я как приеду, закатимся с тобой в ресторан и отметим день рождения.

Вопрос, когда он приедет, застревает в гортани. Нет смысла спрашивать, когда будет нужно, тогда и приедет. Сглатываю и говорю коротко, чтобы вышло меньше слов:

— Хорошо, папа. Я буду ждать.

Звоню нашему водителю, и мы вместе идем снимать бант и шары с автомобиля, которым мой отец в очередной раз от меня откупился.

***

— Арина, подожди! — меня окликает Натка, догоняя у входа в корпус. — Да стой же! Ты куда вечером пропала? Я весь клуб несколько раз обошла, тебя нигде не было. С кем-то уехала, да? С кем, признавайся!

Она сыплет вопросами со скоростью триста слов в минуту, а я внутри обмираю. Выходит, Бортников никому не сказал, что произошло в отеле? Выходит, они все промолчали?

Когда Богдан уводил Риту, они видели, что я вернулась за сумкой, и вполне могли решить, что я не стала возвращаться в клуб. Сразу уехала домой.

Неопределенно пожимаю плечами. Натка идет за мной до двери, но когда понимает, что ничего внятного от меня не услышит, отстает.

До начала лекции еще пятнадцать минут, в аудитории никого. На улице тепло и солнце, все или пьют кофе в вестибюле, или тусуются перед корпусом. Но мне не хочется никого видеть, захожу в пустую аудиторию и занимаю свободное место ближе к окну.

— Арина, — слышу за спиной сиплый голос, и внутри нарастает неконтролируемая ярость, — Арин, послушай...

— Отойди, — шиплю сквозь зубы, — а то сейчас сумкой задвину.

— Ну, пожалуйста, Арин, давай поговорим, — плаксиво тянет Бортников. Оборачиваюсь и еле сдерживаюсь от того, чтобы в самом деле не ударить.

— Так ты больше не предлагаешь нормально потрахаться? Потому что один? А когда один, у тебя не стоит, ты только толпой можешь? — яростно выплевываю в ненавистное лицо.

Но сейчас там нет и следа от того наглого и развязного парня, который закрывал мне рот и лапал за грудь. Передо мной тот же Пашка, которого я знала раньше. Немного стеснительный, неловкий, с открытой и широкой улыбкой.

Правда, теперь никакой улыбки. По парню видно, что он подавлен, вот только меня это нисколько не трогает. Покрасневшие глаза и дрожащие губы не вызывают никакого сочувствия, только отвращение.

— Тише, — он испуганно оглядывается, — не кричи.

— А то что? — выпрямляюсь и мстительно смотрю в упор.

— Арин, — он несмело касается локтя, — прости меня, сам не знаю, что на меня нашло. Мне пацаны предложили попробовать колеса, я никогда раньше не пробовал...

— Еще скажи, что ты ничего не помнишь, — прищуриваю глаза, он мотает головой.

— Помню. И я от себя в шоке. Просто я... Просто... — он вскидывает голову, — ты мне нравишься. Но ты же сама видишь, какой я. Ты ко мне как к другу, потому я и подумал, что если мы там будем вдвоем, у меня получится... Я не знал, что они все захотят...

Непонимающе моргаю, переваривая информацию, а когда до меня доходит, в груди вспыхивает настоящий пожар. Щеки горят изнутри, в глазах прыгают красные точки.

— Подожди, так ты все это нарочно подстроил, — мучительно выталкиваю слова из пересохшего горла. — Облил коктейлем и заманил в номер?

— Мне Руслан предложил, — втупившись в пол, бормочет Бортников, — сказал, что они уйдут, и мы сможем с тобой вдвоем остаться. А они не ушли...

Почему подло поступил Паша, а от стыда горю я? Потому что так глупо подставилась? Позволила себя заманить в ловушку?

— Ты мог предложить по нормальному, — сиплю, потрясенно глядя на бормочущего одногруппника. — Я же тебя другом считала.

Хотя друг, это громко сказано. Мы несколько раз выпили кофе и прошлись по набережной. Еще несколько раз сидели вместе на лекциях.

— А ты бы согласилась? — Он осмеливается посмотреть мне в глаза, но столкнувшись с моим горящим взглядом, снова отворачивается. — Ты же гордячка. Всех отшиваешь. Я потому и дружил с тобой, чтобы хоть как-то...

— Разве это повод, чтобы меня насиловать? — теперь уже у меня дрожат губы. Снова ощущаю на теле потные руки и палец в сухом влагалище.

— Ты не понимаешь, Арин, — понуро качает головой Бортников, — твою девственность уже весь универ обсуждает. И надо мной ржут, что мы с тобой за ручки ходим. Что я как лох...

— И что ты сейчас от меня хочешь? — сверлю его злым взглядом.

— Скажи, ты... — он все же поднимает голову, — ты будешь заявлять в полицию?

— Демид настаивает, — холодно киваю, — но я еще не решила.

Сама не знаю, почему приплетаю Демида, но его имя действует на Бортникова ошеломляюще.

— Вы что, с Ольшанским... — он не договаривает. Я не опровергаю и не подтверждаю. Просто молчу. Пашка смотрит на меня с неподдельным ужасом. — Арин, попроси его, чтобы ничего отцу не говорил. Мне ж тогда пиздец. Хочешь, я на колени встану?

У него такой вид, как будто он точно бухнется на колени, несмотря на то, что аудитория начинает заполняться.

— Отойди, а то меня сейчас на тебя вывернет, — тихо говорю в ответ и сажусь на место, выставляя перед собой сумку как щит.

Бортников еще немного мнется рядом, затем отходит, но всю лекцию я чувствую на себе сверлящий взгляд. 

Арина

Я уже вернулась из университета, а меня все еще потряхивает от разговора с Бортниковым. Я совершенно не разбираюсь в людях. Как я могла считать хорошим парнем законченного подонка?

И даже сейчас я была готова поверить, что он пришел просить прощения. Что раскаивается. А он всего лишь до жути боится своего отца. И Ольшанского.

Зря я сказала про Демида. Они теперь будут думать, что нас с ним что-то связывает. Бортников вон от страха весь позеленел, когда я вспомнила о Демиде.

Господи, да если бы! Если бы я имела хоть какое-то отношение к Ольшанскому!

Рядом с таким мужчиной чувствуешь себя как в коконе. Защищенной, недоступной, недосягаемой даже для просто чужого взгляда.

Мне часа хватило, чтобы ощутить это на себе. Да, его энергетика тяжелая, давящая. Но фишка в том, что когда этот мужчина играет на твоем поле, его энергетика превращается в защитный силовой щит. Невидимую непробиваемую броню.

Каково быть по другую сторону силового щита, не хочу и думать.

Интересно, что чувствуют женщины, которые с ним в отношениях? Которые под его защитой?

Даже представить не получается. Мурашки разбегаются по телу, кончики пальцев немеют. В груди образуется холодная пустота, в которую я проваливаюсь, стоит только подумать, что мы могли бы... Я могла бы...

Подхожу к зеркалу и внимательно вглядываюсь в отражение. А я смогла бы его по настоящему заинтересовать?

Разглаживаю пальцами брови, обвожу овал лица, обрисовываю губы.

Хотела бы я посмотреть на Настю, которой звонил Ольшанский. Какая она?

Вздыхаю и отворачиваюсь. Ясно, какая. Ослепительная. Роскошная.

Идеальная. Рядом с Демидом должна быть только такая. Я и до половины наверное не дотягиваю, хотя мне слишком часто говорят, что я красивая. Особенно в последнее время стали говорить...

От распирающих грудь чувств дом кажется клеткой. Переодеваюсь и иду в гараж — если утром я боялась сесть за руль, то сейчас наоборот, полна решимости обкатать свой подарок.

Ивану, папиному водителю говорю, что поеду покатаюсь по центру. Сама. Ехать недалеко, дорога знакомая. Когда я брала уроки вождения, мы с инструктором отрабатывали основные маршруты до автоматизма.

— Я пообедаю где-нибудь в центре и вернусь, — успокаиваю Ивана, — не волнуйтесь.

— Может мне все же поехать с вами, Арина? — он обеспокоено качает головой. — Не бойтесь, я буду как в шапке-невидимке. Зато мне так будет спокойнее.

— Да нет, не надо, а то я так никогда сама не научусь, — сажусь за руль, сумку бросаю на соседнее сиденье.

Глажу руль, приборную панель, светлую кожу, которой обит салон.

Это не машина, это мечта.

Завожу двигатель и плавно двигаюсь с места. Иван следит за мной, нервно кусая губы. Мне хорошо его видно в зеркале внутреннего обзора.

Как ни странно, вождение успокаивает. Мне некогда размышлять о демонической харизме Ольшанского, надо смотреть на дорогу.

Еду по средней полосе очень аккуратно и осторожно. Мой инструктор остался бы доволен.

Паркуюсь возле недавно открывшегося ресторанчика — мы здесь были с папой, и мне понравилось. Единственное, парковка небольшая, но глупо в центре города требовать невозможного.

Занимаю столик в самом углу, официант приносит меню. Даже не знаю, в какой момент его почувствовала, когда он уже вошел или когда только собирался. Но кожу начинает покалывать. Поднимаю глаза и вижу, как в зал ресторана входит Ольшанский.

***

На автомате съезжаю по спинке стула и приседаю на корточки, выглядывая поверх стола.

Я еще тот везунчик года. Из десятков ресторанов города Ольшанскому сегодня приспичило пообедать именно здесь.

Он не один, с ним еще двое мужчин, но они оба проигрывают Демиду по девяти пунктам из десяти. Головы присутствующих женщин поворачиваются в его сторону как флюгеры. Ольшанский все видит, и ему явно это льстит.

Один из спутников Демида показывает на террасу, и если бы я обладала способностью к телекинезу, то всех троих уже бы давно туда вынесло силой моей мысли.

Но Демид отрицательно качает головой, и хостес показывает им на столик, стоящий от моего через зал по диагонали. Мне остается теперь следить за Ольшанским, выглядывая из-за стола.

— Прошу прощения, с вами все в порядке? — слышу сверху, и от неожиданности втягиваю голову в плечи.

Опомнившись, поднимаю глаза. Надо мной стоит официант с блокнотом и ручкой наготове. Божечки, что он обо мне подумал?

— Сережка упала, — бормочу, хватаясь за мочку и делая вид, будто поправляю сережку. — Думала потерялась, а она под стол закатилась, представляете? Жалко, папин подарок...

Представляю, как глупо выгляжу, но парень сохраняет абсолютно невозмутимый вид. Искренне надеюсь, что ему феерически наплевать, что там у меня произошло и почему я сижу под столом. Лишь бы это не отразилось на его заработной плате.

— Вы готовы сделать заказ? — спрашивает он с дежурной вежливостью.

Мне уже перехотелось есть, но теперь просто так встать и уйти невозможно, если я хочу остаться незамеченной. Меня обязательно увидит Демид, он как раз сидит лицом к выходу. И наверняка будет очень удивлен, узнав бедную студентку в посетителях одного из самых модных и дорогих столичных ресторанов.

Заползаю обратно на стул, при этом не свожу глаз с Ольшанского. Повезло, что он сидит ко мне спиной, и я могу видеть исключительно его затылок.

Заказываю салат и сок, двигаюсь ближе к стенке и залипаю на стриженом затылке и широких плечах, обтянутых дорогой костюмной тканью. Пиджак на Демиде сидит ожидаемо идеально.

Кожу ладоней покалывает, когда я представляю на его затылке свою руку. Что за мысли лезут в голову? Я никогда ни с кем не представляла ничего подобного.

Пробую переключиться на салат, но жую, совсем не чувствуя вкуса. Нос забит ароматом парфюма Демида, который я уверена, никак не могу сейчас слышать. Он сидит слишком далеко. Значит, это мои рецепторы заработали по памяти?

Официант приносит заказ, в это время к столику Ольшанского подходит девушка. Демид поднимается, отодвигает стул рядом с собой, и у меня внутри все обрывается. Оба спутника Ольшанского так и остались сидеть, значит девушка пришла не к ним? Она пришла к Демиду? И что теперь мне с этим делать?

Девушка изящно садится, мимолетно прикасаясь к руке Демида, и в этом жесте столько колдовского обаяния, что сразу становится ясно — их связывает гораздо большее, чем рядовой обед в ресторане. Пусть даже в очень модном и дорогом.

Настроение стремительно портится. Угрюмо наблюдаю за Ольшанским, моментально поворачивающим голову к девушке, стоит ей заговорить. Такой внимательный...

Плюсы — теперь я вижу его профиль. Минусы — их слишком много, чтобы перечислять. Один из первых — он может меня заметить, поэтому на всякий случай двигаюсь еще ближе к стене.

Теперь тем более не хочу, чтобы он меня увидел. По сравнению с девушкой рядом с Демидом кажусь себе подделкой с логотипом известного бренда. Нет во мне ничего притягательного, а к ней его влечет, это видно невооруженным глазом. Он не скрывает свой интерес, им пропитан каждый брошенный взгляд, каждый жест.

А я сижу в своем углу и сгораю от ревности.

Ну что стоило мне выбрать другой ресторан? Или Демиду послушать приятелей и пройти на террасу? Я бы давно по-тихому слилась, вместо этого исподлобья высверливаю дыры в руке, небрежно заброшенной на спинку стула девушки.

Может это и есть Настя? Если так, то она еще лучше, чем я себе представляла.

Или может та, вторая? Тогда Настя точно в пролете. Впрочем, как и я.

Теоретически меня должен успокоить факт наличия у Демида нескольких любовниц. Но на деле вообще не успокаивает.

Наконец Вселенной надоедает смотреть на мои страдания, Ольшанскому звонят, он берет телефон и идет на террасу.

Хватаю сумку, бросаю на стол купюру и сломя голову выбегаю из ресторана. Подлетаю к автомобилю и торможу, в бессильной ярости сжимая кулаки.

Моя принцесса, моя элегантная машинка подперта огромным как танк внедорожником. Его глянцевые крутые бока сверкают на солнце, загораживая выезд с парковки.

И почему я готова поклясться, что это внедорожник Демида? Может, потому что у него такой же хищный и нагловатый вид, как у его хозяина?

В ресторан не возвращаюсь. Обратиться к хостес, чтобы она нашла владельца, не вариант. Если интуиция не подводит и это правда Демид, у меня нет ни малейшего желания с ним встречаться.

Отхожу подальше но так, чтобы было видно парковку, прислоняюсь к развесистому дереву и готовлюсь ждать.

***

Торчу под деревом почти час, не сводя глаз с входа в ресторан, но Ольшанский, похоже, никуда не торопится. И компания ему зашла, и кухня. Зато я тут стою как дура.

Голодная. Злая. Лишняя.

Зачем стою? Не знаю сама. Уже давно можно было бы вызвать такси, уехать домой, а машину попросить забрать водителя. Не будет же Ольшанский сидеть здесь вечно.

А можно еще лучше. Сесть за руль и сигналить, можно по его танку ногой задвинуть, чтобы сигнализация сработала.

Представляю его лицо, когда он увидит меня за рулем машины, которая стоит как хорошая двушка на вторичном рынке жилья.

Конечно, хотелось бы увидеть его потрясенным и может немного растерянным. Но на это даже моей богатой фантазии не хватает. Максимум, на который я могу рассчитывать — удивление.

И когда я, полная решимости, выхожу из укрытия, в дверях ресторана появляется Демид.

Я так себя накрутила, что не стала бы останавливаться, но к руке Ольшанского прилипла та девушка, и я поспешно отступаю обратно под дерево.

Девица безостановочно что-то говорит и смеется, Демид молча слушает. Мужчины, которые пришли с ним, вероятно, остались внутри.

До боли закусываю губу и впиваюсь ногтями в ладони. В груди печет, будто туда плеснули горючей смеси и подожгли.

Если Ольшанский усадит ее в свою машину, я этого не переживу. Я никогда раньше не ревновала, не представляла, что можно испытывать такие эмоции. А сейчас сгораю заживо как средневековая ведьма на костре в десятке шагов от мужчины, который не подозревает о моем присутствии.

Да он обо мне и думать забыл, готова спорить на свой «Порше»!

Девушка улыбается Демиду обворожительной улыбкой. Снизу вверх, часто хлопая ресницами и слегка касаясь его груди.

По мне словно пропускают электрический ток. Этот жест такой невинный и откровенный одновременно. Интимный и возбуждающий.

Если бы я так к нему прикоснулась, я бы не вынесла этого напряжения. Меня бы размазало в радиусе десятков метров. Меня и сейчас размазывает.

Дергаюсь и еще сильнее сжимаю кулаки. Я почти готова вцепиться ей в волосы. Как я умудрилась в такой рекордный срок стереть границу между воспитанной выпускницей закрытого пансиона для девочек и уличной босячкой?

Демид наклоняется к девушке, улыбается в ответ и заправляет ей за ухо выбившуюся прядь. Меня подбрасывает как на электрическом стуле, а Ольшанский провожает девушку к красной спортивной машине.

Если между этими двумя нет интима, то я совсем ничего не понимаю в отношениях. Как минимум химия, о которой любят говорить, между ними есть, причем имеет она ярко выраженную окраску.

Это я ботанка и заучка, способная вызвать интерес исключительно как древний мамонт. И то не я, а моя девственность. Меня можно захотеть только, под завязку накачавшись амфетаминами. Или алкоголем.

Мир, который еще совсем недавно казался ярким и манящим, потерял всякие краски. Я словно смотрю черно-белое кино. Еще и без звука, потому что сломался динамик.

Я не ошиблась, меня подпер Ольшанский. Он выруливает с парковки и уезжает, освободив мою изящную малышку.

Сажусь за руль, тянусь к защитному ремню. Закрываю глаза и вижу руку, которая гладит обтянутую белоснежной тканью рубашку.

В моем шкафу лежит выстиранная и выглаженная футболка. Я все придумывала повод и возможность ее передать. Представляла разные ситуации, но все сводилось к необходимости встречи с Демидом еще раз один на один.

И сейчас я отчетливо понимаю, что должна это сделать сегодня. Иначе потом растеряю даже те крупицы решимости, которые остались.

Приеду на «Порше», постучусь в дверь и когда Демид откроет дверь, отдам ему пакет. А сама эффектно вернусь за руль.

Знать бы только, как отреагирует Ольшанский. Если он меня вообще пустит. А может его не будет дома? Может, они с девицей договорились о вечернем свидании, плавно переходящим в ночь. И я приеду исключительно для того, чтобы поцеловаться с дверью?

Вот будет номер, если Ольшанский меня не вспомнит.

Так есть ли смысл превращаться из бедной студентки в мажорку? На студентку он точно не позарится. Возможно, предложит кофе. И у меня будет чуть больше времени, чтобы им полюбоваться.

Но студентки из общаги не носят браслеты от Картье и серьги от Шопар. И коллекционную одежду не носят. А другой у меня нет.

Значит придется купить.

Я понятия не имею, где одеваются девочки, которые живут в общежитии. Но думаю, секонд хенд это будет перебор.

Сворачиваю у сторону торгового центра. Надеюсь, там я подберу что-то подходящее. Начиная от нижнего белья и заканчивая сумкой и обувью.

Потому что Лабутены и Луи Виттон в общаге тоже не носят.

Демид

— Все сказал? — смотрю не в глаза собеседнику, а чуть выше линии бровей, при этом по возможности не моргаю. Обычно срабатывает безотказно. Но только не с Айдаровыми.

Наверное, они просто привыкли.

Сверлят меня злыми глазами, но держатся. Не в их интересах меня сейчас посылать.

— Ты бы лучше не нарывался, Демид, — Руслан упирается локтями в стол. — Сам видишь, что твой Покровский перегибает палку.

— А ты бы меньше выебывался, Айдаров, — советую ему, — может, сойдешь за умного.

— Не понимаю я тебя, — качает головой Рустам, — какого хера ты так за него вписываешься? Ты видел, с кем он сейчас спелся? Он на дно пойдет, и тебя с собой потянет.

— Я тридцать лет живу без вашего понимания. Думаешь, что-то изменилось?

— С ним невозможно разговаривать, — поворачивается Руслан к брату. Тот молча барабанит пальцами по столу.

Оба Айдарова явно на взводе и явно держатся из последних сил. В детстве они были больше похожи, сейчас Рустам здоровее Руслана, шире в плечах и крепче. Руслан в очках, у него проблемы со зрением.

Хорошо, что все эти проблемы не мои.

— Не я вас сюда позвал, — выпрямляюсь. — А теперь послушайте меня. Тот самый день, когда вы наконец поймете, что в этом мире вы не самые хитровыебанные, станет вашим звездным часом. Надеюсь, я до этого доживу.

Руслан порывается что-то сказать, но я не даю. Упираюсь в стол раскрытыми ладонями.

— Если Покровский откажется от тендера, конечными выгодополучателями будет ваша компания. Можете начинать бить себя в грудь и доказывать, что это не так. Я готов перечислить все ваши прокладки с размерами уставных капиталов, датой регистрации и учредителей с директорами поименно, — пресекаю жестко и поднимаюсь из-за стола. — А если вы думаете, что это могу сделать только я, то вы идиоты вдвойне. Сказать, что вы меня разочаровали, ничего не сказать.

Разворачиваюсь и иду к двери. Вот сейчас Рустам крикнет, что я долбоеб.

— Демид, — слышу за спиной раздраженное, — не надоело долбоеба изображать?

Пожимаю плечами и продолжаю идти. Сейчас Руслан окликнет и предложит долю. Но прежде выдаст, как им тошно со мной иметь дело.

— Демид, подожди, — зовет Руслан и негромко добавляет: — Как же ты заебал...

Разворачиваюсь.

— Десять процентов, и ты гарантированно отстраняешь Покровского.

Поворачиваюсь обратно. Что-то Рустам долго не вмешивается.

— Двадцать, — иду, а вдогонку летит: — Хер с тобой, двадцать пять.

О, вмешался. Снова останавливаюсь, но говорю, обращаясь к стенке.

— Вы забыли, мальчики. Ольшанский меньше чем за пятьдесят процентов не работает. А с вами не работает в принципе, — и открываю дверь.

— Ну и иди нахуй, — слышу психованное и улыбаюсь даже когда иду по коридору.

***

Сажусь за руль и выдвигаюсь в сторону дома. Конечно, мне больше хотелось не улыбаться, а набить им обоим ебальники.

Но я не могу. Нельзя. Эти два говнюка Айдарова мои братья. Родные, по отцу. И по совместительству мои враги.

Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы у нас оставались хоть какие-то иллюзии. Мы вместе росли, и сейчас я жалею только об одном. Что они слишком мало от меня огребали.

Когда я был маленький, я боготворил своего отца, Усмана Айдарова. Я знал, что у меня есть младшие братья. Что они близнецы, их зовут Рустам и Руслан, и я каждый раз просил отца нас познакомить, когда он приходил к нам с матерью.

Когда мать умерла, Усман пришел, поставил меня перед собой и сказал:

— Сын, ты уже большой парень и понимаешь, что не все в этом мире происходит так, как хочется нам. Я заберу тебя к нам, но никто не должен знать, что ты мой сын. Это условие моей жены Ясмин, и я дал слово. Мы должны подчиниться, ведь она будет о тебе заботиться. А главное, ничего не должны знать Рустам с Русланом. Для всех ты сын моего троюродного брата, мы с Ясмин взяли тебя в семью на воспитание. Договорились, Демид?

Братья узнали правду после его внезапной смерти, и особой любви это в наши отношения не добавило.

Въезжаю во двор, ворота закрываются автоматически. Прохожу в дом, снимаю пиджак, бросаю на диван. Стягиваю галстук, комкаю, и он летит туда же.

Открываю бар, достаю виски, наливаю полный бокал.

Я давно научился контролировать эмоции, но сегодняшняя встреча выбила меня из колеи влегкую. Это потому что Айдаровы, я на них всегда так реагирую.

И еще что-то грызет, точит как червяк.

Покровский, точно. Рустам хоть и говнюк, но насчет связей Глеба прав на сто процентов. Пусть он только вернется из Испании, устрою ему маленький Армагеддец. Надо же мозги включать, кого в свою компанию впускаешь.

 Делаю глоток, вискарь обжигает горло и бежит дальше про пищеводу, прокладывая огненную дорожку. Зато внутри сразу становится тепло, оно отдает в голову, расслабляя и тело, и мозги.

Это хорошо, а то меня до сих пор кроет. Заваливаюсь на диван, как тут тишину разрезает резкий сигнал домофона.

— Демид Александрович, к вам девушка. Ирина, — докладывает охрана.

Я Александрович по деду, а не Усманович, как оба Руса. Усман по документам мой опекун, так что никаких претензий.

— Ирина? — морщу лоб, пытаясь вспомнить. И не вспоминаю. — Какая еще Ирина?

— Говорит, студентка, вы знаете. Так не впускать, Демид Александрович? Она футболку принесла.

Растираю ладонью лоб.

— Какую футболку?

— Говорит вашу. Я как раз смотрю. Черная, чистая, выглаженная... Так что с девушкой, Демид Александрович, пусть идет с Богом?

— Постой, покажи мне ее, — переключаю сигнал и изумленно вглядываюсь в экран домофона.

Так это же моя студенточка! И прямиком из общаги!

— Впускай, Андрюха, — машу бокалом.

Как она в тему принесла футболку! Мне не мешает отвлечься и от Айдаровых, и от Покровских.

Вытягиваю ноги и удобнее усаживаюсь на диване.

— Ну привет, студентка Ирина. Проходи, чего стоишь на пороге?

***

Арина

Как хорошо что он назвал меня по имени! Я и думать забыла что я Ирина, а не Арина, чуть было не спалилась.

Ничего удивительного, стоило увидеть Демида, сразу все вылетело из головы. С таким Ольшанским меня точно никто не знакомил.

Один его дом чего стоит. Ощущение, что это логово, а не дом. Причем внешне все очень статусно — интерьер люксовый, продуманный и, конечно же, баснословно дорогой. У нас с папой гораздо проще, хотя я знаю, сколько отец потратил на дизайнеров.

Все дело в энергетике. Я долго не решалась войти, переминалась у входа с ноги на ногу, а когда шагнула за порог, вмиг будто затянуло воронкой.

Охранник, который меня впустил, сказал, что Демид ждет в гостиной, но провожать не пошел. А мне даже у голову не пришло спросить, где искать гостиную.

Просто нашла. Сразу же. Вместе с хозяином дома, который судя по своему виду меня ждет.

Он сидит на диване в расслабленной позе, одетый в рубашку и узкие брюки, которые слишком отчетливо прорисовывают рельеф широко расставленных ног. Рукава рубашки закатаны до локтей, мой взгляд неосознанно фокусируется на крепких мужских руках, увитых крупными венами.

Как магнитом притягивает.

Рядом на столике бокал с янтарной жидкостью, в уголках губ кривая улыбка, в глазах черти.

Боги, верните мне того Ольшанского, что был раньше!

Мои ноги в одну секунду размягчаются до состояния ваты — если попробую сделать хоть один шаг, точно упаду. Поэтому стою как приклеенная, прижимаю к животу пакет с футболкой и пялюсь на бугристые мышцы.

— Долго на пороге торчать собираешься? — Демид берет со столика бокал и делает глоток. — Иди сюда, садись.

Он хлопает рукой по дивану, а я залипаю на смуглой шее. Смотрю, как двигается кадык, когда Демид делает глотательное движение, сама непроизвольно сглатываю.

Мы так не договаривались. Я готовилась к встрече с мрачноватым неприступным мужчиной, наглухо упакованным в дорогой, застегнутый на все пуговицы костюм. А еще к агрессии, которая исходит волнами, как тогда в отеле, и заставляет всех вокруг подчиняться одному только звучанию его голоса.

Но к тому, что он будет сидеть, развалившись, вытянув ноги, и потягивать виски, меня точно никто не готовил. А еще так смотреть, как будто...

Как будто я ему нравлюсь.

Может бросить в него футболкой и сбежать? Незаметно оглядываюсь по сторонам, облизывая пересохшие губы. Но ноги по-прежнему не слушаются, словно они набиты ватой, а я безвольная тряпичная кукла.

Правда, судя по заинтересованному взгляду Демида, мои ноги ему тряпичными не кажутся. Машинально оттягиваю подол, хотя сама нарочно выбирала платье покороче. С пояском на талии и пышными рукавами-буфами. Как у куклы...

Черные глаза смотрят не мигая, но в самой их глубине мелькает насмешка.

«Что я там не видел?» — красноречиво спрашивают они под вопросительно выгнутыми бровями.

Еще одно движение кадыка, очередная порция виски стекает вниз, а я слежу за всем этим с плохо скрываемым интересом.

Демид прав, он видел гораздо больше. Разведенные в стороны ноги, отодвинутую полоску белья, а под ней...

Все. Все он там видел.

Краска бросается в лицо, щеки вспыхивают. Хочется прижать к ним ладони, чтобы хоть немного остудить, но я подавляю порыв.

Не хочу, чтобы Демид догадался по моему лицу, о чем я сейчас думаю.

Ольшанскому тем временем надоедает ждать. Он делает глоток, встает с дивана и подходит с бокалом в руке практически вплотную. В ноздри проникает запах дорогого мужского аромата, смешанного с алкоголем и еще чем-то неуловимым.

Снова с трудом подавляю очередной порыв, на этот раз чтобы не зажмуриться.

Разве можно быть таким... притягательным?

— У тебя как будто со слухом все нормально было, — Демид облокачивается о стену, нависая надо мной. — Ты меня вообще слышишь? Или я слишком сливаюсь с диваном?

Это шутка, понимаю, что должна как-то отреагировать. Слабо улыбаюсь, оглаживаю платье. А на шее цепочкой вспыхивают ожоги, оставленные испытывающим взглядом черных глаз.

Что это? Что происходит?

Что он со мной делает?

И разве это законно вызывать такие чувства?

Внутри то холодно, то жарко. Меня то окунает в ледяную воду, то выбрасывает в жаркую пустыню, прямо в горячий песок.

Вновь облизываю сухие губы, поднимаю глаза на Демида.

— Я принесла вашу футболку, — сипло говорю и указываю глазами на пакет, который прижимаю к себе. — Я... Я ее постирала...

— Принесла, давай, — Ольшанский забирает пакет, причем я зачем-то за него цепляюсь до последнего, и небрежно бросает на диван. — Будешь?

Он протягивает бокал, в нос бьет крепкий запах дорогого виски. Папа тоже его любит, но я не пробовала ни разу. Не хотелось.

Для Ольшанского исключения делать не собираюсь, отрицательно трясу головой.

— Точно?

Теперь трясу утвердительно.

— Спасибо, Демид, я не пью.

Он не выглядит разочарованным, хотя пытается сделать вид.

— А я так обрадовался, что ты пришла. Думал, сейчас напьемся. Такое настроение хуевое.

— Вам его кто-то испортил? — изображаю участие, а сама лихорадочно придумываю, куда деть руки так, чтобы смотрелось естественно и не наигранно. — Кто, если не секрет?

— Да, в городе хватает уебков, — дипломатично отвечает Демид. — Если назову имя, тебе это ничего не даст. Так что, составишь компанию?

Он приподнимает бокал, и я киваю.

— Хорошо. С кофе.

Ольшанский усмехается, но наконец-то перестает нависать. Отталкивается от стены и отставляет бокал.

— Ладно, как хочешь. Иди мыть руки, пока я буду варить кофе.

Он отступает, я сглатываю и заставляю себя сдвинуться с места. Прохожу в ванную комнату, открываю кран над умывальником и оказываюсь под прицелом бьющей фонтаном струей воды. Она рассеивается дождем, и я за секунду промокаю до нитки.

На мой крик в ванную влетает Демид. Отталкивает в сторону, сам приседает возле тумбы с умывальником, и фонтан превращается в тонкую стройку, пока совсем не исчезает.

— Ебучая труба, — выразительно говорит ей Демид и оборачивается ко мне. В черных глазах появляется незнакомый блеск, и я осознаю, что под платьем я без бюстгальтера.

В нем низкий вырез, и консультант предложила силиконовые накладки, но я решила, что так будет более провокационно. А вот что настолько, и подумать не могла.

Точнее, не смела.

Мокрая ткань прилипает к телу и становится практически невидимой. Демид сглатывает, не отводя хищного взгляда, и под этим взглядом соски твердеют, выделяясь еще сильнее.

Опускаю глаза, глядя на них, а когда поднимаю голову, сталкиваюсь с полыхающим в глазах пламенем. В два шага Демид преодолевает расстояние между нами и толкает меня к стене.

Не успеваю опомниться, как его горячий язык уже хозяйничает во рту, а я хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть.

Почти синхронно такие же горячие пальцы задирают мокрый подол, забираются между ног и ложатся на треугольник белья. Перемычка ползет в сторону, пальцы находят разбухшую, возбужденную плоть, и тогда я не сдерживаюсь и толкаюсь им навстречу.

Демид

Можно долго развозить о причинах моего сумасшествия, но реальность легко укладывается в одно слово.

Захотел.

Я ее захотел как только она появилась на пороге моей комнаты в коротком платье, с круглыми пышными рукавами и большим вырезом.

Чересчур большим. Если слегка потянуть вниз, соски наружу выпрыгнут.

То что там нет белья, я считал сразу. Даже не я, а мой ноющий от возбуждения стояк.

Студенточка моя сбивчиво бормотала что-то про футболку, а я представлял как задираю подол ее короткого платьица, трахаю ее здесь же на диване, а кончаю на возбужденные соски.

Брюки мгновенно стали тесными, член из ширинки рвался наружу, будто я неделями не трахался.

Но я не могу столько без секса, я и неделю не выдерживаю. Если воздерживаюсь больше трех дней, напряжение зашкаливает. Градус нервозности взлетает до небес.

Сегодня как раз третий день, и тут она.

С глазами блядскими и таким же блядским ртом с пухлыми сочными губами. Представляю, как они тесно обхватывают мой член, вбирают поглубже, и в паху простреливает от звенящего возбуждения.

Только девчонка захотела со мной поиграть. Ладно, пускай. Значит, сегодня наш секс начнется с кофе. Мне не похуй?

Но Вселенная решила, что меня лучше не злить и сорвала резьбу с трубы. Потом я обязательно выебу мозг прорабу. Завтра. А сегодня у меня есть кое-кто получше — мокрая Ира с прилипшим платьем, облегающим голую грудь и торчащие соски.

Кстати, мой стояк не ошибся, она без бюстгалтера.

Мозги плавятся и плывут, когда я заглядываю в ее темные влажные глаза. В них вижу то же самое. Представляю как эти глаза расширяются, от страсти становятся совсем черными. Мой пульс ускоряется, в висках покалывает, и я толкаю ее к стене.

Сердце ритмично бьет в грудную клетку изнутри. Ира непроизвольно облизывает губы. Выхватываю жадным взглядом кончик языка, мелькнувший между белыми зубками и скользящий по нижней губе. Врываюсь в ее рот с коротким рыком, не в силах совладать с затуманившей мозги похотью.

На меня обрушивается такой голод, словно я впервые в жизни целую женщину. Сознание раскалывается на части, они разлетаются в разные стороны, вращаясь как в невесомости.

Ира жадно обнимает мои плечи, гладит шею. Я так сильно возбужден, что в паху каменеет до болезненных ощущений.

Одной рукой цепляю ее запястья, поднимаю над головой и фиксирую у стены. Второй задираю подол и накрываю горячий треугольник между ног, закрытый тонким кружевом.

Оно мокрое насквозь, и я знаю, что это не вода. Отодвигаю кружево, моя сладкая текущая девчонка со стоном насаживается на пальцы. Она такая мокрая, что по пальцам стекает вязкая жидкость. Член в момент ощутимо дергается, требуя немедленного вторжения.

Не отрываюсь от ее рта, она отвечает, мы сплетаемся языками в бешеном ритме. Подхватываю девчонку под бедра, поднимаю выше, кусаю за губу.

— Послушай, моя охуенная, пиздец как тебя хочу. Я голодный, ебать буду всю ночь, так что готовься. Если не согласна, тут мне быстро отсосешь и свалишь. Просто так уже не уйдешь, извини. Довела. Если согласна, кивни.

Она не сводит с меня манящего, гипнотического взгляда и выворачивающе медленно кивает. Вдавливаюсь каменным стояком в горячую истекающую соками ложбинку, трусь пахом, и мы вместе стонем.

Меня еще сильнее заводит. Рывком поднимаю повыше и сажаю на мраморный пьедестал. На нас слишком много одежды, но это легко исправить. Легче, чем достать из ящика презервативы.

Одним движением стаскиваю с нее мокрое платье, бросаю на пол. Следующей в угол летит моя рубашка. Штаны стягиваю вместе с боксерами, одновременно зубами вскрывая фольгированную упаковку.

Ира упирается ладонями в мою грудь и смотрит, как я раскатываю латекс. Мне кажется, в ее глазах мелькает шок, списываю это на свой счет. Вполне возможно, такой размер она видит впервые. Надо поосторожнее, кто знает, что за недомерок ее трахал до меня.

От того что в ней до меня кто-то был, неприятно царапает, и это удивляет. Обычно мне поебать. Лучше выбросить из головы всякую дичь.

Отодвигаю кружевную полоску, головкой размазываю смазку по входу. Ира стонет, выгнувшись и раздвинув ноги.

— Шире разведи, — приказываю и размашисто толкаюсь бедрами. — Ауч...

Не сдерживаюсь, шиплю. Ира стонет слишком громко, протяжно. Блядь, я же собирался сдерживаться... Ладно, не в этой жизни.

Я все равно уже в ней. Полностью.

Рывком и на всю длину.

Больше не двигаюсь, даю к себе привыкнуть, наклоняюсь и облизываю соски. Свожу груди вместе, облизываю сразу оба. Ира вскрикивает, извивается. Пятками по моим бедрам возит.

Нереально же, блядь. Нереально.

Просто охуенно.

Она такая тугая и тесная, как будто на член перчатку натянули. На два размера меньше.

Стеночки у нее шелковые, сжимаются изнутри, ласкают. Закрываю глаза и начинаю трахать, громко стону от дикого, запредельного наслаждения.

Пальцами сдавливаю скулы, распухшие покрасневшие губы приоткрываются, толкаюсь языком. Пальцем на нижнюю губу давлю, языком вверху трахаю, членом снизу вбиваюсь.

В ушах гул нарастает, будто самолет реактивный взлетает. Несет к оргазму такому же запредельному как и этот секс.

— Пиздец, как хорошо, — стону ей в губы и вколачиваюсь. Вколачиваюсь. Вколачиваюсь. Между ее ягодицами и пьедесталом руки просовываю, сдавливаю мягкую плоть.

И толкаюсь. Толкаюсь. Толкаюсь.

Блядь, как же охуенно.

Она откидывается назад, языком тереблю соски. Кусаю, посасываю. Она всхлипывает, вздрагивает, но голову не поворачивает.

— Сюда иди, — цепляю за подбородок, разворачиваю к себе. Вкладываю большой палец в рот, чувствую еще влагу.

Это хорошо, то что нужно. Я уже подлетаю к финишу. Ртом опять в нее впиваюсь, а сам опускаю вниз мокрый от слюны и смазки палец. Нахожу твердую горошину клитора и когда касаюсь его пальцем, Ира кричит, выгибается, царапает спину. Ее стенки активно пульсируют и сжимаются.

Оргазм накатывает как цунами. Я кричу, несколько раз вколачиваюсь до упора и презерватив наполняется горячей спермой.

Мы оба потные, мокрые. Вытираю Ире ладонью лоб и только сейчас замечаю что щеки подозрительно блестят, и что это не пот.

Она опускает взгляд вниз туда, где наши тела соединены. Я слежу за ее взглядом. Медленно, очень медленно выхожу и тупо смотрю на измазанный кровью презерватив. Мраморный пьедестал тоже в красных пятнах.

В голове будто звучит сухой щелчок. Картинка дорисована.

Мокрые щеки, тугая тесная до одурения промежность. И кровь. Поднимаю глаза и проговариваю хрипло:

— Это что, блядь, такое?

***

Арина

Демид упирается руками в пьедестал, шумно дышит и буравит обвиняющим взглядом. Слишком обжигает, и я невольно опускаю глаза.

Отстраненно любуюсь ровными кубиками пресса, расчерченного полосками сухожилий. Темной дорожкой волос, ведущей от пупка вниз. Натыкаюсь на устрашающе вздыбленный член и от удивления приоткрываю рот.

Демид только что кончил, это точно, мне не показалось. Латекс хоть и вымазан моей кровью, но видно, что внутри презерватив переполнен белесой жидкостью. Так почему он снова такой... такой большой?

Или это называется опавший? Все может быть. Когда Демид в меня вошел, я думала, он разорвет меня пополам, ровно по позвоночнику. Ощущался как минимум в районе солнечного сплетения, я чуть не задохнулась.

Подбородок попадает в крепкий захват и задирается вверх.

— Не туда смотришь, Ира. На меня смотри. Я задал тебе вопрос.

— Какой?.. — беззвучно шевелю губами оттого, что мужские пальцы сильно сдавливают щеки. Я и правда забыла, в голове сплошной туман.

Демид смотрит недобро, но все же повторяет достаточно сдержанно:

— Тебя не научили пользоваться ртом? Как минимум предупредить взрослого мужика, что ты девственница?

— Зачем? — шепчу, теперь говорить мешает сдавивший горло спазм. Меня затапливает обида.

Как бы я ни представляла себе свой первый раз, последнее, о чем мечтала, чтобы меня отчитали. И кто, мой первый мужчина!

Подавляю пробежавшую по телу дрожь, вызванную осознанием, что мой первый мужчина Демид. И что он делал с моим телом на этом пьедестале.

Обеими руками отрываю от лица его ладонь и с силой отталкиваю.

— Извини, — говорю сухо, — не думала, что из нас двоих нежная фиалка это ты.

Сползаю по холодному мрамору пьедестала. Дышу ртом, боюсь выпустить наружу затуманивший глаза поток. Потом, дома наревусь. Ольшанскому такую радость точно не доставлю. Тем более, он как раз занят тем, что стягивает презерватив и вытирает руки полотенцем.

Надеюсь, Демид позволит мне воспользоваться душем. Ни минуты здесь больше не задержусь. И больше не поведусь на футболку. Надену мокрое платье, вызову такси и постараюсь забыть об Ольшанском.

Сейчас я даже верю, что у меня получится.

Но дорогу перегораживает крепкое бедро и мощное плечо. Широкие ладони ложатся на пьедестал по бокам, заключая меня в кольцо. Горящий взгляд жгуче черных глаз ощупывает лицо.

Отворачиваюсь, смотрю куда угодно, только не на Демида. Рассматриваю потолок, подсветку. Внезапно оказываюсь притянутой к мускулистой груди, покрытой темными жесткими волосками.

— Дурочка, — говорит он совсем другим тоном. Берет за затылок и утапливает в основание шеи, — нашла, блядь, фиалку... Если бы сказала, я бы притормозил. А так засадил со всей дури по самые яйца...

Судорожно вдыхаю головокружительный аромат сногсшибательного мужского парфюма и собственного запаха Демида, которым я по ощущениям вся пропиталась.

Колючая щека бережно мажет по виску, несмело кладу руки на его бедра. Мышцы под ладонями судорожно сокращаются, Демид оттягивает за затылок и заглядывает в глаза.

— Опять тебя хочу, пиздец, — толкается бедрами и упирается в живот каменным стояком, — а такой облом. Нельзя.

Внезапно черные глаза становятся непроглядной ночью.

— Те гондоны, которые в номере... Они знали?

Вспыхиваю как спичка до корней волос, кончики ушей горят факелами. Хочется провалиться сквозь землю. Зачем было все портить и вспоминать об этих уродах? Но нахожу в себе силы ответить.

— Знали. Из-за этого и завелись. Оказывается, все в универе знали. И смеялись...

Мышцы под руками каменеют. Тяжелый взгляд блуждает по лицу.

— Над чем смеялись? — тон обманчиво спокойный. Таким же обманчиво спокойным бывает просыпающийся вулкан, в недрах которого уже бурлит кипящая лава. — Что смешного в девственной плеве?

Сглатываю и пожимаю плечами с показным безразличием.

— Наверное в том, что у меня она до сих пор есть... — и поправляюсь: — Была.

Демид снова привлекает, пропускает сквозь пальцы прядь волос. Шумно вдыхает воздух, зарываясь в макушку.

— Адрес мой где взяла?

А вот тут надо очень аккуратно.

— Подружка нашла.

Ивана даже с большой натяжкой сложно назвать моей подругой, но не говорить же Демиду правду.

— Это та, которая тебя шмотьем снабжает?

Киваю. Почему-то беззвучно лгать легче. Не так стыдно.

— Иди в душ, — Демид разжимает руки, и сразу становится холодно. — Халат и полотенце в шкафу. Я жду в гостиной.

Поднимает разбросанные вещи вместе с моим платьем и выходит из ванной.