Дочь морей

С Таней мы не виделись миллион лет. Вроде живем в одном городе, но никак не можем застать друг друга дома и пересечься. Я журналистка и езжу за новыми историями по всей стране, а она — капитан круизного судна «Вольный».

Сама Таня — то есть капитан Григорьева — всегда загорелая и красивая, в отглаженной форме и с аккуратными черными кудряшками под фуражкой. Она очень спокойная, внимательная, молчаливая и оттого немного суровая. А взгляд у нее мечтательный. И любимая книга — «Алые паруса». Но в отличие от Ассоль Таня не любит ждать. Она любит море, и жить не может без влажного ветра.

Когда она говорит о своей работе, ее глаза горят, а голос немного дрожит от восторга. Она так искренне восхищается водной стихией, что невольно затаиваешь дыхание и тоже начинаешь любить места, в которых никогда не бывал. Таня вообще большой романтик и любитель приключений. В детстве она зачитывалась «Двумя капитанами» и Крапивиным, ходила в клубы фехтования и кораблестроения. А после школы поступила в Санкт-Петербург и сама стала капитаном.

Ее корабль «Вольный» — огромный, белоснежный и очень величественный — ходит по курсу Нижний Новгород-Мурманск. Сейчас она возит туристов на экскурсии, но мечтает об экспедиции на Северный полюс. И мне думается, что однажды я возьму интервью у капитана дальнего плавания Татьяны Григорьевой. Для этого человека нет ничего невозможного!

А познакомились мы случайно. Она стала моей попутчицей в поезде из Петербурга в Москву. Помнится, мы ехали часов десять и все стояли, пропуская какие-то сапсаны. Но было тепло и уютно, за разговором с ней время летело незаметно. У нас была боковушка в плацкарте, и мы сидели за столиком напротив друг друга. За окном медленно догорал закат, а мы пили чай из подстаканников и говорили. Таня вдохновенно рассказывала о море и судоходстве, об устройстве кораблей и своей службе, о дальних городах и странах, в которых ей довелось побывать. А я слушала и любовалась ею, тем, с каким искренним, детским, непосредственным восторгом она говорит.

В ту ночь мы проговорили допоздна. Казалось, будто знакомы вечность! И позже, спустя несколько лет, Таня сказала, что ей ни с кем никогда не было так легко общаться. Да и мне, признаюсь, тоже.

А потом я была в круизе на ее корабле. Целую неделю мы шли по рекам, и я все дни проводила в капитанской рубке или на мостике. Мне даже дали подержать штурвал! Таня показывала свой корабль, гордясь им, как собственным ребенком. Рассказывала, как и что работает, показывала местные ориентиры и невероятной красоты рассветы и закаты. После я написала цикл заметок и рассказов, который опубликовало одно известное издательство. И у Тани появился именной подписанный экземпляр.

Мы виделись редко, но всегда насыщенно и крайне метко. Разговаривали, как в последний раз. Помню, однажды встретились в Питере, сходили в театр, а потом всю ночь сидели на Стрелке Васильевского острова и говорили. Было так спокойно и свежо, так красиво и свободно! Кругом сильные Невские волны, напротив Петропавловский шпиль, а где-то далеко подсвеченный огнями город, разведенные мосты. Прохладно, зябко, ветер шевелит волосы. Голоса звучат тихо и чуть звеняще, и можно говорить, о чем угодно. И молчать тоже можно, и в этом нет неловкости и недосказанности. Есть свобода и понимание. И убаюкивающий шелест волн.

А еще Таня приезжала на нашу с Костей свадьбу. И спустя несколько месяцев прислала мне бумажное письмо о том, что, кажется, нашла свою судьбу, и я, без сомнения, к этому причастна. Я обрадовалась и удивилась. Мне всегда было немного страшно, что с такой работой у Тани не будет отношений. А для нее мне бы хотелось книжной любви, настоящей сказки, романтики!

***

Мы встретились в какой-то кофейне на Невском, потому как обе оказались в Северной столице. Таня приехала сдавать экзамены для повышения квалификации, а я – писать репортаж о новом театре.

Таня пришла счастливая и румяная, в белом платье и с задорными черными кудрями до плеч. Пригубив кофе, она сказала:

— Ты знаешь, здесь неподалеку есть крыша, с которой видно Неву. Там нет туристов. Мне кажется, там будет уютнее.

Я согласно кивнула: от человеческого галдежа казалось, что в голове поселился рой пчел. И мы взяли бутылку вина и поднялись на крышу.

Вечерело, солнце разлилось по окнам огненными всполохами. Мы устроились у парапета. С высоты Питер казался игрушечным и особенно уютным. Маленькие человечки, машины размером с жука, аккуратные грустные домики, сияющие купола и огромное бескрайнее небо!

— Дух захватывает! — проговорила я, и Таня согласно кивнула. Здесь, на высоте, вдали от человеческого шума, сердце щемило от красоты, восторга и невнятной тоски, что селилась в душе всякий раз по приезде в Питер. — Рассказывай!

Таня смутилась, отпила из бутылки и задрала голову к небу:

— Облака сегодня похожи на морских барашков. Когда ты выходила замуж, было так же. Помнишь?

— Еще бы! — я улыбнулась воспоминаниям и покрутила тонкое кольцо на безымянном. Я еще не привыкла в холодному ободку, ведь свадьба случилась совсем недавно, в конце мая.

В день нашей свадьбы было тепло и солнечно. Цвели запоздавшие яблони и вишни, пахло весной, а ветер ласково щекотал кожу. Нева мерцала таинственно и чуть менее мрачно, чем обычно. Город радовался вместе со мной, выдавая свою нерадивую дочь замуж.

— Я принесла тебе фотографии. Знаешь, электронные носители ненадежны. Сломаются и все. А бумажное фото останется, и лет через сорок ты сможешь показать его своим внукам, — Таня достала из сумки синий альбом и протянула мне. Я открыла. На первой странице было выведено аккуратным убористым почерком: «Дорогой Марине на память от Тани Григорьевой».

— Таня, — пробормотала я, улыбаясь. — Спасибо! Вот не ожидала!

Таня хихикнула:

— Давай фотки посмотрим!

— А как же твоя «настоящая любовь», «судьба» и все такое?

— Да никуда она не денется, расскажу, конечно. Только это все с вашей свадьбой связано. Поэтому давай сначала фотки, не зря же я их печатала, — и Таня перелистнула страницу.

***

У нас была большая свадьба, с кучей моих знакомых и на теплоходе. Петр Викторович, получив приглашение, хмыкнул:

— Ну да, а где же еще эта бестия могла остепениться? Сдается, редакция платит тебе слишком много, Журавлева!

— Не завидуйте, Петр Викторович! — я показала главреду и бывшему преподавателю язык. Не стоит ему знать, что теплоход достался мне бесплатно из-за связей Тани. Она договорилась с коллегами и составила длинный и невероятно красивый маршрут по Неве и Невской губе. И нам оставалось только глазеть на проплывающие мимо красоты и веселиться. Пожалуй, это был лучший подарок!

Ольга Сергеевна и моя бабушка плакали и обнимались. Николай Антонович, отчим Кости, и дядя Геня, бабушкин кавалер, пытались успокоить свои половинки, но, кажется, и сами периодически смаргивали скупую слезу. Кропышев с Любой чуть не подрались, пока ехали в одном купе, но по приезде старательно отводили глаза, переводили тему и смущались, когда я пыталась выяснить, что же между ними произошло. А Таська носилась по кораблю, лопала сладости и флиртовала с капитаном – бородатым дяденькой в белом кителе. В свои шесть лет она оказалась чрезвычайно бойкой и выторговала у него возможность «порулить», «понажимать на какие-то кнопочки» и потрогать бороду. Костя долго смеялся, а потом сказал, что Таське вредно проводить со мной столько времени. Я подмигнула девочке. Это ее братец еще не знает, как искусно Таська режется в дурака! И слава богу, пусть пребывает в счастливом неведении.

Не приехали только мои родители. За эти два года я пыталась помириться с ними множество раз. Я приезжала одна и вместе с Костей. Рассказывала, чего добилась и чем занимаюсь, пыталась интересоваться их жизнью, но все мои попытки разбивались вдребезги о стену безразличия и упрямства. Они не хотели принять мой выбор и смириться с ним. После помолвки отец вообще не хотел меня знать. А мать лишь сокрушенно и разочарованно качала головой, поджимая накачанные губы.

Мне было ужасно обидно и больно, я не могла понять, почему же они так относятся к родной дочери? Но извиняться за то, что я считаю правильным, и менять свою жизнь, отказываться от Кости и своей профессии, я не собиралась.

В последний раз мы приехали вместе с Костей, чтобы пригласить их на свадьбу. Я знала, что из этого ничего не выйдет, но и не позвать совсем — не могла. Нас встретила в прихожей мать, холодно поинтересовалась, что нам нужно, а услышав ответ, разоралась:

— Неблагодарная! Как ты смеешь приходить сама и приводить сюда этого…

— Пойдем, — шепотом сказал Костя мне на ухо и практически выволок из квартиры.

Мы ехали в старом вагоне метро, он гремел и дергался, а я всхлипывала, прижавшись к Костиному плечу. Он гладил меня по спине:

— Марин, они просто не понимают, какая ты уникальная и замечательная девушка.

Поэтому на свадьбе их не было. Зато были все остальные дорогие для меня люди. И нам было весело. Мы много танцевали, ели, пели песни и смеялись над какой-то ерундой. Костя целовал меня под восторженный счет, и у меня кружилась голова – от счастья, шампанского и свежего ветра.

***

— Да, ты была очень красивая! — с умиленным вздохом проговорила Таня, разглядывая последнюю фотографию. На ней мы с Костей стояли на палубе: он что-то говорил, а я, запрокинув голову, смеялась. Он был в темно-синем костюме с серебряной вышивкой, а я — в белом платье с бирюзовыми узорами по подолу. Подавая мне тонкую диадему с ракушками, Люба назвала меня Дочерью Морей. И мне понравилось это сравнение: такая же буйная, неукротимая, сильная.

— Ой, в смысле ты и сейчас тоже красивая! — тут же поправилась Таня и неловко засмеялась. — Но тогда просто Морская Царевна была, как из сказки!

— Спасибо! Это все ваша с Любой заслуга. Где уж она такую портниху нашла? — задумчиво отозвалась я.

Воспоминания грели душу. И то, что теперь они стали немного материальными, мне очень понравилось. Ведь бумажные фотографии можно потрогать, подписать, поразглядывать, показать внукам… И с ними ничего не случится, если вдруг накроется ноутбук. Они могут пролежать и десять лет, и двадцать, и в любой момент их можно будет достать с полки и вспомнить.

— Спасибо тебе, Танюш! Я в восторге! Это… это очень ценный подарок! А теперь рассказывай про своего… м-м-м… про любовь свою, в общем!

Таня беззвучно рассмеялась:

— Какая ты нетерпеливая!

— Да! Очень. От любопытства умираю просто!

Таня снова отпила из бутылки, задумчиво посмотрела на небо, разрисованное белыми полосами, и смущенно улыбнулась:

— Его зовут Саша. Он музыкант в симфоническом оркестре. Ох, знала бы ты, как он играет на скрипке! — Таня всплеснула руками и покачала головой.

Я невольно улыбнулась. Видеть ее такой румяной и влюбленной было непривычно. Я слышала, как она командует на корабле и как грязно ругается с портовыми служащими. Я знала, что подчиненные ее уважают и побаиваются, а сослуживцы отзываются как о верном товарище. И уж точно ни у кого из них не возникает мысли, что этой женщине не место на корабле. Я знала ее суровым и спокойным командиром, а теперь – прямо на глазах — Таня превращалась в маленькую влюбленную девчонку, краснела, смущалась и прятала улыбку под черными кудряшками. И этот образ шел ей так же хорошо, как образ капитана.

— Мы познакомились в поезде, когда я ехала на вашу с Костей свадьбу. Ты помнишь, я ехала прямо из порта. Только форму на платье поменять успела и побежала. А пока тащила чемодан, задела обо что-то, и у меня на коленке дырка появилась. Ну, я плюнула, думаю: «Какая разница? Кто там в поезде рассматривать мои колготки будет?» Устроилась на нижней полке, поезд тронулся. А я сижу и понимаю, что с утра ни маковой росинки во рту не было. Голодная, как черт! А на вокзале даже не додумалась что-то купить, так спешила и боялась опоздать. Вот сижу и думаю: то ли к проводнику за кофе пойти и каких-нибудь печений купить, то ли спросить, есть ли здесь вагон-ресторан? А напротив обе полки заняты, там семья какая-то. Сидят, едят голубцы домашние. И так едой пахнет – на весь вагон! Умереть можно! И вот, представляешь, сижу после круиза в драных колготках, пускаю слюни, и тут — «Здрасьте, я ваша тетя!» Идет по коридору высокий молодой человек. Красивый – с ума сойти! Волосы черные, как вороново крыло, глаза — горький шоколад. Опрятный такой, свежий, довольный – мне аж стыдно стало! А в руках – футляр со скрипкой. Идет, смотрит номера полок и вдруг останавливается прямо напротив меня! И говорит: «Здравствуйте! Похоже, я ваш сосед сверху!» И я понимаю, что полка-то надо мной пустая. Ну, что-то я ему ответила… А сама сижу, платье натянула пониже, в животе урчит – не дай бог услышит! А то поезда современные такие тихие стали – не стучат, не громыхают! А он говорит: «Меня Александр зовут. А вас? Не против, если я тут скрипочку временно положу?» Ну, я, конечно, не против, говорю: «Татьяна, очень приятно, располагайтесь!» А он вдруг Пушкина цитировать начал: «Татьяна, милая Татьяна…» А я вылупилась на него, как на восьмое чудо света. В жизни меня «милой», даже в контексте цитаты, никто не называл! Все-таки капитан, за такое и схлопотать можно. А этот посмеивается, полку свою расстилает. А я сижу и даже сказать нечего. И понимаешь, почему-то вдруг так приятно стало, тепло!

Брови Тани живут своей жизнью, она так комично разводит руками и пожимает плечами, что я непроизвольно хихикаю. Как мало женщине надо для счастья: всего лишь, чтобы кто-то называл «милая», а не официально «Капитан Григорьева».

— Ну вот! Чего ты хихикаешь? Серьезные вещи вообще-то! Сижу, значит, дальше, а этот Александр такой и говорит: «А вы есть не хотите?» А я смотрю на него побитой собакой, слюна аж течет. Он, наверное, по глазам прочитал, что я голодная! Открыл рюкзак и достал пирожки. С мясом, Марин! Запах – с ума сойти, таких вкусных никогда в жизни не пробовала! Думаю: «Ну, все, Танюха, за еду продаешься!» А он к проводнику сходил, чай в подстаканниках принес – и себе, и мне. «Угощаю», — говорит. И, ты знаешь, наверное, именно в этот момент я влюбилась. Ладно, красивый там и глаза — утонуть можно, это у многих есть. А вот накормить усталую и голодную женщину не каждый может!

— Таня, — захохотала я уже в голос. — Ты меня убиваешь!

— Ну, ты что? Неужели у тебя никогда такого не было? Вот, приходишь ты домой – еле ноги волочишь, спина болит, голос сорвала, с утра не ела ничего. А дома пахнет мясом и пюрешкой. И Костя твой стоит в фартуке и говорит: «Иди кушать». Понимаешь, тебя ждали! Позаботились о тебе, подумали, что ты усталая придешь и голодная, и надо тебя накормить. Это приятно, согласись?

— Приятно, — кивнула я. — Только когда же мир так измениться успел, что это мужчины нас дома ждут с ужином?

— Да не, Марин. Я не про феминизм, а про саму идею, что тебя ждут дома. Это просто забота, понимаешь? Это не «женская обязанность готовить», а желание позаботиться. Что у тебя, что у твоего мужа, просто потому что вы друг друга любите. И вам обоим приятно приходить домой и понимать, что вас там ждет любимый человек. А накормить – это… один из видов заботы, если так можно выразиться!

— Никогда об этом не задумывалась, — отозвалась я удивленно. Я поняла, к чему Таня клонит, и в целом была с ней согласна.

— Знаешь, есть разные языки любви? Слушать, обнимать, подарки дарить… Наверное, кормить – это тоже язык любви. Ну, точнее готовить для любимого человека и кормить его.

— Что-то я сомневаюсь, что такой есть, — захихикала я снова, а Танька обиженно махнула на меня рукой.

— Да ну тебя, Марин. Ничего больше не скажу!

— Ой, ну ладно! Обиженка какая нашлась. Танюх, я же по-доброму!

— Хихикает она тут, — Таня еще какое-то время поворчала, но скоро продолжила рассказ. Видно было, что ей хочется поделиться. — Ну, вот, Саша меня накормил, и мы разговорились. Оказалось, что он едет выступать на большом концерте в Санкт-Петербургской филармонии. Даже билет предлагал достать, но я отказалась. Я же к тебе на свадьбу ехала. Вот, — Таня задумчиво посмотрела на меня и улыбнулась. — Представляешь, всю ночь разговаривали! Он так и не залез к себе на полку. Сидели у меня и говорили, говорили, говорили… А поезд ту-дух, ту-дух по рельсам, покачивается. Свет выключили, только за окном фонари мелькают. И так легко было, будто сто лет знакомы! Знаешь, когда он начал что-то рассказывать, мне вдруг так спокойно стало, так уютно! Вот, он говорит, а я сижу рядом, смотрю на него и мне так хорошо… Удивительное чувство! И никаких тебе бабочек, о которых пишут в книгах.

— Фу, бабочки в животе – это что-то жуткое, из разряда «Чужого». Как представлю, что они там копошатся этими своими крыльями… — меня аж передернуло. — А бабочки же из гусениц, то есть, по сути, глистов. Ой, фу! Таня! Зачем ты провоцируешь мою больную фантазию?

Таня заливисто расхохоталась, а потом тоже поморщилась, видимо, представив, как из коконов вылупляются бабочки и начинают биться о стенки живота, как о стекла.

— Гадость какая!

— Вот и я говорю, гадость. Лучше уж ощущение спокойствия и уюта. У нас с Костей тоже никаких бабочек не было. Просто… просто сидишь рядом и понимаешь: «Я дома». Вот это здорово. Это значит, нашел своего человека, — отсмеявшись, продолжила я. И Таня согласно кивнула.

— Ага. Только тогда я об этом еще думала. Мне тогда просто хорошо было. А потом, представляешь, мы забыли обменяться контактами и потерялись! В двадцать первом веке!

— Как это? — опешила я.

— Когда приехали, такая толчея началась! С нами, оказывается, в одном вагоне детский лагерь ехал. И все так шумели, так бегали… Потом Сашу попросили помочь с чемоданами – ну, достать с полки и вытащить из поезда. А у меня чуть сумку не умыкнули в толпе. Ну, мы и… потерялись, в общем. Вышла я на перрон, а там люди, чемоданы, дети… А его нет. А я к тебе уже опаздываю, меня такси ждет.

— А как же тогда…? И где…? — растерянно пробормотала я, а Таня засмеялась.

— Как – это хороший вопрос. И у меня есть только одно объяснение – судьба. А вот где – в обратном поезде, — отсмеявшись, наконец, продолжила Таня. — Представляешь, еду на вокзал на такси. А пробки – жуткие! Ремонт какой-то затеяли, и стоит буквально весь город! Ползем мы еле-еле, опаздываем страшно! Как подъехали к вокзалу, я чемодан схватила и бегом на красный через Лиговский проспект. Просто как сумасшедшая! Успела в последнюю секунду. Вот заскочила, сую проводнице паспорт, и поезд трогается. А я красная, растрепанная, злая иду по проходу, тащу этот чемодан и вспоминаю, что полка у меня верхняя! Думаю: «Сейчас еще туда лезть! А потом для полного счастья только свалиться не хватает». Не люблю верхние – хоть убей. На работе по верхотурам лазаю и ничего, а в поезде – терпеть не могу. И вот, подхожу к своему месту, а на нижней полке сидит Саша. Грустный такой, понурый, в телефоне что-то листает. Я ему и говорю: «Здравствуйте! А я, кажется, ваша соседка сверху!» Он аж подпрыгнул! Повернулся, смотрит на меня глазами с чайное блюдце. И улыбка расцветает. Ты знаешь, никогда не видела, как у человека в глазах счастье рождается! Так красиво…

— С ума сойти, — пробормотала я и тоже непроизвольно улыбнулась, глядя на Таню. Она говорила так искренне и с таким восхищением, что я залюбовалась. — И что дальше?

— Ничего. Контактами обменялись в первую очередь! — хмыкнула Таня. — Опять всю дорогу говорили. А потом он меня на свидание позвал. Говорит: «Давай я тебе Москву покажу!» Я отвечаю: «Да я там все знаю», а он: «Не-ет, такой Москвы ты не видела. Точнее не слышала!» И действительно. Мы прогулялись мимо нескольких точек с разными уличными артистами. Там и на скрипке играли, и на барабанной установке, и под гитару пели, и стихи читали — очень здорово! А потом попали на уличный концерт с артистами мюзиклов. И там…

Таня смотрела на медленно утопающий в сумерках город и все рассказывала, рассказывала… Ее темные кудри шевелил ветер, а на лице застыло мягкое выражение счастья. Ее белая фигурка казалась такой маленькой и хрупкой, что я невольно подумала: судьба похожа на огромный океан, в котором мы – такие вот маленькие белые кораблики — плывем, подчиняясь течению. Наверное, поэтому Таня так легко доверилась стихии – потому что привыкла, что одолеть или переделать ее невозможно. Можно только подстроиться и научиться управлять своим кораблем, пережидая бури и шторма. Но подружившись с океаном и доверившись ему, можно обрести свободу и сокровища, что дороже любого жемчуга. И, кажется, Таня овладела этим искусством сполна. Вот она – настоящая Дочь Морей.