Долгий путь любви, или Другая сторона

Подчас любовь  –  это просто твоя способность любить, а не заслуга того, кого любишь. Дж. Фаулз «Волхв»

Она вытерла слезы и посмотрела на остановившегося в дверях мужа.

– Ревела или только собираешься?

– И то, и другое.

– А повод?

– Решила себя пожалеть.

Мужчина кивнул.

– Помочь?

Не дожидаясь ответа, плюхнулся рядом, затаскивая ее к себе на колени.

– Рассказывай.

Она ткнулась носом ему в щеку. Уже колючий, хотя еще утром был гладко-гладко выбрит. – Я ездила на кладбище.

Недоумение на его лице сменилось пониманием.

– Забыл, что сегодня годовщина. Семь лет прошло…

Вздохнула так, что волосы на его висках зашевелились.

– Сашка, болезнь затянулась, не находишь? Пора выздоравливать.

– Это не болезнь.

– Даже хуже.

– Я не могу его выбросить из головы, ты же понимаешь.

– Этого и не требуется. Просто не надо себя хоронить вместе с ним.

– Вместе – уже не получится.

– А хотелось бы?

Он почти со злостью встряхнул ее за плечи. Чуть отодвинул от своей груди, но только чтобы резко, одним движением сорвать тонкий свитер. Сдвигая белье в сторону, накрыл губами грудь.

– Паш, не надо…

– Надо, надо. Потом спасибо мне скажешь.

Спортивные штаны стащил с той же скоростью. Быстро, умело. Слишком умело, прекрасно зная, что сопротивляться она не сможет.

– Пашка…

Всхлипнула совсем от других эмоций.

– Прекращай рыдать. Давай, помоги мне лучше.

Оторвал ее руки от своих плеч, перемещая на пряжку ремня.

– Действуй, девочка.

Она помотала головой: последняя жалкая попытка остановиться.

– Всегда чувствую себя виноватой, когда ты…

Муж плотно прижал ладонь к ее губам.

– Не мели ерунды, ладно? Мы сотню раз говорили об этом. Сашунь…

Сдвинул пальцы, заменяя их ртом. Жарко. Жадно. Безошибочно зная, как заставить ее ответить на поцелуй.

Она поежилась, когда спина коснулась прохладной обивки дивана и тут же вздрогнула от накатившей горячей волны. Слова вытекли протяжным стоном.

– Спасибо…

– Уже спасибо? – мужчина попытался шутить, но в глазах слишком серьезно разгорался пожар. – Нет, малышка, я собираюсь долго тебя мучить… Пока не запросишь пощады…

Намотал волосы на пальцы, не позволяя двинуться. Скользнул вниз, по телу, перемежая движения рук и губ. Везде.  Уже не спрятаться. Да и не хочется этого делать. Его много и мало одновременно. И он хорошо знает, как ей помочь. Хотя бы телу…

Осенний ветер бился в окно загнанной птицей. Срывая косые струи дождя, размазывал их по стеклу. Слишком много воды: серые, грязные потоки на дорогах, пелена туч, как решето, мутные лужи, которые хочется не заметить. Но не получится: та же самая вода на лице, и сквозь завесу слез все видится еще мрачнее. Даже шелест душа из ванной комнаты напоминает не о сладкой близости, случившейся всего несколько минут назад, а совсем о другом: о том, что Саша предпочла бы забыть.

Дождь. Снова дождь. Сегодня даже небо плачет, впервые в такой же день. Ирония судьбы или ее злая насмешка? Чтобы ничего не стерлось из памяти, как бы сильно она к тому не стремилась.

Дождь. Злой и наверняка холодный. Земля такая мокрая, что липнет к обуви и  одежде. И под ногтями до сих пор чернота, хотя после возращения она почти час пыталась отмыть руки. Но грязь въелась в кожу, глубже – до крови, тошнотой застревая где-то в груди. Ногти – такая мелочь, вся внутренность черная, мрак в глазах, в сердце, во всем теле – глухая могильная тьма. Как там: за коваными воротами, в угрюмой тишине старого кладбища, где под мертвыми плитами покоятся разбитые грезы и переломанные судьбы.    

Она не любит осень. Больше: ненавидит, не помня, что когда-то было иначе. Это вообще в другой жизни тусклое небо казалось дымчатым и загадочным. В густых облаках прятались мечты и виделись надежды. В любое время года: в холодном ноябре или в цветущем мае чувствовала себя светло и радостно. Теперь же готова терпеть бесконечную зимнюю стужу, только бы не видеть этого дождя – спутника боли, страха и смерти. Пашка прав, она застряла там, в прошлом, от которого нет спасения. Хорошо хоть вообще жива благодаря мужу и Даше. 

Как всегда, при мысли о дочери сердце затопило теплом. Ее маленькая звездочка, дающая силу дышать. Вся комната увешана портретами драгоценной принцессы. Смеющийся ротик, глазки-огоньки, шелковые кудри – сказка, а не ребенок. Единственное чудо, ставшее реальностью. Саша скользнула ладонью по огромному, во всю стену портрету: озаренное счастьем лицо Павла, склоненного над малюсеньким кульком. Она сама, прячущаяся за огромным букетом роз. Это все было так давно, Дашка уже почти школьница, а кажется – только вчера.

– Маленькая моя… Люблю…

Каждый день не устает говорить дочке об этом, вдыхая сладковатый аромат нежной кожи и наслаждаясь прикосновением пухлых губок. Не важно, что сейчас она не дома, и до возвращения – еще несколько долгих часов. Признание в любви – небу, ангелам, простирающим крылья над ее крошкой, сохранившим ее тогда и берегущим до сих пор.

Павел вышел из душа, на ходу растирая полотенцем взъерошенные от воды волосы. Еще один повод бесконечно благодарить судьбу: его присутствие рядом.  Жаль, что однажды этому придет конец… Хотя стоит ли жалеть, что свершится то, чему давно пора произойти?  Семь лет, дни и ночи, минуты и часы на его руках, за его спиной. Он заслужил свое счастье, заплатил за него сверх меры, которой вообще не может быть.

– Что-то ты совсем расклеилась…

Как всегда – не вопрос, а констатация факта. Видит насквозь.

Саша покачала головой.

– Все хорошо. Это просто дождь, ты же знаешь: я терпеть его не могу. Особенно осенью.

– Знаю.

Отвернул ее от окна, опуская жалюзи.

– Все. Дождя больше нет.

Саша грустно улыбнулась.

– Мы просто его не видим.

– Вот именно. Перестань ковыряться в прошлом. Не надо смотреть туда. Оно не вернется, и тебе нет смысла себя терзать. Закрой окно.

Стер дорожки слез на щеках. Который раз за это время? Она сбилась со счета.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Сашунь. Хочу однажды оказаться с тобой под проливным дождем в таком же ноябре и видеть, как ты смеешься. Или услышать об этом от кого-то другого. Мне будет вполне достаточно.

Женщина сглотнула острый ком, запекшийся в горле.

– Спасибо.

Он покачал головой.

– Дурочка. Не нужна мне твоя благодарность. Просто живи. Ну? Сашка, слышишь меня?

– Слышу… Ты иди, у тебя же встреча.  Я сама сегодня Дашу заберу.

От собственных слов стало холодно, когда поняла, что придется снова выбираться на улицу, под этот мерзкий дождь.

– Уверена? Я могу все отменить. Хочешь, заедем вместе в сад, а потом поужинаем где-то? Втроем.

– Заедем? – голос засипел, хоть она и старалась скрыть волной накативший страх.

Муж выругался сквозь зубы.

– Пешком пойдем. Или на автобусе доберемся. Сашка, ну прости, я ляпнул, не подумав.

– Сама. Иди, а то опоздаешь. Паш, я справлюсь, правда.

Он недоверчиво хмыкнул, снова стирая слезы с ее лица.

– Позвони, если что. И когда дома будете, набери меня обязательно. Договорились? Саша?

Кивнула, понимая, что иначе он не уйдет. Обязательно позвонит, если вспомнит об этом к вечеру. Но, скорее всего, Павел ее опередит, как обычно, не дождавшись исполнения данного обещания.

– На работу успеешь? Маршрутки сейчас переполненные.

Снова кивнула.

– Я прогуляюсь, времени еще достаточно.

Мазнула губами по щеке и поспешила укрыться в соседней комнате, в надежде, что пока она переоденется, его уже не будет дома. Ни к чему расстраивать черным цветом, который самой сейчас кажется более чем уместным.

Узкие брюки, свитер, высокий сапоги, плащ, перчатки – все равномерно мрачного оттенка. Нет, это не траур, она никогда не видела в этом смысла. Просто сегодня все другие цвета невыносимы. Пусть будет черный, на котором не заметно никаких пятен. Ничего. Жаль, что память нельзя сделать такой же.

Дождь причинял почти физическую боль. Шуршал по ткани зонта, отзываясь в сердце мерзким скрежетом. Знакомый маршрут, из года в год, каждый день один и тот же. Она прошла бы его с закрытыми глазами. Полуразбитая от времени лестница, увитая плющом каменная стена, старые домики, соседствующие с громоздкими небоскребами. Узкий переулочек, выводящий к торговому центру. До работы – рукой подать, осталось всего несколько минут. Надо только проскочить этот салон, как всегда, не глядя на него. Не вспоминать огромные зеркала, отражающие белоснежную роскошь, свое смущение и приглушенный шепот, чтобы не услышали продавцы: «Ты еще такой ребенок! Неужели правда считаешь, что какие-то глупые приметы могут помешать мне жениться на тебе?»

На свадьбе с Пашкой у нее не было белого платья.  Они просто расписались, без гостей и свидетелей, торопясь исправить слишком очевидную ошибку. И спасение, в которое она боялась поверить, стало лучшим подарком. Другого не надо. Она не верит ни во что хорошее для себя, но просто не смогла бы жить, если бы лишилась еще и дочки.

Завтра уже станет легче. В новом дне воспоминания отступят, чтобы вернуться в такой же промозглый день год спустя. Все остальное время рядом будет лишь тупая, щемящая тоска, сопровождающая, словно тень, которую она почти научилась  не замечать.

Ноги неожиданно подкосились, когда метрах в ста от нее мелькнула высокая фигура. Мужчина скрылся за поворотом, оставив в сердце болезненную растерянность, надежду, через мгновенье рассыпавшуюся на осколки, стоило ему только обернуться. Из года в год глаза невольно выхватывали в толпе кого-то похожего, заставляя вздрагивать, будто от удара, мучительно думая о том, смогла ли она узнать его, если бы встретила на самом деле. Черты лица стерлись из сознания: ни одного снимка, даже на памятнике – только лишь буквы. Какой-то смутный образ, скорее всего, не имеющий почти ничего общего с реальностью. А вот глаза, наоборот, помнила слишком отчетливо. Точнее их цвет, черноту непроглядной ночи в ту последнюю встречу. И еще часы, дорогие и модные, с массивным металлическим браслетом. Каждое из звеньев на нем. И то, как больно они впиваются в кожу крошечными зазубринками.

Почти ворвалась в офис, тяжело дыша, словно за ней гнались. Хорошо, что здесь не надо задерживаться, только взять новое задание, очередное спасение от бессонных ночей, – и скорее за Дашкой. Улыбнулась, стряхивая напряжение. Они вместе зайдут в магазин: малышка так давно просит новую куклу, – и будут выбирать ее не меньше часа. Любую, какую только захочет, чтобы потом играть вместе  с мамой до сладкой сонной усталости. Саша ей позволит все, что угодно, и сама забудется рядом. А пока, привычно: вдох, выход, еще раз, чтобы не пугать окружающих растерзанным взглядом.

В кабинет начальника вошла собранная, спокойная женщина, глядя на которую ни у кого бы не возникло мыслей о том, что в ее жизни что-то не так. Примерная сотрудница, целиком отдающаяся делу. Даже Пашка не догадывается, как она устала от этих бесконечных бумаг, которые сменили живое общение на прежнем месте работы.

– Сашенька, ты как раз вовремя, – директор приветливо улыбнулся, разворачиваясь к своему собеседнику. – Дмитрий Сергеевич, позвольте Вам представить нашего лучшего переводчика: Александра Аверина. Саша, это Дмитрий Макеев, именно про его документы я тебе говорил.

Липкий, удушливый страх растекся по позвоночнику, мешая двинуться с места. Она бы предпочла сбежать, едва вновь увидела это лицо, но смогла лишь отшатнуться, больно ударяясь лопатками о бетонную стену. Облизала внезапно пересохшие губы, выдыхая  вопрос одновременно с мужчиной:

– ВЫ???

–  Что Вам от меня нужно? – Саша отошла к окну в узком коридорчике офиса, стараясь не смотреть на мужчину.

–  Лично от Вас – ничего, – он казался растерянным. – Я обратился в это агентство,  поскольку у него самая надежная репутация в городе. Вот  и все.

Ложь. Такого просто не может быть.

– Две встречи за один день: Вам не кажется, что слишком много для простого совпадения? На кладбище Вы тоже оказались случайно?

Он хмыкнул.

– Туда случайно не ходят… А вот встреча с Вами была незапланированной. И там, и здесь.

– Не верю.

Озвучила то, что чувствовала на самом деле, хотя его слова звучали довольно убедительно. Но слова… что они вообще значат? Могут быть такими разными: искренними и глубокими или бессмысленными и лживыми. Или во мгновенье  превратиться из одних в другие. Сколько было этих слов  в ее жизни, и каким мелким оказалось их значение в итоге…

– Потому что я не прошел мимо рыдающей на земле женщины? Не сделал вид, что ничего не заметил? Саша, я говорю правду.

– Александра Николаевна, – как отрезала, поясняя в ответ на его недоуменный взгляд. – Для Вас только так.

Мужчина кивнул.

– Хорошо. Простите мою фамильярность. Я в самом деле не преследовал никаких иных целей. Мне нужен хороший переводчик, и директор фирмы предложил Вашу кандидатуру. Это все.

Саша вновь взглянула на стену дождя за окном. Мужа нет рядом, и сильные руки не отвернут от этой мрачной пелены, не укроют в надежных объятьях. И снова накатывает безотчетный страх, мучительно сдавливая горло. Она давно не верит в случайности.

– Александра Николаевна… – мужчина  словно с трудом подбирал слова. – Я ни на чем не настаиваю. Обращусь в другую компанию. Простите, что потревожил Вас.

  Какой хриплый голос… Такой бывает у заядлых курильщиков, но табаком от него не пахло. И зубы слишком белые. Неудачное сочетание: для этого лица подошел бы иной тон: вкрадчивый и мягкий, а не царапающий слух скрежет. Может быть, он простужен?

Да какое ей вообще дело! Саша отвернулась почти со злостью: думает о посторонних вещах. Она не хочет с ним работать и не будет, даже если директору не понравится. Пусть подберет кого-то еще, сотрудниц-то немало.

Руки намокли от волнения. Все-таки Пашка прав: давно пора обратиться к специалисту. Столько лет прошло, а она по-прежнему вздрагивает при малейшем шорохе и за любым поворотом видит опасность. Неужели этому не будет конца?

Почти вжалась лбом в холодное стекло и ждала, пока дыхание за спиной станет неразличимым. Он должен уйти, понять, что говорить больше не о чем. А дождь стал сильнее… Водопад с неба, такой равномерный, бесцветный, неиссякающий  поток. Внезапно вспомнились сероватые, облупленные стены больничной палаты и то же самое мокрое покрывало за окном, проникающее в глаза, в нос, стянувшее губы, заполонившее легкие тугой завесой отчаянья. Почему жизнь не кончилась тогда? Зачем нужны эти жуткие, одинаковые дни, в которые она все сильнее боится лишиться рассудка? Все сложнее смотреть во взрослеющие глаза дочери. Однажды Даша поймет, что из себя представляет ее мать… Но как же хочется избежать этого! Пока девочка маленькая  и еще есть время справиться с собственным безумием!

Развернулась, почти врезаясь взглядом в лицо …

– Простите, я не запомнила Ваше имя.

Мужчина удивился: не тому, что она забыла, – что вообще решила продолжить разговор.

– Дмитрий.

– А дальше?

– Просто Дмитрий.

Саша покачала головой.

– Я возьмусь за перевод, только если все будет официально. Это единственный вариант.

Глаза какого-то неопределенного цвета стали еще более недоуменными. Женщина беззвучно усмехнулась: наверняка представляется ему полнейшей  истеричкой, с которой лучше не связываться. Сейчас он извинится и уйдет, и будет абсолютно прав.

– Сергеевич.

Ее пальцы утонули в широкой мужской ладони.  Жесткая, шершавая кожа, странно теплая в этом ледяном коридоре. Неужели ему совсем не холодно? Саму Сашу почти знобило.

– Очень приятно.

Скептически скривила губы в ответ.

– Давайте обойдемся без дежурных фраз, думаю, что ни Вам, ни мне они не нужны. Покажите бумаги, которые нужно переводить.

– Они у меня в офисе. Готов привезти их завтра, или можем подъехать туда прямо сейчас. И договор подписать там же.

Коротко кивнула:

– Не вижу смысла тянуть, – и, торопливо обогнув мужчину, прошла  к выходу.

***

Саша поняла, на что согласилась, только на улице, оказавшись  перед  припаркованным недалеко от крыльца автомобилем, тем самым, который видела утром у ворот кладбища. И в сознание запоздало пробился смысл сказанных слов: «можем подъехать».

Ее затошнило, а дождь, казалось, проник сквозь одежду, стекая по позвоночнику липкими струйками.  Щелчок открывшегося замка  ударил в виски пронзительным грохотом.

– Садитесь.

Даже не хватило сил отстраниться от мужчины, распахнувшего перед ней дверь. Он оказался так близко, что Саша почувствовала дыхание: теплый, какой-то мятный запах, даже без оттенка сигаретного дыма. Все-таки не курит…

– Вы в порядке? – на таком расстоянии удалось рассмотреть цвет его глаз: бурая мокрая листва, как раз такая, что  скрипит сейчас под ногами. Пожухлые листья, уже не зеленые, но еще не ставшие желтыми: краска осени, тоскливой и обреченной на этот непрекращающийся дождь.

В ее жизни давно нет никакого порядка, и лучшее, что можно было сделать сейчас: извиниться и договориться о более поздней встрече. Она доедет на маршрутке и успеет немного успокоиться.  Снова сдастся страху, который слишком уверенно властвует в душе. Но в ушах неожиданно зазвенел колокольчиком Дашкин смех, напоминая о времени скорого свидания, и Саша сглотнула мешающий дышать ком. Надо справиться, обязательно, чтобы, когда они останутся вдвоем, без Павла, дочка не стыдилась и не смущалась странного маминого поведения. Почти физическая потребность этого стала абсолютно очевидной.

– В порядке, – и, стараясь не думать о том, что ее голос сейчас хрипит ничуть не меньше, чем у нового знакомого, нырнула в салон.

Внутри оказалось тесно, хотя дело было, скорее всего, не в размере машины: собственные призраки слишком сильно давили на грудь. Машинально отвечала на вопросы, даже не слыша их, провожала глазами монотонную картину за окном, изо всех сил надеясь, что ехать не придется слишком долго: скулы свело от напряжения.

– Очень холодно. Добавите обогрев, пожалуйста.

Он выполнил просьбу, как-то странно посмотрев за сжавшуюся на соседнем сиденье женщину. Через несколько минут, притормозив на светофоре, стянул с плеч пальто, отбрасывая его на заднее сиденье, коротко поясняя:

– Мешает… за рулем.

Глаза отчего-то зацепились за фигуру мужчины. Он был высок, широк в плечах, наверняка довольно силен, но не это привлекло внимание. Белый пиджак на фоне мрачного осеннего дня смотрелся  нелепо: отчетливым  пятном, отвлекающим от всего остального. Саша даже не заметила, как шарит глазами по его груди, втягивая в себя такой кричащий цвет.

– Что-то не так? – взглянул на нее, на мгновенье отрываясь от дороги.

– Такая светлая ткань… Пятна очень заметны.

Дмитрий нахмурился.

– Пятна? – торопливо осмотрел себя, вновь возвращаясь к лицу женщины. – О чем Вы?

Будто воочию: пунцовые маки на таком же светлом полотне, расцветающие быстрее, чем удается сделать вдох: один за другим сквозь дождь и слезы – ослепительно яркие.

– Ни о чем… У Вас пиджак… очень маркий… для осени.

Мужчина тихо уточнил:  

– Поэтому Вы носите черное?

Интересно, ему уже пришлось раскаяться, что связался с такой ненормальной, как она? Саша отвернулась к окну, неожиданно чувствуя, что дышать стало немного легче. –  Я люблю черный цвет. И простите, что лезу не в свое дело.

Он ничего не ответил, и женщина только сейчас заметила, что машина остановилась.

– Приехали.

***

Маленький офис с абсолютно неговорящим названием. Чем он занимается? Хотя … ей-то что до того? Секретарша – крупная, грузноватая женщина неопределенного возраста – напомнила Саше первую учительницу. Неожиданно: в голове стойко отпечатался шаблон  длинноногой блондинки на этом месте. Или не блондинки, но кого-то более привлекательного и молодого. Мужчина не переставал удивлять.

– Александра Николаевна, чай, кофе?

Она даже не сразу поняла, что обращаются к ней: так никто никогда не называл. Сама распорядилась, а теперь чувствует себя еще больше не в своей тарелке.

– Ничего не нужно, благодарю. Давайте займемся бумагами, у меня мало времени.

Тексты оказались сложными, но вполне понятными. И более трудные попадались за время практики. Она справится. Привычный текст договора, подписи, уточнение нюансов – все, словно на автомате. И никак не отделаться от странной тревоги. Скорее бы увидеть Дашку.

–  Могу Вас подвезти.

На машине можно было добраться до сада всего за несколько минут, и предложение в первое мгновенье показалось даже соблазнительным. Это ей-то, семь лет даже близко не подходящей к автомобилям! Но одновременно пришла другая мысль, заставившая не просто похолодеть: задохнуться леденящим ужасом, как когда-то в полупустой больничной палате, где было невозможно никуда скрыться от ее ожившего кошмара.

– Я сейчас вернусь…

Выскочила на улицу, негнущимися пальцами набирая номер.

– Забери Дашу. Я не смогу. Пожалуйста. Сейчас. Быстрее.

Впервые за долгое время его голос нисколько не успокоил.

– Сашуня, что случилось? Где ты?

– Не важно. Я приеду, скоро. Увези Дашку.

Она нажала на отбой, разворачиваясь к двери и встречаясь с явно озадаченным взглядом нового знакомого.

– С Вами все хорошо? – его хрипота тупой болью запульсировала в голове.

«Совершенно неважно, что со мной. Главное, чтобы она была в безопасности». Саша заставила себя улыбнуться.

– Вы предлагали меня подвезти? Буду очень признательна. Мне очень нужно на другой конец города.

Это был ее любимый запах – тонкий, неописуемый оттенок упоительной нежности, прозрачным облаком окутывающий волосы дочки –  мягкие шелковые колечки, так приятно щекочущие лицо.

– Золотко мое… – притянула к себе на колени, вдыхая родной аромат. Сразу стало легче. Дашка, как  маленькое солнышко, всегда разгоняла тьму в ее жизни,  стоило лишь взглянуть в драгоценные глазенки, переполненные такой бесхитростной детской любовью. – Как вы добрались домой?

– Хорошо добрались. Только папа сапожки резиновые забыл взять, и я по лужам совсем чуть-чуть походила. А еще мы киндер купили, а там мишутка красивый такой… Я тебе сейчас покажу!

Выудила из кармашка крошечного пластмассового медвежонка, уже далеко не первого в своей огромной коллекции.

– Нравится? Хочешь, тебе подарю?

– Хочу! – сжала в руке теплую от маленькой ладошки фигурку. – Спасибо, Дашунька.

Девочка довольно кивнула и умчалась в детскую: соскучилась за день по своим игрушкам. Саша подняла глаза на мужа: теперь объяснений не избежать.

– Прости, что сорвала твою встречу.

Он  покачал головой.

– Терпеть не могу, когда ты извиняешься. Это никому из нас не нужно, Саш. А вот объяснения я бы с удовольствием послушал.

Вздохнула с горечью: если бы сама понимала! Что ему объяснить? Собственный безотчетный страх?

Рассказ вышел путанным, но Павел не слишком удивился: привык. Лишь нахмурился, когда она упомянула о случившемся на кладбище.

– Жаль, что меня не было рядом. Тогда посторонним не пришлось бы тебя утешать.

– Ты же не можешь всегда быть рядом, Паш. Да и я собиралась побыть там одна. Кто же знал, что появятся зрители… Когда мы потом поехали в его офис, хотела поговорить об этом, но так и не смогла…

Муж  присел перед ней на колени, заглядывая в лицо.

– Погоди-погоди. ЧТО вы сделали?

– Поехали к нему в офис.

– На чем???

Осознав  причину его озадаченности, сползла на пол, вплотную, уткнулась лбом в отчего-то вздымающуюся грудь.

– Нельзя же всю жизнь бояться, Пашка…

– Я говорил тебе об этом семь лет.

Жалобно кивнула.

– Ну вот, до меня дошло… наконец-то. Ты злишься?

Мужчина даже растерялся от такого вопроса.

– С чего мне злиться, Сашунь? Я в шоке, что ты решилась на это. Но рад, очень. Уже отчаялся дождаться подобного.

Немного помолчав, спросил:.

– Все-таки не понимаю, почему ты решила, что этот человек представляет опасность. Тем более для Даши?

Она снова ощутила липкий, удушающий страх.

– Таких совпадений просто не бывает. Сначала оказывается на кладбище, почти рядом со мной, потом – в фирме, где я работаю. Ты веришь, что это случайность?

На этот раз Павел задумался надолго. Молчал, перебирая влажные пряди еще не просохших от дождя волос, потом скользнул костяшками пальцев по щеке, погладил, ободряя.

– Саша, послушай меня. Просто послушай, родная. Какой смысл мстить мертвому?

– Я не понимаю…

Подобрался еще ближе, укутывая ее в плед, пеленая, как маленького ребенка. Склонился к самому уху.

– Все, что случилось тогда… было сделано с намерением наказать его. Уничтожить до того, как это произошло буквально. Зацепить через самое дорогое.

– Я не…

– Дослушай. У них получилось,  и ты это прекрасно знаешь. Думаю, он не раз пожалел, что не умер раньше.

– Зачем. Ты. Это. Говоришь… – не спрашивала, просто выбила эти слова из собственного горла, чувствуя как опять щипят глаза.

– Сашка, им больше некому причинять боль. И незачем. Даше ничего не грозит. Я понимаю, что ты боишься, но у этого страха нет оснований. Ты им не нужна, иначе они бы давно тебя достали.  Так что просто расслабься. Я знаю, что это звучит по-дурацки, но все-таки… Саш… – он помолчал, а потом тихо-тихо проговорил: – Ты ведь сильная девочка. Ты обязательно сможешь… 

Внезапно вышел из комнаты, но уже мгновенье спустя вернулся, протягивая ей толстый блокнот.

– Давно хотел сказать, но все ждал подходящего момента. Я знаю, как тебе больно обо всем вспоминать, но… сделай это. Вот здесь.

Распахнул обложку, указывая на пока еще абсолютно белые страницы.

Саша грустно усмехнулась.

– Хочешь опробовать очередной терапевтический прием? Сколько уже было их, а?

– Тебе нужно ВСЕ рассказать. Не о том, что случилось, – что ты чувствовала. Мысли, ощущения. С самого начала. Выплесни это, Саш, если не на меня, то на бумагу.

– А потом мы ее сожжем  и обо всем забудем?

Муж проигнорировал неудачную шутку.

– А потом посмотрим…  Сделай так, ладно? Я ведь не часто прошу о чем-то… Не обязательно писать прямо сейчас, но… – он вздохнул, – не откладывай надолго. Время уходит.

***

Ночью дождь наконец-то стих, но на по-прежнему пасмурном небе не видно было ни одной звезды. Темно-серая мгла слишком сильно напоминала собственную внутренность, словно в зеркале. Спасало лишь теплое дыхание дочки, уткнувшейся ей в плечо. Саша тихонько погладила нежную щечку и осторожно выбралась из постели. Погасила ночник, задвинула шторы, заставляя комнату полностью погрузиться в темноту: Дашка, в отличие от нее, спала без света гораздо крепче.

Блокнот так и лежал в гостиной на журнальном столике, там, где Павел его оставил. Будто ждал. Время на самом деле уходит, и ей нужно справиться. Не ради себя – ради Дащи. И если эта писанина хоть что-то изменит, она готова рискнуть. Как когда-то.

*** 

Наша семья была обычной. Банальное такое, сухое слово – среднестатической, но точнее сказать невозможно. Все, как в большинстве таких же семей: переполненные заботами будни, праздники, к которым начинали готовиться задолго, чтобы потом пережить в одно мгновенье. И не сказать вроде, что постоянно ощущали нехватку средств, но всякий раз, прося  родителей о новой игрушке, я выслушивала длинную умную лекцию о том, как тяжело жить на свете и как трудно достается заработок. Старалась понять, и чаще всего это выходило: я видела, сколько времени проводит на работе отец, чтобы принести в дом продукты на ужин, как напрягается мама, торгуясь с продавцами на рынке за каждую лишнюю копейку.

Другую жизнь я знала лишь по книгам, которые читала запоем. Тонула в историях о фантастической любви, мечтала, что все описанное случится со мной, что в собственной семье вечерами наспех прикрытые двери будут скрывать жаркий, взволнованный  шепот,  а не плохо сдерживаемую ругань из-за очередной разбитой чашки.

Мама посмеивалась: наивная вера в то, что где-то есть человек, предназначенный именно для меня, казалась ей нелепой. Она часто повторяла: так бывает только в сказках, красивых лишь на бумаге, а реальная жизнь совсем иная. Надо ценить то, что есть, не мечтая о несбыточном. Удовлетворяться малым, той самой синицей, которая сама просится в руки и не слишком-то торопится улететь.   Мои почерпнутые из книг аксиомы вряд ли могли соперничать с этим   жизненным опытом. Оставалось лишь смотреть, скрывая непонимание и тоску, как старательно она пытается оттереть след от чужой помады на вороте отцовской рубашки, как улыбается мужу одними губами, отводя в сторону глаза.

В другую судьбу мама не верила, а я не хотела даже думать о том, что и меня ждет подобное. Выискивала в глади зеркала что-то необычное, пытаясь рассмотреть в собственных чертах хотя бы намек на то, где найти вожделенное счастье. Но в моей внешности не было ничего особенного. Глаза как глаза, нос, губы, вроде бы красивые волосы… Все слишком обыкновенно, а в комплексе с не самой модной и не новой одеждой картинка была так себе. Как раз для той же реальности, в которой жила моя мать и которую прочили для меня.

Но мои глаза и сердце всегда любили спорить. Пусть я ничем не отличаюсь от сотен других девчонок, но вдруг однажды все переменится и птица счастья перестанет быть наивной выдумкой? Особенно, если ей указать дорогу? И я училась, так старательно, как только могла, предпочитая скучные учебники прогулкам с друзьями. В то время как мои одноклассницы изучали заманчивую любовную науку, я пыталась связать в сознании иностранные слова, учась даже думать на других языках. Была  более чем прилежной ученицей, понимая, что это – единственный путь в тот мир, который меня привлекал. Нет, не к деньгам, хотя и они не были бы лишними, – к жизни, в которой можно уважать себя, не унижаясь перед окружающими, достойно реализовывать собственные силы. Уставать не от тяжелых сумок, которые некому помочь донести, а от работы, приносящей удовлетворение. И ни о чем не жалеть.

Учеба в школе сменилась университетскими буднями и усилившимся одиночеством. Я не растеряла своих подруг, но наши интересы пересекались все реже. Я продолжала ждать чего-то волшебного, неповторимого, предназначенного для меня одной, в то время как они советовали наслаждаться тем, что предлагал каждый новый день. Стоило ли стремиться к сказке,  которая, возможно, и не придет никогда, вместо того чтобы впитать в себя все радости жизни?

Мама всерьез обиделась, когда я отказалась идти работать в тот же магазин, где она уже множество лет занимала место кассира. Директор любезно предложил для меня вакантное место, искренне удивившись возражениям.

Старый друг семьи, он нередко бывал у нас в доме, позволяя самому себе давать мне наставления.

– Переводчик? Заграничные поездки? Сашка, ты в своем уме? Или  надеешься подцепить богатого старикана-муженька да остаться его вдовушкой? Такое я еще могу понять… Хотя для этого не обязательно изучать язык… Могу рассказать, какие знания от тебя потребуются…

Мать всегда шикала на него в подобные моменты, но было очевидно, что она в принципе с ним согласна. Мои намерения казались близким  чем-то запредельным, совершенно неразумным и нелогичным.

Но я не мечтала о браке… таком. Боялась  почти до физической дрожи омертвения в отношениях, равнодушной сытости и неизменно следовавшего за ней опустошения. Вечные ценности, от одного упоминания которых замирало сердце, окружающим казались лишь набором пустых звуков. Физическая нищета странным образом переплеталась с нищетой в разуме и пугала меня безмерно. Хотелось бежать прочь, только бы  не уподобиться тому, что обволакивало со всех сторон.  

 Почему-то казалось, что вожделенная мною жизнь не прячется под прилавком супермаркета, в котором я отказалась работать. И в прокуренной проходной отцовского завода она никак не могла заваляться. Я грезила иным миром, где бы ни было ставшей обыденностью лжи и пустоты, но находился тот, кто любил бы меня. Кого сама могла бы любить до умопомрачения, не боясь, что однажды этот человек окажется способным на предательство. Я бы жила для него, подарила бы все то, что стремилась взрастить в своей душе, умения,  способности, все достижения посвятила бы ему. Нам. Нашим детям. Миру, который мы бы разделили друг с другом, даже если бы цена, заплаченная за такую жизнь, оказалась слишком высокой.

Но мои мечты никак не хотели сбываться. Без опыта и рекомендаций даже красный диплом не стал пропуском в мир, к которому я стремилась. На серьезную работу меня не брали, а краткосрочные проекты позволяли зарабатывать только на самое необходимое, всякий раз встречая неодобрительный взгляд родителей, по-прежнему считавших, что мне следует пойти по проторенной ими дорожке, а не пробиваться к непонятно для чего нужной самореализации.

 На бирже труда, куда я устроилась спустя почти год безуспешных попыток найти постоянную работу, тоже не предлагали ничего стоящего. Надменная, сухощавая женщина неопределенного возраста, занимающаяся распределением вакансий, с каждой новой встречей позволяла себе все больше снисходительной дерзости в мой адрес.

– Деточка, ты же должна понимать, что без опыта никому и даром не нужна, будь хоть семи пядей во лбу! Работа переводчика слишком престижна, чтобы брать на это место вчерашнюю школьницу, которая и подать-то себя толком не может.

Она откровенно намекала на несовершенства моей внешности, будто стараясь зацепить побольнее, указывая то на простоту прически, то на недостаточно модную одежду. На языке просто закипали слова в свою защиту, намерения поставить ее на место, но я слишком хорошо понимала, что тогда никаких вакантных предложений не видать. Хотя их и так не было… Все, что дама рекомендовала, выглядело не слишком завуалированной попыткой избавиться от моей настойчивости: заведомо бесперспективные варианты, используемые лишь для отвода глаз.

В тот день все повторилось по уже ставшей привычной схеме: мне выдали несколько адресов, где, скорее всего, переводчик не требовался вообще или был необходим один раз в полгода. Стало обидно почти до слез: ведь пришлось ехать на биржу через весь город после звонка о якобы перспективном варианте. Я уже приготовилась выплеснуть наконец-то накопившееся негодование, но меня опередили.

Дверь распахнулась, пропуская в кабинет человека, которого точно не остановила бы ни очередь в коридоре, ни занятость инспектора. Я никогда не уважала тех, кто не привык считаться с мнением других, но здесь было что-то иное: он имел право войти вот так: без стука и приглашения. Слишком хорошо знал, чего хочет. И ждать не собирался.

В тот момент мне даже стало жаль женщину, сидящую напротив: она как будто сложилась, стала меньше ростом, встречаясь взглядом с вошедшим. А его глаза почти осязаемо метали молнии, хотя прежде это выражение мне казалось лишь красивой метафорой. Но теперь воздух словно наэлектризовался от скопившегося напряжения.

–  Тамара Сергеевна, это уже восьмой случай! Восьмой, понимаете?!  За то Вы получаете деньги, если не выполняете свою работу?!

Я даже забыла, что сама собиралась с ней ругаться: такой виноватой и жалкой стала женщина.

– Филипп Аланович, но мы же хотели как лучше…

– Лучше? В таком случае объясните мне, что хорошего в том, что Вы регулярно направляете ко мне девиц, годящихся разве что для спальни?

– Ну зачем же так? – она раскраснелась, понижая голос до сиплого шепота. – Мы просто отбирали самых подходящих, самых достойных…

– Достойных ДЛЯ ЧЕГО, позвольте уточнить???? – яростная выразительность его слов пугала и завораживала одновременно.

Я понимала, что неприлично рассматривать человека так пристально. Но он был… каким-то сгустком энергии, неповторимой силы, с которой мне не приходилось прежде встречаться, не говоря уже о внешности, впечатляющей настолько, что  в буквальном смысле не удавалось оторвать глаз.

До этого всегда считала неподходящим  слово «красивый» по отношению к противоположному полу. Мужчина может быть сильным, решительным, отважным, грозным, привлекательным, в конце концов. Но красивым, да еще настолько, чтобы при одном взгляде на него перехватывало дыхание? Немыслимо! А он оказался именно таким. Как в кино, только не на мертвом экране, а рядом.  Живой. Настоящий. И совершенно неотразимый. А его кипящее негодование отчего-то не только не отталкивало, но даже казалось абсолютно уместным, особенно, когда мне удалось вникнуть в суть разговора.

– Вы уверили, что найдете для меня профессионала. Настояли, чтобы наша компания работала именно с вами.  Я пошел навстречу, полагаясь на данные обещания. И что в итоге? Прошла ЦЕЛАЯ неделя, а у меня до сих пор нет человека!

Инспектор издала какой-то невразумительный возглас.

– Филипп Аланович, Вы же отказали всем кандидаткам, которых направляли…

– Потому что они были кем угодно, но не переводчиками!

Я не могла поверить собственным ушам! Он ищет переводчика, или это нашептала моя разыгравшаяся фантазия?

Женщина за столом бросила недовольный взгляд: мое оживление ей явно не понравилось, –  но поспешила вернуться к теме разговора.

– Мы на самом деле выбирали самых лучших девушек. Очаровательных, воспитанных, умеющих правильно себя подать, готовых…

– Я не указывал в заявке ни одно из этих качеств! – отрезал мужчина. – Мне нужен переводчик, хороший, профессиональный ПЕРЕВОДЧИК, и абсолютно неважно, как он выглядит. А все эти девицы даже со словарем работать не умеют!

– Зато каждая из них могла бы доставить эстетическое наслаждение и стала бы украшением Вашей компа…

Мне показалось, что воздух сейчас просто взорвется, разлетится на мелкие кусочки, уничтожая все на своем пути. Тон незнакомца стал пугающе тих. Он приблизился к столу, нависая над перепуганной дамой, и проговорил звенящим от негодования шепотом:

– Наслаждение я привык получать в постели. И эстетическое в том числе. Но уверяю Вас: помощь для этого мне абсолютно не нужна. А вот за то, что Вы не справились со своими обязанностями, столько раз подсовывая совершенно неподходящих для должности людей, придется ответить. Мое время слишком дорого, чтобы я мог напрасно его растрачивать!

Я задохнулась от какого-то неописуемого чувства. Это не могло быть правдой, такое везение происходит только в книгах, но никак не в реальной жизни. И уж точно не со мной. Но упустить шанс, который, скорее всего, больше никогда не представится, тоже не могла.  Потому, приподнявшись со стула, проговорила, стараясь не замечать, что от волнения голос больше напоминает писк.

– Я ищу работу переводчика.

 Он услышал. Развернулся – и впервые удалось взглянуть в  его глаза, очень близко, в упор. И я пропала.

Не знала, куда деться от неловкости и смущения. Мужчина разглядывал меня слишком пристально, и, похоже, увиденное не особенно ему нравилось. Иначе чем было объяснить так очевидно нахмуренные брови?

– Филипп Аланович, она Вам не подойдет… Только после института, опыта ноль, да и выглядит, сами видите, как…

Слова инспектора показались сродни пощечине, но ничего возразить или хоть как-то оправдаться я не успела. Мужчина ответил, даже не глядя на нее, по-прежнему не сводя глаз с моего лица:

– У Вас была возможность показать свои способности в подборе кадров. Теперь я разберусь самостоятельно, – и обратился ко мне, неожиданно переходя на французский:

–  C’est bien.  Quelles langues parlez-vous? (Отлично. Какие языки вы знаете?)

Я смутилась. Его тон моментально стал другим: в голосе остыло раздражение, оставляя неподдельный интерес. Не ко мне – к заявлению о поиске работы, которое я только что сделала. Поздно было жалеть, что с утра не уложила волосы, как могла бы, не надела свой лучший костюм, в котором выглядела намного солидней и привлекательней. Но менять что-то уже не было возможности, а мое затянувшееся молчание грозило тем, что и для всего остального могло  стать поздно. И  я  выдавила:

–  Je parle  l’anglais, le français et l’ukrainien. (Я знаю английский, французский  и украинский).

– Avez-vous de l’expérience? (Вы работали по специальности?)

– J’ai de  l’expérience dans  l’interprétation: aux négotiations, aux expositions, aux rencontres etc. En plus j’ai  traduit beaucoup de textes commerciaux, économiques, médicaux, juridiques, etc. (У меня есть опыт устного перевода: на переговорах, на выставках, встречах и т.д. Кроме того, я много переводила письменно коммерческие, экономические, медицинские, юридические и другие тексты).

Он кивнул, переключаясь теперь уже на английский:

– Sometimes you would have to write the instructions yourself, and other times, you would have to translate the English handbook into French. This task requires you to have a strong command of both French and English. Would you be able to do this? (Иногда вам самой придется писать инструкции, а может, и переводить руководства с английского на французский. Для этого потребуется отличное знание французского  и английского. Вы сможете это сделать?)

Мужчина говорил почти без акцента, и я невольно задумалась о том, зачем ему вообще переводчик. С такими-то собственными способностями? Но все же набралась смелости, выдавая ответ:

– I'm confident of my language and writing skills, and of my computing abilities, so, yes! (Я уверена в своих знаниях языка, а также в навыках письма и арифметических способностях, так что да!)

Да, это было самоуверенно, хотя я прежде никогда в жизни не решалась на подобные действия. Даже на улице обратиться к постороннему человеку, мужчине, с каким-то вопросом мне было непросто. Но сейчас словно кто-то руководил мною, вкладывая решительность в дрожащие уста.

– When  can  you  start? (Когда вы сможете начать?)

Не может быть! Это невероятно и мне только снится! Сердце ухнуло, заколотившись с такой силой, что стало страшно: а вдруг он услышит? 

– I’m  at  your  service  right now  (Я к вашим услугам прямо сейчас).

Мужчина улыбнулся, наверняка замечая радость, затопившую мои глаза. Удовлетворенно кивнул, направляясь к двери.

– Тогда не будем терять времени. Идите за мной.

С текстом Саша справилась даже быстрее, чем планировала: уже спустя три дня перевод был готов. Как всегда,  пришло удовлетворение: достижений в жизни осталось немного, и каждое из них хотелось оценить сполна. Она не кичилась своим знанием языков,  но вполне адекватно оценивала способности, понимая, что в компании мало кто сравнится с ней по уровню мастерства. Небольшой, но все-таки успех. Ее победа, в первую очередь над самой собой.

А вот сообщить о готовности бумаг по телефону оказалось сложнее. Она не любила звонки, прибегая к ним крайне редко, да и то ограничиваясь в основном общением с мужем. Но говорить с незнакомым мужчиной не хотелось слишком сильно, и Саща решила отвезти их лично.

День опять был серым, затянутым в мокрую пелену осени, но без дождя даже дышалось легче. Она улыбнулась бесцветному небу, высматривая в неразличимых облаках подсказки. Силу для очередного вздоха. Опору, которую не может предоставить ни один человек. Жизнь оказалась такой… неожиданной. Можно ли было представить прежде, что она посвятит свои драгоценные будни мертвым бумагам? Ведь заразилась когда-то неповторимой жаждой пить каждое мгновенье, словно оно последнее, впитывать бег времени, наслаждаясь им, а не сокрушаясь об очередном почти бесцельно  прожитом дне. Все еще скучала… нет, не по рукам, не думать о которых можно было, лишь забывшись в них, – по неиссякаемой энергии, по яркости глаз, отражающих жизненную мощь, по огню на губах, пылающему независимо от того, что они делают: целуют или обличают.

Сознание прочертило границу между «до» и «после». Оставшийся в прошлый мир напоминал о себе теплом снов, тоскливой жаждой, которую ничто не могло утолить и … Дашкиным смехом.  Лучиками солнца в ее глазах, осколками несостоявшегося счастья, тем же самым светом, который заворожил когда-то. И «после» единственной отрадой тоже была она – маленький живой ручеек, какими-то незримыми силами пробившийся сквозь иссохшую действительность.

А еще существовал рубеж… Один короткий осенний день, ставший бесконечным, день, в котором прошлое и будущее навсегда смешались, день, лишивший надежды и заставивший отчаянно желать, чтобы вместе с ней не закончилась жизнь. 

Мысли отвлекли от дороги, и Саша даже не заметила, как оказалась перед офисом. Вновь будто почувствовала запах детства, едва взглянула на лицо женщины за столом. Сейчас, в спокойном состоянии, не могла не рассмотреть ее более внимательно, чем при первой встрече. Да, первая  учительница была именно такой: сдержанное лицо с мелкой сеткой морщинок, едва заметный макияж, элегантная, но немного вычурная прическа, негромкий ровный голос, безупречно правильная речь. И улыбка отнюдь не дежурная – внимательная. Такой человек наверняка помнит все поручения начальника, даже не записывая их, и вкусы посетителей угадывает безошибочно. Если сейчас Саша пожелает чашку кофе со взбитыми сливками, получит ее спустя всего несколько минут, и можно даже не сомневаться в великолепном вкусе напитка.

– Добрый день. Дмитрий Сергеевич у себя?

Женщина улыбалась, но в глазах мелькнуло недоумение: никак не удавалось вспомнить о назначенной встрече.

Саша поспешила ее упокоить.

– Я не договаривалась о визите.

Та заметно расслабилась.

– Он должен скоро подъехать. Если хотите, можете подождать.

Проще было бы оставить бумаги и избежать встречи, которая откровенно напрягала, но Саша лишь кивнула, присаживаясь на указанное секретарем место.

– Чай, кофе?

Интересно, требует ли мужчина от своей секретарши, чтобы клиенты оставались всем довольны после посещения офиса? Их единственная встреча не позволяла сделать необходимый вывод о характере Дмитрия и его манере работать, а Саша внезапно ощутила в этом потребность. Почему-то. И улыбнулась женщине:

– Зеленый чай, если не трудно.

В прошлый раз волнение не позволило ей рассмотреть окружающую обстановку, а сейчас этому ничто не мешало. Только увиденное нисколько не уменьшило количество вопросов. Интерьер ни отражал даже тени начальника. Абсолютная чистота, функциональность практически всех предметов и … полнейшая их безликость. Она вспомнила Пашкин гараж, где характер мужа читался в каждом болтике, случайно забытом на полу. Расположение вещей, их количество, даже запах – все свидетельствовало об уравновешенности хозяина, взвешенности его действий и при этом – некой рассеянности, вызванной, скорее всего, обстоятельствами, чем внутренней сущностью. Они с Дашкой частенько врывались в мужское царство, и после их появления ни о каком порядке уже не могло идти речи.

Директор фирмы, в которой Саша работала, тоже странным образом отражался в каждом брошенном на столе листике бумаги. Его готовность смотреть сквозь пальцы на недостатки работников вплеталась в их расслабленность, даже некоторую развязность на рабочих местах, за которую не ждало никакого наказания.

А здесь все было иначе, правильно и уместно, но при этом жизнь отсутствовала полностью. Никаких следов человека, проводящего в этих стенах большую часть времени. Даже такой нехарактерный образ секретарши подчеркивал то же самое: мужчину словно не касалось все то, что происходило вокруг. Мир существовал параллельно с ним…

Саша невольно подумала о собственной квартире. Даша умудрялась оставлять свои игрушки в самых непредназначенных для этого местах, каждый день старательно наводила порядок, но все равно добиться идеальности не удавалось, и по ночам, выходя на кухню, нередко приходилось спотыкаться о забытый на самом видном месте кукольный замок или недочитанную книжку. Такая детская несобранность была понятной и даже умилительной: представить жизнь без подобных мелочей казалось невозможным. Но что происходило в ее собственном мире? Что говорили о ней одежда или повседневные принадлежности? Да и было ли что сказать? Давно не существовало ЕЕ вещей, приобретенных для собственного удовольствия, для того  чтобы отозваться на рожденное в глубине естества желание что-нибудь изменить. Она даже духи сама себе не покупала целую вечность… Что-то дарил Павел, и Саша пользовалась этими подарками, не задумываясь, какое чувство возникает внутри при ощущении подаренного аромата. Ему нравилось, а иное не имело значения. На работе, в обществе она привыкла выглядеть опрятно, модно и даже привлекательно, но самой было совершенно неважно, что именно отражало зеркало. Однако увидеть то же самое в другом человеке оказалось странно. И страшно. На все наверняка существовали причины, но Саша внезапно с ужасающей ясностью поняла, что именно так и проходит мимо жизнь. Течет день за днем равномерной пустотой, мелькает событиями, никак не затрагивающими сердца. Часы сливаются в года, каждый из которых она просто наблюдает со стороны, не участвуя в них.

Чай, впервые за долгое время, показался душистым и вкусным. Саша привыкла к бодрящему аромату кофе по утрам, к свежести соков, которые регулярно делала для дочки, к мягкой пряности трав в вечерних напитках, воспринимая все это лишь с точки зрения функциональности, не задумываясь о вкусах и ощущениях. А сейчас, почти обжигая губы насыщенно-янтарной жидкостью, вдруг вспомнила, как любила когда-то эту терпкость, различая малейшие оттенки в бесчисленных сортах.

– Это ганпаудер? – ответ был не нужен. Узнала и вяжущую язык крепость, и приторно-сладковатый аромат. В проблесках воспоминаний мелькнуло уютное тепло загородного дома, пляшущее пламя камина и … – Очень вкусно, – она улыбнулась женщине. – Чудесный чай, спасибо.

Как странно, до этого дня даже думать о прошлом было больно. А теперь Саша не испытывала почти ничего, кроме легкой, щемящей грусти. Почему все изменилось? Неужели ее молчаливые излияния на бумагу сыграли такую роль? Подаренная мужем тетрадка лежала в сумке, все чаще притягивая, как магнитом. Хотелось писать. Кричать на абсолютно белых листах о том, что прежде даже шепотом боялась озвучить. Каждая буква отражала случившееся с ней прежде и одновременно была шагом в какой-то неизведанный будущий мир, пугающий, но такой необходимый.

– Вы не будете против, если я немного попишу, пока Дмитрий Сергеевич не подошел? Нужно закончить… кое-что.

Женщина понимающе кивнула, указав на отдельно стоящий стол в самом углу комнаты. И склонилась над бумагами, давая понять, что не станет отвлекать ее. Саша благодарна улыбнулась: Макееву явно повезло с секретаршей, молчаливо-сознательная сотрудница – что может быть лучше?

*** 

Просто сказать, что от своего нового места работы я была в восторге – слишком мало. Это не отражало даже сотой части тех ощущений, которые нахлынули на меня в первый же день.

– Александра, со мной нелегко работать. На плохую зарплату еще никто не жаловался, но ее нужно заслужить. Признаюсь сразу: я жЕсток, а порой – жестОк, но руководствуюсь не прихотью, а необходимостью. Мне нужны трудолюбивые, надежные люди, которым я могу полностью доверять. Если рабочий день начинается в девять часов, это означает, что ровно в девять Вы должны уже переводить, а не выпрыгивать из маршрутки и даже не бежать по лестнице на нужный этаж. Никаких оправданий типа «проспал», «сломался каблук», «задержался автобус». Мне все равно, во сколько Вы выйдете из дома и какие усилия будете прилагать для того, чтобы быть на работе вовремя, но это требование не обсуждается.  Как и то, что я не терплю пустой болтовни, разговоров о личной жизни кого бы то ни было за спиной и прочей ерунды. Всему этому в стенах моей компании просто не место. Как только Вы переступите порог, остается ТОЛЬКО работа. Без вариантов. Нарушителей увольняю без сожаления и второго шанса не даю никому. А тех, кто ведет себя достойно и справляется со своими обязанностями, ценю и уважаю.

Я слегка оторопела от такой впечатляющей тирады. Хотя между нами и проходил десяток лет, Филипп выглядел довольно молодым, а его жизненные  принципы вызывали зависть, поскольку сама не могла похвастаться чем-то подобным. Мои представления о том, какой я хочу видеть свою жизнь и что считаю правильным, казались  весьма расплывчатыми, а что уж говорить о  возможных путях достижения целей? Здесь я попросту потерялась. Хотела жить иначе, чем родители, но не знала нужной дороги, потому и восприняла все сказанное мне тогда почти с благоговением: у нового начальника явно было чему учиться.

Филипп словно угадал мои мысли. Взглянул в глаза, прожигая насквозь глубоким, проницательным взглядом.  

– У Вас все получится, Александра. Вы не похожи на болтливую дурочку, которую больше интересуют сплетни, чем  реальное дело. Надеюсь, и в других вопросах Вы окажетесь вполне разумной.

– У меня мало опыта…

Он задумчиво склонил голову, подходя совсем близко. Слишком красивый… Я смущалась даже дышать рядом, не говоря уже о том, чтобы поднять на него глаза.

– Опыт – понятие относительное.

Его голос скользнул по коже, вызывая мурашки, как обычно случалось от холода. Но температура в кабинете была вполне комфортной, и я слишком хорошо понимала, что моя  внутренняя дрожь не имеет ничего общего с обычным ознобом.

– Смелее.  Не страшно, если ручеек вдруг сменит свое направление или затеряется на крутых склонах высоких гор. Главное, чтобы он продолжал двигаться. Куда опасней стоячая вода… Но я уверен, что Вам это не грозит.

***

Саша оторвала глаза от бумаги и взглянула за окно, где от легкого ветра слабо подергивались голые ветки деревьев. «А ведь я как раз и превратилась… в болото со стоячей водой.  Что бы он подумал обо мне сейчас?».

– Александра Николаевна? Чем обязан? Какие-то вопросы по бумагам?

Она вздрогнула, внутренне сжимаясь от скрипучего голоса. Похоже, дело все-таки не в простуде: мужчина продолжал хрипеть, как и при первой встрече. Значит, такой корявый, совершенно не соответствующий внешности тон, – его постоянный спутник.

– Нет, все в порядке. Я привезла готовый перевод.

Дмитрий выглядел растерянным.

– Вам достаточно было позвонить, я бы заехал сам.

– Я находилась недалеко…

Ложь, и он это заметил, однако ничего больше не сказал, лишь молча принял из ее рук стопку бумаг.

Саша ждала какого-то подвоха, рассчитывала, что Макеев наверняка найдет причину задержать ее. Мужчина не предпринял такой попытки. Рассчитался, поблагодарил – и пожелал хорошего дня, демонстративно намекая на то, что находиться в его офисе больше незачем. Стоило бы радоваться, ведь бесчисленные подозрения, связанные с ним, не оправдывались. Однако ни радости, ни облегчения не было: оставалось какое-то «но», цепляющее на подсознательном уровне.

Она вышла из офиса, но домой не торопилась. Присела в расположенном неподалеку небольшом скверике, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Тревога не уходила, хотя в общем-то и так была постоянным спутником. Но существовало еще что-то, проскальзывающее из глубины памяти, обрывки давно похороненных за ненужностью воспоминаний, которые теперь хотелось вытащить наружу, чтобы осознать происходящее.

Его голос впечатался в сознание. Царапал изнутри, почти причиняя боль. Смутный образ растворялся в тумане, не позволяя нащупать какую-то нить, которая наверняка вывела бы к разгадке. Нужно было вспомнить… только вот что?

Она так и не нашла ответа, ни сразу, ни позже, уже дома, прокручивая в голове все их недолгое, непонятное знакомство. И не придумала ничего лучше, как опять писать, совсем о другом, словно это действительно могло помочь…

***

Работа мне нравилась. Ее оказалось неожиданно много, но усталость, ставшая неизменной спутницей по вечерам, была приятна. Я впервые за долгое время почувствовала себя свободной от окружающих серых будней, от бесконечных склок родителей, от пустых и бесплодных занятий. Новая яркая жизнь привлекала с каждым днем все больше.

Прежде казалось, что тех знаний, которыми я владела, вполне достаточно для успеха, но теперь поняла всю нелепость таких мыслей. Мои навыки, опыт работы оказались совсем ничтожными  – это стало очевидным при первой же встрече Кирмана с иностранными партнерами, на которую он взял меня в качестве переводчика. Все говорили так быстро, что я едва успевала сообразить, о чем идет речь. Мучительно напрягала память, взывая к собственной собранности, вспоминала слова и правила, отчаянно пытаясь облечь это в нужные фразы, которые ждали с явным нетерпением. Прямо-таки чувствовала напряжение, витающее в воздухе от   задержки, вызванной моими раздумьями.

К концу вечера выдохлась так, что едва держалась на ногах. Рот пересох, даже в горле першило, но и в голову не пришло выпить хотя бы глоток воды. Обсуждение деловых вопросов завершилось, и Филипп отпустил меня, продолжая общаться с гостями уже самостоятельно. Уходя, я не удержалась и оглянулась назад, невольно любуясь его выдержкой. Размеренная, спокойная речь звучала так, словно он говорил на родном языке.  Гораздо лучше меня. Не просто лучше – наши способности и сравнивать нельзя было: я весь вечер что-то сипела, заикалась, беспрерывно краснела, а он не чувствовал ни тени смущения. Еще раньше объяснил мне, что нуждается в услугах переводчика, чтобы не отвлекаться на чужой язык во время работы, но после увиденного это казалось смешным. Не удивилась бы, уволь он меня завтра после такого провала…

Не уволил. Вызвал в свой кабинет, оглядел внимательно лицо, потухшие, виноватые глаза, которые было неловко поднять, и неожиданно тепло улыбнулся.

– Александра, Ваши переживания абсолютно напрасны.

– Разве? Мне стыдно даже вспомнить вчерашний вечер. А я еще думала, что хорошо говорю по-английски!

– Какая по счету подобная встреча в Вашей жизни?

Мне на самом деле приходилось переводить раньше, но никогда – такое содержание в подобных объемах. Обманывать не было смысла.

– Первая.

Его улыбка стала шире.

– Скажу по секрету: в свой первый раз я забыл, как правильно звучит собственное имя. Так что вы еще хорошо справились.

Я молчала, озадаченная похвалой.

– Хорошо для НАЧАЛА, Александра. Остановитесь на этом – и зароете свой потенциал. Повода расстраиваться на данном этапе нет, если Вы не собираетесь останавливаться на достигнутом.

Я поняла. Осмеливалась все-таки взглянуть на него, тут же заливаясь краской. Как всегда.

– Спасибо…

Филипп покачал головой.

– Благодарность здесь излишня. Спустя месяц я уже не скажу, что все хорошо, так что двигайтесь вперед, если не собираетесь менять место работы.

На первую зарплату купила ноутбук – старенький, потрепанный, весьма ограниченный в своих функциях, – но на тот момент мне и такого было достаточно. Я просто зависала в Интернете, на иностранных сайтах, вслушиваясь в речь, которую, как оказалось, понимала с трудом. Теоретических знаний хватало, а практика каждый раз давала сбои. Но их становилось все меньше, и я ничего не ждала настолько сильно, как одобрительного взгляда Филиппа после очередной встречи.

Почти все, происходящее в его компании, находилось вне пределов моего понимания. Действительно высокая зарплата сочеталась с железной дисциплиной, и никто из сотрудников практически никогда не позволял себе возражать начальнику. Это было своеобразным табу, словно в негласных правилах аксиомой являлась  его правота во всем. Мнением начальника дорожили, с ним считались, и никто не собирался рисковать своим местом.

В первый же день мне выдали довольно внушительную сумму для приобретения подходящей для работы одежды. Я лишь много позже узнала, что никакого официального дресс-кода на самом деле не существовало, но Кирман  делал все, чтобы его сотрудники выглядели достойно. Я бы не купила подобных вещей, просто не смогла бы позволить себе такой роскоши, но врученные в бухгалтерии деньги с четким указанием мест, где можно было приобрести необходимое, не оставили выбора. И (к чему скрывать?) теперь смотреться в зеркало было куда приятней: я видела перед собой красивую молодую девушку, со строгой, но очень элегантной прической, в костюме, сидящем на фигуре просто идеально. Правда, слишком часто в голову забирались мысли о том, как смотрит на меня директор. И смотрит  ли вообще…

Об этом думала не только я – подобное волновало почти всех девушек и даже вполне зрелых дам компании. Не влюбиться в него было нельзя. Я смотрела, слушала – и не видела недостатков. Его жесткость казалась объективной, решения – уместными, слова звучали вовремя, а распоряжения удивительным образом работали на благо фирмы. Всегда. Хотя усвоить уроков мне предстояло еще немало.

Спустя полтора месяца с момента моего появления в офисе, Филипп вызвал к себе.

– Александра, у Вас есть загранпаспорт?

Я так и не собралась его сделать. Поездки за границу были недосягаемой мечтой, в осуществление которой не верил никто из моих близких, и это отношение серьезно подрывало собственные намерения.

– Пока нет.

– В таком случае прямо сейчас отправляетесь в ОВИР и оформляете в срочном порядке. Сергей поедет с Вами и подскажет, к кому обратиться, – он кивнул в сторону менеджера.

Я знала, что следовало послушно кивнуть и броситься выполнять указание, но в голове неожиданно что-то щелкнуло, заставляя задержаться.

– Зачем?

Кирман нахмурился.   

– Не понял?

– Зачем мне загранпаспорт? Еще и срочно?

Его лицо выразило недоумение: на подобные вопросы он явно не рассчитывал.

– Через два дня я лечу в Париж. Вы со мной.

– А… – я застряла на месте, теряясь от нахлынувших ощущений. Почему он берет меня? В компании были и другие переводчики, а мой французский хромал гораздо сильнее английского.

Мужчина покачал головой.

– Неверный ход, Александра. И слова не те. Вы уже должны находиться в машине на полдороги к ОВИРу, а не задавать вопросы о вещах, которые Вас не касаются.

– Не касаются? То есть я лечу в качестве Вашего багажа, у которого даже нет права поинтересоваться, с какой целью его используют? Мне казалось, что рабовладельческий строй отменили…

Все еще находящийся в кабинете Сергей внезапно закашлялся, а я вдруг подумала о том, что вместо поездки за загранпаспортом мне придется писать заявление об уходе. Как вообще подобное сорвалось с уст? Но ведь на самом деле захотелось возразить. Я не сказала ничего ужасного, не оспорила его решения, просто попыталась уточнить, хотя это и вышло слишком дерзко. И вряд ли он стерпит такое…

Но вместо слов праведного гнева вдруг раздался смех, задорный и совсем не свойственный ему.

– Браво! Наконец-то в моем мышином королевстве кто-то решил показать зубки! Что ж, Вам опять удалось меня удивить, и это не может не радовать. Только увлекаться не советую, дурной пример все-таки заразителен, и в следующий раз кот может проглотить, а не отпустить на волю.

Сергей вцепился в мою руку, потянув за собой, и на этот раз я решила не спорить. Но звонкий, почти мальчишеский смех еще долго звенел в ушах, даже после того, как мы оказались далеко за пределами офиса.

*** 

Париж. Просто невероятно! Я все-таки летела туда два дня спустя. Впервые в жизни находилась в самолете и сразу – в бизнес-классе. Как в сказке: улыбающиеся бортпроводницы, спешащие выполнить просьбу, которая  еще не успела прийти в голову, снежные клубы облаков  за стеклом иллюминатора и … фантастический мужчина рядом. Я старалась не смотреть на него, но взгляд постоянно срывался в сторону строгого силуэта, а вдыхать свежий, слегка горьковатый запах его парфюма готова была, не отрываясь. Этот аромат будоражил не только мысли – мои ощущения не передавались описанию, но отказаться от них не было сил. И я просто наслаждалась всем, что меня окружало. Им.

Мужчина оказался слишком близко в один короткий миг: навис над моим креслом, погружая в глубину своего взгляда. Я и не знала, что глаза могут быть такими: бездонными, притягательными, пьянящими и … отталкивающими.

– Это плохая идея, Александра. Очень плохая.

Я попыталась сглотнуть вставший поперек горла комок страха.

– Не-е по-о-нимаю…

– У нас ничего не получится. Никогда. Ты слишком юна и хороша для такого, как я.

В тот миг мне пришлось пожалеть, что на высоте десять тысяч метров провалиться под землю не представлялось возможным, да и просто спрятаться, избежать его общества было нереально. Оставалось лишь тонуть в смятении, накатившем вместе с гнетущей тоской.

Он не позволил даже отвернуться.

–  Жаль, что приходится говорить об этом, но я не хочу, чтобы ты испытывала боль. А это случится, если сейчас меня не послушаешься. Поэтому выкинь из головы мысли и мечты о сказочной любви между нами. Этого не будет.

Филипп все понимал с самого начала. Еще бы! С его-то опытом не заметить моих восторженных глаз было нельзя.  Только бы не разреветься в его присутствии. Я ведь действительно мечтала, сотню раз за этот месяц представляя себе сюжеты из прочитанных книг, где красивый принц влюбляется … в меня. Думала о доме, о счастье… рядом с ним. А он знал…

В голосе больше не звучало командных ноток, но приказать увереннее мужчина бы не смог.

– У тебя все будет хорошо. Только без меня.

Я заставила себя кивнуть и все-таки отвернулась к иллюминатору, но пушистое покрывало облаков, простирающееся под нами, больше не впечатляло. Оно казалось холодным и бесчувственным, как его слова, как тиски, стянувшие в тот момент мою грудь.

– Саша...

– Я все поняла, Филипп Аланович. А сейчас мне бы хотелось подготовиться к переговорам. Вы не будете против, если я повторю грамматику?

Он кивнул, улыбнувшись, а мое глупое сердце в очередной раз пропустило удар, улавливая в движении его губ что-то большее, чем просто согласие.

*** 

Моя несостоявшаяся мечта осталась на борту самолета вместе с кусочком детства, с каплей наивности, еще сохранившейся в душе. Даже величественный город с неповторимыми красотами, ожившие сказочные картинки произвели совсем не то впечатление, на которое я рассчитывала, собираясь в дорогу. Отель был шикарным, еда в ресторане, где проходила встреча, – незабываемой. Наверное… Прошедший разговор вывернул душу наизнанку, и все мои силы уходили на то, чтобы не показать подлинных чувств. Не хватало еще демонстрировать ему разбитое сердце!

Я едва дождалась конца вечера, желая поскорее  оказаться в номере наедине со своими мыслями и слезами. Но, как оказалось, меня ждал еще один сюрприз.

Несмотря на перелет и длительную встречу спать не хотелось, и я сидела на широком подоконнике, рассматривая завораживающие огни ночного города, когда телефон неожиданно ожил.

– Александра, Вы забыли свои перчатки во время ужина. Зайдите за ними ко мне.

Лишь несколько  месяцев спустя он признался, зачем на самом деле понадобилось вызывать в свой номер под таким дурацким предлогом  почти в одиннадцать часов вечера. Но тогда, расстроенной, потерянной, мне и в голову не пришло отказаться. Отругала саму себя за рассеянность и побрела к  Филиппу, чтобы мгновенье спустя ослепнуть, онеметь, в очередной раз за этот день возжелав исчезнуть с лица земли.

На нем был небрежно наброшенный халат, открывающий большую часть груди, еще влажной после душа. Я застыла, уставившись на тонкие струйки, стекающие по бронзовой коже вниз, к скрывающей бедра ткани. Он и  босиком  казался намного выше меня и сейчас как никогда напоминал  античного бога, рядом с которым даже просто дышать стало страшно.

Смотрела, не в силах оторвать от него глаз и думала, что больнее быть просто не может, но из глубины номера, из-под завесы балдахина над кроватью вдруг донесся капризный, мелодичный голосок, колко ударивший в виски:

– Mon cher… Est-ce que tu viens? (Дорогой… Ты идешь?)

Кирман ответил, не оборачиваясь:

– Une minute, mon chou (Одну минуту, сладенькая)

Протянул мне перчатки, о которых я и думать забыла. 

– В следующий раз будьте внимательней, Александра. И постарайтесь уснуть побыстрее, – он усмехнулся: – Я понимаю: Париж, множество впечатлений, но красные глаза от бессонной ночи завтра будут абсолютно не приемлемы. Доброй ночи.

Я не заметила, как впилась ногтями в собственные ладони. Это поездка на самом деле станет незабываемой. Повторила, как несколько часов назад в самолете, отступая в полумрак коридора:

– Я все поняла… – и зачем-то бросила взгляд за его спину: – И Вам … доброй ночи.

Я не плакала ни в ту ночь, ни позже. Молча встретила утром взгляд Филиппа, придирчиво впившийся в мое лицо в поисках следов слез, и даже сумела не отвернуться, наблюдая, как расцветает на губах мужчины одобрительная улыбка.

– Отлично, Александра. Я рад, что Вы послушались моего совета и не стали заботить себя бессонницей.

Первый раз не порадовалась его  поощрению. Будто оцепенела, стараясь не  думать о том, что увидела вчера, и  что до сих пор не давало покоя.  Ничего у меня не получалось, но ему об этом знать было не обязательно.  

Пережила и новую встречу, впервые почти не запинаясь при переводе, и перелет обратно, и даже соседство в самолете мужчины, преподавшего столь жесткий урок. Я не осуждала Кирмана. Не обижалась. Он поступил честно, давая понять беспочвенность глупых девичьих мечтаний. И прежде не слишком-то надеялась на их осуществление, а теперь вовсе не осталось никаких шансов.

Кто он – и кто я? И сколько таких встречалось уже на его пути и будет еще не раз? Хотя, если бы Филипп сказал что-то иное, позвал бы за собой пусть лишь на день, на час, – пошла бы, не задумываясь. По-прежнему хотелось узнать манящий вкус запретного плода, ощутить его сочность, пусть и с горькими последствиями. Я бы рискнула, только ничего подобного никто и не думал мне предлагать.

Девчонки в офисе засыпали вопросами, на которые я понятия не имела, что отвечать. Впечатления от посещения самого романтического города мира? Я видела его лишь сквозь стекла автомобиля, да из окна отеля рассыпанными ночными огнями. Все известные картинки ими же и остались,  не зацепив взгляда, затуманенного невеселыми мыслями. Я не помнила вкуса блюд в ресторане, словно вместо меня там находился кто-то другой. Что было рассказывать? Париж остался в памяти, как место, куда не захочется вернуться никогда. Нет, мое сердце не разбилось. Все было еще впереди, а тогда я лишь жалела о том, что, показав накануне отъезда зубки,  мышка не додумалась укусить. Возможно, в том случае не пришлось бы лететь в сказку, чтобы столкнуться с реальностью.

Опыта у  меня действительно добавилось. И не только в языке. Но несмотря ни на что, уважать Кирмана меньше я не стала. Горький пример отца, постыдно скрывающего свои связи, слишком отчетливо стоял перед глазами. Предательство, которое привыкла видеть с детства, вызывало омерзение, а невесомые слова любви, звучащие в адрес матери, коробили слух. Лучше так: хлесткой пощечиной правда вместо лжи, опустошающей душу. Филипп мог бы поиграть со мной, как делал многие годы отец, меняя предмет развлечений, то вновь возвращаясь к маме, то допуская к себе на все готовых девиц.

Не сравнивать я не могла, но осознанное не укладывалось в голове. У мужчины, занявшего мое сердце, было все: внешность, успех, деньги.  Я знала, что любая в компании, не задумываясь, шагнула бы в его объятья, стоило бы ему лишь поманить.  Он не делал этого, хотя среди нас были женщины и умнее, и гораздо привлекательнее меня. А отец даже не пытался показаться разборчивым. Что двигало ими: Филиппом, несмотря на причиненную боль, оставшимся для меня эталоном, и родным папой, в чью сторону порой было противно смотреть? Какими словами можно было обозначить происходящее с этими людьми? Я не знала ответа, но слишком отчетливо видела разницу, и все больше мечтала оказаться подальше от дома.

Родителям это не нравилось, но когда после очередной зарплаты я заявила маме, что хочу снять квартиру и поселиться отдельно, она отчего-то не стала спорить. Даже помогла с выбором, и вскоре я стала обладательницей крошечной комнатенки в спальном районе. Это был серьезный шаг, но значение его открылось мне много позже.

К работе я привыкла, однако не стала любить ее меньше. Все так же уставала, так же много времени проводила в интернете, вслушиваясь в незнакомую речь. Теперь к двум языкам добавился немецкий, и видеть одобрение на лице начальника было по-прежнему приятно. Он становился ко мне все строже, требуя то, что раньше казалось немыслимым, загружая заданиями, которые еще год назад я не стала бы пробовать исполнить.

Теперь же, повзрослев, приняла его условия, набралась опыта, но… так и не научилась безоговорочно подчиняться. Никогда не спорила в открытую, но не могла удержаться от того, чтобы не выказать ему противление хотя бы в мелочах. Зачем? На этот вопрос не получилось бы ответить даже самой себе. Возможно, просто нравилось видеть что-то, не поддающееся описанию, возникающее в глазах мужчины всякий раз, когда я выказывала неповиновение.

На очередные переговоры он отправил меня вместе со своим заместителем. Впервые. Раньше всегда приходилось сопровождать лишь его самого, и я в глубине души считала себя «личным» переводчиком Кирмана. Но он вновь развенчал мои убеждения.

– Александра, прервите свои занятия: Вы отправляетесь на встречу с нашими партнерами с Кубы.

Задумчиво осмотрел меня.

– Этот костюм слишком строгий, переоденьтесь во что-то  более… легкомысленное. В разумных пределах, конечно.

Я кивнула, мгновенно начав собирать вещи.

– Насколько легкомысленнее? Дайте более четкие указания, Филипп Аланович, чтобы я наверняка не ошиблась.  Короче? Прозрачней? Что-то не так с моей прической? Распустить волосы? Ярче накраситься?

Неожиданно позволила себе эти немыслимые слова, прекрасно зная, как буду жалеть уже совсем скоро. Начну сгорать от стыда и сокрушаться, что нет возможности попросить прощения, потому что не решусь вновь вернуться к нелепому разговору. Но подобные глупости случались нередко, словно кто-то тянул за язык, заставляя произносить слова и вызывая его всякий раз непредсказуемую реакцию.

– Я оценил, Александра. Дерзко, но не умно. И не смешно. Вы способны на большее, а речь на самом деле шла совсем о другом. Вам придется переводить на развлекательном вечере, и строгий  деловой костюм там совсем неуместен.

Стыдно стало не «вскоре» – немедленно. Только рядом с ним я и краснела как провинившаяся школьница, чего больше не происходило нигде и никогда.

Мужчина улыбнулся.

– Можете не извиняться: Ваше лицо выразительнее любых слов.  А распущенные волосы пойдут гораздо больше. Такую прическу, как сейчас, будете носить лет через двадцать, или еще позже, в зависимости от того, с кем разделите свой путь.

От его последней фразы щеки полыхнули сильнее. Я до сих пор ни с кем не хотела «делить путь», кроме… Но додумать он мне не позволил, развернув за плечи и подтолкнув к двери.

– Водитель ждет на стоянке. Указание об опозданиях касается не только новичков, Александра.

Павел – один из водителей компании  – действительно ждал, облокотившись на машину и с нетерпением поглядывая на часы.  Хотя я и проработала немало,  раньше мы с ним практически не пересекались.  Мне приходилось ездить в основном с самим Филиппом, который в родном городе не признавал за рулем никого, кроме себя самого.

– Привет. Извини, что заставила ждать.

Он засмеялся.

– Мне-то что. Это тебе придется собираться намного быстрее. Запрыгивай.

Я почти послушалась, но, оглянувшись на офисные окна, заметила знакомый силуэт, и опять словно кто-то вынудил поступить с точностью до наоборот.

– Думаешь, стоит торопиться? Далеко нам ехать?

Парень посмотрел на меня с явным недоумением. И интересом.

– Значит, это правда? То, что о тебе рассказывают? Нравится дразнить Его величество?

Мне не нравилось – это происходило помимо моей воли. Я что-то упрямо доказывала: Филиппу, самой себе и даже окружающим. Понять бы только, что именно.

– Саш… Тебя ведь Сашей зовут? – дождался моего утвердительного кивка и добавил: – Выиграть еще ни у кого не получалось, так что… Уверена, что стоит пробовать?

Павел располагал к себе: открытый взгляд, улыбка, искренняя, дружелюбная. Немного старше меня, но явно рассудительнее. Как-то мгновенно копнул внутрь, замечая то, что я скрывала от самой себя.  Или это так было заметно?

Я не смогла не уточнить у него, задавая вопрос с неожиданной легкостью: не возникло ни капли смущения, будто болтала с подружкой:

– Все настолько очевидно?

Он пожал плечами.

– Я не вижу тебя на работе, поэтому мне говорить об очевидности довольно сложно. Просто иного объяснения  не нахожу. Ты позволяешь себе то, на что больше никто другой не решается, а он терпит. Такую юную, славную девочку-припевочку, – видя, как я вскипела в ответ на эту характеристику, засмеялся: – Не злись, я не собирался обижать. К слову пришлось. Знаешь, у тебя глаза чистые. Доверчивые, словно весь мир готовы вместить. Наверное, он не решается сильно приструнить тебя, чтобы не сломать. Жалеет и ждет, пока повзрослеешь, ведь обычно не спускает подобные выходки. Да и переводчик ты хороший, я слышал.

Понимать, что Кирман испытывает ко мне жалость, было обидно, но на правду это походило очень сильно. Вряд ли при всех успехах я являлась незаменимым сотрудником,  так что иного объяснения снисхождению начальника не оставалось.

Павел опять усмехнулся.

– Так хочется проверить пределы его выдержки? Мне кажется, стекло в кабинете уже раскалилось от гневного взгляда. Если мы сейчас не поедем, боюсь, это может вообще не понадобиться. Тебе не нужна работа?

Я развернулась, поднимая голову вверх. Снова дерзко. Не умно. И уж тем более не смешно.  Гнева, о котором говорил парень, на лице Филиппа видно не было, но напряжение чувствовалось даже на таком расстоянии. Я сложила руки в покаянном жесте, склонилась, изображая почтительный поклон, и тут же нырнула в машину, успевая заметить … смех. Он опять смеялся… надо мной, что хоть и было неприятно, но позволяло надеяться на очередное избежание наказания.

Сейчас кажется, что с того дня все и начало меняться. Кто-то перевернул  страницу, повествующую о моей привычной жизни, а на новом листе писать было непросто. Во всяком случае, я к этому оказалась неготовой.

Он ждал меня неподалеку от вдоха в офис. Среднего роста, но при этом массивный, с неестественно крупными руками и жестким лицом. Глубоко посаженные глаза, тяжелый взгляд, тонкие губы, растянутые в усмешке, которая больше напоминала оскал. Лишь взглянула – и стало страшно, даже днем. Что было бы, повстречай такого в темном переулке?

– Александра? Позвольте Вас задержать на несколько минут.

Он знал, что до начала рабочего дня еще есть время. Я, как всегда, пришла раньше, с хорошим запасом: не стоило дразнить начальника без нужды.  Но встреча с незнакомцем пугала.

– Что Вы хотите?

– Просто поговорить.

Мне прежде казалось правильным не судить о человеке по первому впечатлению, но теперь это не удавалось. Грудь сдавила паника.

– Я тороплюсь на работу.

Мужчина улыбнулся, подхватив меня за локоть.

– Это не долго.

Его пальцы   не причиняли боли, но он  держал так крепко, что вырваться было невозможно.

– Идемте же, Александра. Смелее, Вам ничего не грозит.

Он остановился  у скамейки в парке, недалеко от офиса, но там, где почти невозможно было встретить кого-то из компании: все ходили другой дорогой. Присел рядом, заставляя невольно отодвинуться. Заметил мое движение и рассмеялся.

– Напрасно боитесь, я не намерен причинить Вам какой-то вред. Как раз наоборот, – но видя, что его слова меня нисколько не успокоили, пояснил. – Не буду тянуть. Я знаю, что Вы работаете уже почти год. Хорошо работаете, слышал отзывы весьма высокие. Начальник Вам доверяет, не так ли?

Я молчала, по-прежнему ничего не понимая.

– Саша, я знаю, что Кирман отлично платит, но готов предложить больше. Намного больше.

Я растерялась еще сильнее. Ему нужен переводчик и таким странным путем он пытается переманить меня к себе?

Видимо, мои размышления оказались для него очевидными. Мужчина покачал головой.

– Вы не так поняли. В Ваших профессиональных услугах я не нуждаюсь. Мне необходима другая информация, – он помолчал, задумчиво глядя на меня. – Компьютер в кабинете Кирмана. Сейф. Бумаги, к которым Вы сможете найти доступ. Документы компании, информация о сделках, финансовые записи. Я хорошо заплачу.

Я не поверила. Он говорил об этом в открытую, не прячась в подворотне, не звоня с незнакомого номера телефона, чтобы нельзя было определить, от кого именно поступил звонок. Я в самом деле производила впечатление человека, который способен на такое?

– Десять тысяч, Саша. Прямо сейчас, независимо от того, как много информации Вы сможете достать.

Хотелось убежать, но не получалось сдвинуться с места. Просто не укладывалось в голове, что все это не снится. Почему я? И что этому ужасному человеку нужно от Филиппа? Зачем?

Он заметил смятение на моем лице, но истолковал по-своему.

– Мало? Я готов торговаться. Назовите Вашу цену.

За весь этот год я почти не вникала в суть документов, которые приходилось переводить. В руках побывали многие бумаги, а еще о большем приходилось говорить с живыми людьми, обсуждая вопросы, в которых я была не сильна. Просто делала свою работу, что мне нравилось. В этом было что-то секретное, столь важное, что он предлагал такую стоимость?

– Вы хотите, чтобы за десять тысяч рублей я предала человека, на которого работаю уже не первый месяц?

– Долларов, Александра. И повторяю: я готов увеличить ставку, если этой суммы недостаточно.

Тут мне стало плохо уже по-настоящему. И так страшно, что затряслись коленки, а сердце заколотилось, будто я бежала очень долго, до изнеможения. Почему почти из полусотни  сотрудников для этого жуткого разговора выбрали меня? На лице написано, что нуждаюсь в деньгах? Что готова переступить нормы человеческой морали и попрать элементарную порядочность? И что он сделает после того, как я откажусь?

– Я не могу…

Сказала – и зажмурилась, словно ожидая удара. Мне казалось, что он непременно последует, или на меня обрушится еще более худшее, но услышала лишь тихий смех.

– Вы боитесь, что я сейчас перережу Вам горло? Прямо здесь, средь бела дня за то, что оказались несговорчивой? Глупая девочка, я бы предложил любую сумму, какую бы ты не назвала. Но второй раз предлагать не буду. Беги на работу, ломай голову и дальше над иностранными словечками, вместо того чтобы использовать шанс всей твоей жизни.

И он ушел. Просто ушел, оставив меня в недоумении, в растерянности, в ужасе.  Стрелки давно перевалили за девять, а я не могла сдвинуться с места. Хотелось сбросить наваждение, очнуться, осознавая, что это был всего лишь дурной сон, который остался позади. Но ощущение опасности не уходило, даже стало еще отчетливей, словно проникая  в каждую клеточку тела.

Я зашла в офис на целых двадцать пять минут позже установленного времени. И, разумеется, первым, кто встретился на пути, оказался Кирман.

– Просто изумительно, Александра. Вы каждый день ведете себя все более смело. Подсказать, который час?

– Я знаю… – выдохнула едва слышно в ответ, попытавшись пробраться к своему столу. Но для этого нужно было обойти мужчину, а он стоял в проходе каменной стеной, не позволяя двинуться с места.

– Знаете – и все? Я не услышу никаких объяснений, душещипательных историй о том, как сложно утром попасть в переполненную маршрутку, как сильно Вы спешили, но какой-то злой гений удержал от возможности приехать вовремя? И где трепетные слова о том, как Вам жаль?

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

– Мне жаль, Филипп Аланович. Очень жаль. Я не собиралась опаздывать, но… Так вышло.

Вспомнила предупреждение, сделанное в самый первый день. Он действительно увольнял тех, кто не соответствовал его требованиям. Всегда, почти без размышлений. Это все? Моя карьера окончена?

– Писать заявление об уходе?

Случившееся потрясло настолько, что даже возможная потеря работы пугала не столь сильно,  как недавний разговор с незнакомцем.

Филипп рассматривал меня слишком задумчиво.

– Не думал, что Вы так сильно хотите уйти. Что случилось?

Вокруг находились люди. Не то, чтобы близко, но говорить о произошедшем в присутствии посторонних я бы точно не смогла. Должна была все объяснить, но не здесь и не сейчас.

– Простите меня.

– Александра, что случилось?

Он сделал лишь шаг в мою сторону, и между нами по-прежнему было несколько метров, но в тот момент показалось, что столкнулись. Я опять утонула в его глазах, глубоких, завораживающих, словно проникающих внутрь души. Готовых понять. Выдохнула тихонько:

– Простите.

Кирман помолчал, не сводя с меня глаз, а затем резко развернулся, покидая кабинет, бросив короткое:

– Работайте.

***

Я пыталась. Весь день что-то честно делала, но была не в состоянии ни на минуту отвлечься от случившегося. Едва дождалась окончания рабочего времени, чтобы поскрестись в кабинет Филиппа.

Даже показалось, что он ждал меня, во всяком случае удивления от визита точно не испытал, хотя прежде сама я никогда не приходила.

– Филипп Аланович, мне нужно поговорить с Вами.

Он кивнул на свободный стул.

– Не здесь.

– Нет? – в его голосе   прозвучала заинтересованность, как будто бы смешанная с насмешкой. – Александра, назовите хотя бы одну вескую причину, по которой я должен встретиться с Вами вне офиса.

Он почти смеялся, но улыбка покинула лицо, стоило ему увидеть мои глаза. Возможно, сумел заметить панику, которая так и не улеглась. Поднялся, пропуская меня вперед.

– Надеюсь, у Вас на самом деле есть основания допускать подобные вещи. Идемте.

Отъехав от стоянки перед входом в компанию довольно далеко, остановил машину и развернулся ко мне.

– Итак…

И я сорвалась. Выплеснула с надрывом, то срываясь на крик, то шепча из последних сил обо всем, что не давало покоя с самого утра. О странном предложении неизвестного мне мужчины, о том, что он, скорее всего, не шутил, а я меньше всего хотела бы сделать то, о чем меня попросили. Последнее беспокоило особенно. А если Филипп не поверит мне?  Если решит, что я так пытаюсь загладить вину? Но когда кончила изливать свои страхи, вдруг заметила, что мужчина улыбается и смотрит на меня с каким-то незнакомым прежде теплом.

– Успокойтесь, Александра. Никакой трагедии не случилось.

– Но… – как он может так говорить?

– Это была проверка.

– Что???

– Я не могу рисковать, держа в компании людей, которые однажды воткнут нож в спину. Почти к каждому из сотрудников рано или поздно подходит человек с таким предложением… исходящим от меня.

Я ослышалась, определенно. Или сошла с ума.  Такого не может быть.  Но Кирман не шутил, а его ободряющая улыбка убеждала в искренности сказанного.

– Почему именно теперь?

– Ну… Я жду, пока человек освоится в компании, почувствует себя уверенно. Пока вникнет во все дела и секреты. Решится выбирать.

– А если бы я выбрала сделанное предложение?

– Я сразу же узнал бы об этом, и Вам пришлось бы вернуться на то место, где состоялась  наша первая  встреча.

Я недоверчиво покачала головой.

– И все? Никакой более суровой кары не последовало бы?

Он опять смотрел слишком задумчиво.

– Саша, хоть и не терплю предателей, но никто из вас не давал мне клятву верности, и вряд ли я вправе ее требовать. И знаете, за несколько лет Вы – первый человек, рассказавший мне о такой встрече, хотя она настигала практически каждого.

Немыслимо. И совсем не легче, а как раз наоборот.

– Но ведь были такие, кто соглашался.

Он кивнул.

– Были.

– И Вы на самом деле просто отпускали их? Ведь если они собирались рассказать все Вашему человеку, то и любой другой мог бы  получить нужную информацию. Разве нет?

– Почему же нет? Вы рассуждаете абсолютно верно. Я присматривал за ними … некоторое время…

– А потом?

– А потом в этом отпадала необходимость, потому что они лишались возможности что-либо говорить вообще.

В первую минуту показалось, что он не шутит: слишком серьезным, почти устрашающим был обращенный  на меня взгляд. Я почувствовала озноб, словно внезапно открылась входная дверь, запуская в салон ледяной воздух. А потом его губы медленно расползлись в улыбке, но уже не ободряющей, –  жесткой и какой-то ехидной.

–  Страшно? Реальный мир не так красив, как в мечтах, правда, Александра? И кумира хочется сбросить с пьедестала?

Я молчала. Хотела бы ответить ему, но не могла, не находила не только слов, но даже мыслей. И да, мне опять было страшно, куда больше, чем минувшим утром, –  до жути, до липкой, противной тяжести в животе. Но немного отдышавшись и воззвав к остаткам разума, я поняла, что боюсь… не Филиппа. За него. За то, что однажды найдется тот, кто окажется проворней, а последствия могут оказаться непредсказуемыми.

– Нет? Саша, Вы не перестаете меня удивлять. Хотя быть влюбленной в стареющего бандита и в самом деле куда романтичней, чем найти себе нормального, подходящего по возрасту парня.

Это он-то стареющий? И бандит? Я смотрела на идеально красивое лицо и не могла поверить, что Филипп не шутит, говоря об этом. Но спросила о другом.

– Почему Саша?

Его брови сдвинулись.

– Это не Ваше имя?

– Мое. Только Вы  всегда называли меня Александрой. Почти всегда…

Я запнулась, вспоминая море из облаков над Европой и его суровые слова. Взглянула в глаза, понимая, что и он помнит. Мои мысли наверняка были очевидны, а вот, что происходило сейчас в его сознании, я не рискнула бы предполагать.

– Мы сейчас не на работе. А ты такая упрямая. Мне тебя уволить, чтобы выбросила из головы всю эту ерунду?  

– Вам нужен переводчик. А я хорошо справляюсь со своими обязанностями.

Он хмыкнул в ответ на мое самоуверенное заявление.

– Ты – маленькая заноза… Не буду уточнять где. Я все чаще думаю о том, куда бы подальше тебя вышвырнуть.

Если его целью было причинить мне боль, то это удалось. Я впервые за долгое время ощутила, как закипают внутри слезы обиды. За что???

Он  не позволял подобных высказываний больше ни в чей адрес. Хотя, что я знала о его отношениях с кем бы то ни было?

– Не вздумай рыдать. Терпеть не могу плачущих женщин.

Разумеется, после этих слов я все-таки заплакала. Отвернулась к окну, прикусывая губу, чтобы хотя бы не всхлипывать.

– Нарочно все делаешь наоборот? – тихо спросил он. – Если сейчас я скажу тебе уйти, специально останешься сидеть на месте?

Я помотала головой. Уж точно не специально. Так выходило в очередной раз, хотя и старалась не раздражать его. Уйти –  так уйти. Все, что нужно, я выяснила, а тянуть время не имело смысла. На ощупь нашла ручку двери, подставляя мокрое лицо злым порывам ветра. Выскочила наружу и почти побежала прочь, отчаянно надеясь, что он окликнет меня, как-то попытается задержать. Ждала хоть какого-то звука за спиной, но до меня донесся только шум отъезжающей машины.