Дом, где живет чудовище

От автора. Героине этой истории пришлось пережить тяжелые, травмирующие отношения, но она справилась, научилась жить снова и обрела свое счастье. С осторожностью для тех, кто не готов встретиться со своими чудовищами.

Дикие плетущиеся розы пахли перед грозой совершенно одуряюще. Эта часть сада заросла так густо, что остов беседки, находящейся рядом, статуи и некоторые деревья прятались под ними, как старушки под шалями. Часть древней, покрытой трещинами ограды тоже скрывалась под колючими ветвями, а дальше было море. Обрывалось резко вниз и распахивалось в стороны, мешаясь с небом. Кроваво-красное солнце тонуло в темной, подсвеченной таким же багровым воде. Тяжелая темная низкая тень, клубясь, наползала со стороны города.

Стоило прятаться здесь, в краю, где дождей бывает меньше всего, как в первую же неделю поймать грозу.

Готьера. Побережье. Курортные городки и рыбачьи деревни, сплетни вместо новостного листка, все друг другу родственники или свояки. Во всяком случае, местные жители. Но обилие приезжих отдыхающих, особенно в сезон, оказалось решающим. И минимум дождей.

По местным поверьям, очень-очень давно морская нимфа, обозлившись за что-то, наложила проклятие, чтобы тучи обходили Статчен стороной. Ушлый наместник подумал и сделал отсутствие дождливых дней местной изюминкой, а под это дело организовал весьма прибыльную торговлю прохладительными напитками. Розовый лимонад только здесь можно попробовать. Роз в Готьере тоже много. И они везде. Забавно, что название городка на аронийском значит именно «городок».

Я попробовала улыбнуться. По ощущениям, вышло не очень. В последнее время у меня совсем не было практики. И зеркало мне тут не помощник. Я избегала своих отражений почти так же тщательно, как и дождя. А море любила. За горькую соль.

До разгула стихии еще было время, и я не торопилась обратно в дом. Смотрела на тревожный закат и мечущихся над водой чаек. Ветер уносил их крики куда-то под обрыв. Так и тянуло заглянуть, куда именно.

Я осторожно положила руки на край белеющей в сумерках ограды и посмотрела вниз. Узкая полоска пляжа была так далеко, что гребни беспокойных волн казались тонкими розоватыми нитками.

На тропинке-серпантине, чуть дальше вправо по склону, где обрыв не был таким крутым, лежала сломанная кукла в платье служанки. Ветер трепал темные кукольные волосы, задирал подол кукольного платья, обнажая раскинутые и повернутые под неестественными углами кукольные ноги. Одна кукольная рука свешивалась вниз. И голова на тонкой шее. Мечущиеся волосы плотно облепили кукольное лицо, но мне все равно чудился открытый рот. Чаячьи голоса были там же, над тропинкой, рядом со сломанной куклой. Будто птицы кричали вместо нее.

Я схватила густой, сладкий, как розовое варенье, воздух, но он застрял в горле. В глазах сделалось темно, а под руками — пусто. Не выдержав моего веса, древние камни осели, проваливаясь вперед и вниз. Туда, где беспокойные волны и полоска пляжа.

Глупо… Как глупо…

Шею обжег резко натянувшийся воротник. Пуговицы россыпью сиганули прочь от меня, руки с растопыренными пальцами нелепо дернулись, что-то хрупнуло в пояснице, а потом я снова оказалась ногами на земле. И лицом к… черному провалу тени под капюшоном. Только подбородок видно. И губы. Они двигались. Я улавливала тон, но не могла разобрать слов. Я была занята другим важным делом, кроме как слушать слова — вспоминала, как дышать.

Тяжелые руки легли на плечи, сжали, встряхнули и тут же отпустили.

Помогло. Смысл стал доходить одновременно с осознанием, что я фактически с голой грудью стою перед чужим, совершенно незнакомым мужчиной. Прикрываться было поздно, но руки все равно попытались стянуть края платья, чтобы спрятать непритязательный корсет и то, что он поддерживал.

— Вам понятно? — хрипловато произнесла тень в капюшоне.

Я на всякий случай кивнула.

Мужчина дернул плечом, резко развернулся и пошел прочь.

Громыхнуло. Залетевший выше обрыва порыв ветра сдул капюшон с головы незнакомца, но рука оказалась быстрее, потянув ткань обратно. Блеснул перстень-печатка. А еще я успела разглядеть неприлично короткие волосы и частые белые пряди с правой стороны в густой темной шевелюре.

Вот и познакомились.

Лорд Алард Эдсель, позвольте представиться, я Элира Дашери, ваша… Кто? В объявлении было «помощница экономки», а в контракте только «нанята в услужение» и список обязанностей. Кто же я?

. . .

Я всё-таки не удержалась и сунулась посмотреть на куклу поближе. Выбралась из сада через повалившийся забор, прошла к спуску и, цепляясь за старую цепь, протянутую сквозь вбитые в камень скобы, дрожа коленками, одолела несколько метров ведущей к пляжу головоломной тропки. Присела и выглянула за край. Ветер тут же растрепал волосы и залепил выбившимися прядями лицо, но…

Пусто. Кукла исчезла. И голоса чаек пропали.

Конечно же, там была вовсе не кукла, девушка-служанка. Если была. А может, привиделось? Со мной случается. Думать об этом было слишком беспокойно и неуютно, но всё равно думалось.

Откуда она могла быть, если была? Отсюда, из поместья, или из города? Я до сих пор не знала всех слуг в доме в лицо, так как они приходили в разные дни и время. Только нескольких горничных и служанок, убирающих комнаты и следящих за вещами хозяина и мадам. Многим было запрещено появляться в жилых комнатах, только на кухне и в хозяйственных коридорах или в других подсобных помещениях, где они выполняли свою работу.

Осторожно отошла от края тропы и, держась за цепь, поднялась обратно наверх. Ветер на тропе казался сильнее, но я убрала волосы с лица, только выбравшись на ровное.

Небо стремительно темнело. Мне казалось, что тучи ложатся на плечи, как набрякшая от сырости шерстяная шаль. Или тяжелые руки лорда Эдселя. Он касался моих плеч едва ли пару мгновений, а ощущение осталось. Лучше бы осталась кукла на камнях. Это было бы понятнее: пошла домой в деревню короткой тропой, поскользнулась и упала…

Гром оглушил.

— Зачем… Зачем… Зачем… — бормотала я, мчась обратно и уже не заботясь, что платье в беспорядке и меня кто-то заметит в таком непрезентабельном виде. Молнии плескали по низким клубящимся тучам, рвано подсвечивали неровную дорожку, на которой шею свернуть так же вероятно, как на серпантине.

Ограда…

Я бежала, задыхаясь, и горло жгло огнем. В саду было уже совсем темно.

Снова ударило. Почти одновременно зарница и грохот. Я затылком чувствовала несущуюся с небес воду.

Крыльцо, ступеньки с истершимся краем…

Тяжелая дверь открывалась медленно, будто была заодно с грозой. Но я успела. Юркнула в щель. Захлопнула. И тут же ударил ливень.

Я дышала сипло, и эхо в полупустом темном холле носило звук моего дыхания по углам.

Тень наверху, на лестнице, более черная, чем окружающий сумрак, шевельнулась, потом раздались шаги и стихло. Только ливень злобно колотил по вздрагивающим от раскатов грома стеклам, да плескало молниями.

Я отлепила лопатки от двери и, едва переставляя ноги, побрела к себе. Мышцы ныли. С бегом, как с улыбками. Стоит только прекратить себя нагружать — сразу навык теряется.

Очень хотелось присесть или даже сразу лечь, но раскисать времени не было. Я и так сегодня опоздала.

Войдя в комнату, зажгла свечи. Первым делом тщательно проверила задвижки, плотно ли прилегают оконные створки к раме, и не сочится ли вода из пазов, куда вставлены стекла. Но окна были в прекрасном состоянии. За домом ухаживали хорошо. Это в саду здесь словно в сказочном диком лесу.

Затем я достала из-под кровати старый чемодан, зачарованный от сырости, где хранились мои травяные обереги.

Пучки, связанные определенным образом, состояли, в основном, из полыни. Но имелась еще лаванда, зверобой, колючие ветки чертополоха и можжевельника. Вся эта ароматная красота спустя несколько минут была развешана по комнате, у изголовья кровати и разложена на двух широких подоконниках. Как по мне, такие большие окна для маленькой помещения — излишество, но это была единственная приличная комната на первом этаже.

Мадам Дастин, моя нанимательница, сокрушалась и упрекала в недостойном. Мол, мало того, что выбрала комнату для прислуги, так еще и зеркало попросила убрать. Не пойму, что может быть недостойного в отсутствии самолюбования. Но настырная в своем желании опекать экономка умело отвлекла меня чаем, сдобренным травяным бальзамом «за знакомство», пока наемные слуги не перетащили мебель из подготовленной наверху комнаты в ту, что я выбрала сама.

— Это называется компромисс, милочка, — довольно улыбалась она, пока я разглядывала обстановку.

И тогда я поняла, что мы точно подружимся. Я бывала такой же упрямой в стремлении сделать всё по-своему.

Мое знакомство с Лексией Дастин началось с объявления в новостном листке о том, что в поместье Эдсель требуется помощница экономки.

Мне требовалось срочно уехать из Равена, приграничного городка, где я спокойно прожила почти полгода. Я спешно искала новое место подальше и уже почти отчаялась. Очень сложно, знаете ли, найти приличную работу для девушки, если она не вдова. Потому я посчитала попавшиеся на глаза строчки знаком судьбы. Плюс ко всему Статчен, где дождей почти нет, и дом не в городе. Вообще-то я надеялась на место сиделки или наперсницы, в крайнем случае гувернантки, но тогда решила, что помощница экономки не слишком сложная работа, и написала, приложив копию одной из рекомендаций. А на следующий день прибыл магический вестник с приглашением и оплаченным проездом почтовой каретой до Статчена.

Путешествие вышло скорее утомительное, чем увлекательное, хотя в карете было свободно и в окошко посмотреть было на что. Лавка оказалась настолько неудобной, что я на всякой остановке выходила размяться. Заодно и багаж проверяла. Не сокровища, но я привыкла к своим немногочисленным вещам: книгам, туалетному набору, платьям, которые не мешало бы пополнить.

Прибыв на место и проследив за разгрузкой багажа, удалось очень удачно нанять извозчика до поместья Эдсель. Нужно было только немного подождать, пока коренастый усач разберется со своими делами. Я прихватила свой чуть потертый, но еще вполне приличный саквояж, оставив прочее под присмотром станционного сторожа, и с удовольствием устроилась во дворе на скамейке. Она была на порядок удобнее той, на которой я проехала ночь и большую часть дня.

Чтобы не скучать, достала книгу, но к чтению приступить не смогла. На меня смотрели. Очень пристально и изучающе. Взгляд принадлежал молодому мужчине в одежде, слишком напоминающей мундир, чтобы им не быть. Он стоял по другую сторону от входа на станцию и делал вид, что рассматривает прибывающие кареты.

Красивый. Даже очень. Темноглазый, с высоким лбом и копной вьющихся рыжевато-каштановых волос, стянутых на затылке в нарочито небрежный пучок. У меня даже возникло желание проверить, не выбились ли пряди у меня из прически и аккуратно ли лежат кружева воротника. Сдержалась. Не понимаю, что такого, как он, могло во мне заинтересовать? Здесь и помимо меня полно барышень с чемоданами куда более ярких и привлекательных. У станции останавливались не только почтовые кареты, но и частные. Это было удобнее, чем мыкаться по городку и самостоятельно искать, где обиходить уставших от дороги лошадей.

— Мазель, — меня тронули за плечо, — я там вещи ваши погрузил уже. Пожалуйте и вы.

Я с удовольствием сбежала от взгляда красавца. Слишком дорого мне когда-то обошелся урок о том, что внешняя привлекательность вовсе не гарант порядочности и благородства.

— А выговор у вас нездешний, дамочка. Из империи к нам? Неужели своих морей нет? — заговорил усач.

Мы уже покинули город. Я толком и рассмотреть ничего не успела, только тонущие в цветах улочки окраины.

С час ехали молча. Сбитая до каменной твердости песчаная дорога постепенно тонула в тени старых кряжистых деревьев с гибкими ветвями и узкими листьями, опускающимися почти до земли. Деревья подступали всё ближе к краю дороги, почти смыкаясь кронами. Я не знала, как они называются, в империи таких не росло, да и жила я в основном в городах и особенно деревьями не интересовалась. А потом возница пожелал поболтать. Я ему не мешала, изредка вставляя пару слов, и он продолжал разливаться соловьем.

— У нас тоже хорошо. Спокойнее. И сказок с легендами на потеху отдыхающим полно.

Усач обернулся и посмотрел на меня через плечо. Изобразила интерес.

— У нас тут дом нехороший имеется, — вновь оборачиваясь, хохотнул мужчина в ответ на мою снисходительную мину. — Как раз тот, в который вы едете. Но если вы в услужение, а не в невесты, так и бояться нечего.

— А я похожа на невесту?

— Вы и на служанку не похожи, мазель.

— А что за история с домом?

— Так хозяин проклятый. Лица не показывает. На людях если и появляется, то только в маске. Одни говорят, мол, он стихийный маг, что силу потерял, вторые твердят — эльф, а третьи вообще придумали, будто дракон. Откуда в Готьере драконы? Они все там, в империи. А у нас тихо. Розы вон, море, солнышко. Так что вы в голову не берите. А что невесты мрут, так надо крепкую девку присматривать, а не барышень, что от любого сквозняка с лихорадкой падают или с обрыва. Смотрите-ка, вас уже и встречают, — резко сменил тему возчик.

Я не успела уточнить про обрыв, но удивиться, что встречают, успела. А заодно сообразила, что эта вот поросшая дикими розами скала справа, мимо которой мы ехали последние минут десять, вовсе не скала, а ограда поместья.

Усач спрыгнул с козел и раскланялся со стоящей у ворот полнотелой, но не оплывшей дамой.

— Как заказывали, мадам Дастин, доставил в целости и сохранности.

Вот пройдоха. Оплату и с меня, и с нанимателя стряс. Кажется, дама верно расценила мое молчаливое возмущение и заставила предприимчивого возницу тащить мой сундук и чемоданы к крыльцу дома самостоятельно. Мужчина посопел, но пререкаться не стал и полез отвязывать багаж. Одна из кованых ажурных створок на воротах намертво вросла в землю, а открытая вторая была слишком узка для экипажа, на котором я прибыла, потому подъехать ближе было никак.

— Мисс Дашери, я полагаю? — добродушно осведомилась дама.

— Элира, если угодно, — отозвалась я.

— Угодно, — улыбнулась та.

Мы прошли по кое-как расчищенной дорожке, обогнули фонтан с темной водой и позеленевшей статуей в центре и остановились на широком крыльце с колоннами. Наблюдать оттуда за работой возницы было сплошным удовольствием.

— У нас здесь почти никого не бывает, — делилась мадам, — но если во время прогулки по саду вы вдруг встретите страшного старца с садовыми ножницами, не пугайтесь. Это Ганц. Он служил здесь еще прежним хозяевам, и лорд Эдсель оставил его из сострадания, хоть Ганц совсем не справляется с садом. Сами видите, какие дебри. Зато Аларду нравится.

— Кто такой Алард?

— Алард? — рассмеялась Лексия. — Это лорд Эдсель. Так его зовут. Алард Эдсель. Идемте же внутрь. Не бойтесь, дом совсем не похож на сад.

Неожиданно тепло было вспоминать свой приезд в этот дом. Лучше бы поспать. Но дождь все еще шел, пусть и не такой сильный, и пока он идет, я все равно не смогу уснуть.

Я жила в поместье уже неделю. Всего неделю, а казалось, что я пустила здесь корни, как вездесущие розы. И с момента моего приезда сегодняшняя весьма впечатляющая встреча в саду была первой встречей с тем, кто платит мне жалование. Очень даже недурное, если учесть, что я здесь на всем готовом. Мне даже два форменных платья выдали без вычета из будущего заработка. Весьма приличных и из хорошей ткани синего и персикового цвета. Довольно легкие, ведь здесь, в Статчене, бывает жарковато, но с закрытыми плечами. Мода в Готьере намного консервативнее имперской. И несмотря на курортную легкомысленность, обнаженные плечи даже на приемах здесь полагалось прикрывать кружевной или газовой накидкой, пелериной или платком. Не говоря уж о том, чтобы бегать с голыми плечами и руками днем. Но мне и незачем было. Меня вполне устраивали закрытые руки, а плечи — особенно.

Думаю, выдать мне платья было инициативой Лексии. Она не преминула сунуть нос в мой гардероб и скорбно поджала губы, прямо как тогда, когда я попросила унести из спальни большое зеркало, что висело над туалетным столиком.

В первые дни я пыталась разведать о владельце поместья побольше. Мне было удивительно, что он не явился посмотреть на ту, что будет хозяйничать в его доме. Обычно представляли даже судомоек, чтоб те хотя бы в лицо работодателя знали, а тут вот так.

Да и женщина, сводящая доходы с расходами, тоже удивительное явление.

— А чем он занимается? Откуда деньги? — допытывалась я.

— Не все ли равно? — мадам Дастин подняла голову от учетной книги. Серьезное лицо и чуть длинноватый острый нос придавали ей сходство с аистом.

Пришлось пожать плечами, изображая, что это не более чем праздное любопытство. Знать, откуда доход, было для меня из той же серии, что и урок о привлекательности.

Собственно, странностей в доме, помимо озвученных, было с избытком. Взять хотя бы мои обязанности. Я накрывала стол в большой столовой на одного в одни и те же часы и уходила. Потом, через условленное время, возвращалась и уносила тарелки, независимо от того, ели из них или нет. Я разбирала и сортировала почту, раскладывая письма на разные подносы: приглашения на один, деловые предложения на другой и послания личного характера на третий. И так и оставляла все три подноса внизу в специальной нише на столике слева от входной двери. Нет, письма я не вскрывала. Для сортировки имелся занятный камень в подставке, к которому следовало поднести конверт.

Иногда я помогала мадам с подсчетами. Это она так называла наши посиделки за чаем и пирожными. Учетная книга тоже присутствовала. И даже однажды попробовала чай. После чего меня на весь вечер усадили за переписывание испорченных страниц с поплывшими чернилами. Мадам вслух разбирала записи, а я копировала.

Чуть позже я узнала, что земля, на которой располагается Статчен, принадлежит лорду Эдсель, и что он когда-то жил в городе, а потом выкупил поместье и перебрался сюда. Выходит, все собственники в Статчене платят аренду нелюдимому лорду. Отсюда и доход. Сейчас мне сложно было представить такую прорву денег, да и ни к чему.

Дождь продолжал шелестеть.

От воспоминаний о чае и захотелось есть. А я сегодня не ужинала. И тарелки из столовой не убрала. От мысли, что нужно покинуть убежище, спине сделалось зябко, но если оставить как есть, утром мадам первым делом спросит, почему. Не хотелось бы ей врать, сочиняя правдоподобную причину.

Я вздохнула. Хорошо, что вечером в доме никого. Слуги живут в деревне, а мадам принимает на ночь сонные капли, и ее тараном не разбудишь. Значит, никто не будет крутить пальцем у виска, встретив в коридоре меня с пучком сушеной полыни на поясе. А еще хорошо, что дождь почти прошел и зеркал по пути в столовую нет. Вечерние отражения я особенно не жаловала. Имелось зеркало в нише в передней гостиной, но поддерживающая лестницу колонна надежно прятала полированное стекло с серебряной амальгамой.

Кажется, я осмелилась вдохнуть только когда оказалась в столовой. Там было светло. С почти очистившегося неба ярко светила луна и без стеснения заглядывала в высокие стрельчатые окна.

Еда под крышкой оказалась нетронутой. Остыла, конечно же, но все равно выглядела аппетитно: птичьи бедрышки в россыпи овощных ломтиков. Я сглотнула голодную слюну, воровато оглянулась. Все равно уносить…

— Отчего не присядете? — хрипловато раздалось позади.

Кусок встал поперек, надкушенное бедрышко плюхнулось на скатерть, отскочило от края стола и куда-то укатилось. Из глаз брызнули слезы. Едва сдерживая рвущийся наружу кашель, я схватила бокал с водой, торопливо глотнула, и снова — неудачно.

Ко мне шагнули, и собранные щепотью твердые пальцы резко ткнули в спину между лопаток. На мгновение в груди сделалось тяжело, а потом я снова смогла дышать.

Видимо, сегодня судьбе угодно избавиться от меня, и она пытается сделать это любым способом.

Упасть с обрыва, угодить под грозу, подавиться…

Сгореть со стыда? Весьма вероятно, поскольку шаль, которой я все же прикрыла испорченный лиф платья, не став тратить время на переодевание, лежала на полу.

— Полагаю, это был мой ужин, — сказали за спиной.

— Лорд Эдсель… — А кто это еще мог быть? — Простите…

— Нет. Стойте. Не поворачивайтесь.

Но я уже начала движение.

Эдсель зря беспокоился. Перемычка между окнами, напротив которой он стоял, давала густую тень, и разглядеть в ней что-либо было нереально. Куда надежнее капюшона, который может сползти от порыва ветра.

А вот меня наверняка видно прекрасно. И пылающее от стыда лицо, и все прочее, что я планировала спрятать шалью.

— У вас нет других платьев?

Кажется, я сейчас не просто сгорю, но и развеюсь пеплом. Рванулась подобрать шаль и толкнула задом стол — только приборы звякнули. Бокал, из которого я пила, тоже опрокинулся. Зажурчало.

Я прижала шаль к груди и зажмурилась. От стыда меня это не избавило, но есть такая детская игра «не вижу я — не видят меня». Сейчас я предпочитала не видеть. И вот так, не глядя, шагнула вперед, к выходу из столовой.

Попавшееся под ногу надкушенное птичье бедрышко по эффективности оказалось качественно равно подложенной свинье.

А то, на что я налетела, хоть и могло сравниться по твердости со стеной, ею точно не являлось, потому что было теплым, кое-где гладким, по крайней мере у меня под щекой, и пахло грозой. Вернее, как после грозы. Будто хозяин дома и сада вот так в одной расстегнутой до середины груди рубашке сейчас снаружи прогуливался. Стоит ли говорить, что в создавшейся ситуации я тем более не решилась открыть глаза?

— Спасибо, — брякнула не к месту и попыталась отстраниться, но проще было вывернуться из объятий каменного удава, чем из рук, удержавших меня от окончательного падения.

— За что? — уточнил мужчина.

Я чувствовала макушкой его взгляд и дыхание.

— За то, что поймали. Там.

Уточнять, где именно, было явно лишним, и я не стала. И тут же постаралась свести этот неловкий (за себя я ручалась) телесный контакт к минимуму — уперлась руками в грудь и продолжала что есть силы сжимать веки.

— Вы хоть слово запомнили из того, что я вам там сказал? — Мне показалось, что он усмехнулся, по интонации, я же его не видела. — Похоже, что нет. Просто не ходите больше в ту часть сада.

Захват сместился с моей талии на плечи, затем меня аккуратно отставили в сторону. Я пошатнулась. Он снова меня удержал. На сей раз за локоть. И тут же выпустил. Шаль опять валялась где-то на полу, но я больше не рискнула ее поднимать. Ладони, которыми я упиралась в грудь лорда Эдсель, и локоть, которого минуту назад касались его пальцы, горели. Лицо, впрочем, тоже продолжало полыхать, а я от волнения снова с трудом улавливала слова.

— При моем появлении леди редко теряют способность дышать и уж точно не бросаются к моим ногам, — продолжил голос по ту сторону закрытых век. — Обычно разбегаются.

— Тогда позвольте и мне разбе… уйти, — попросила я.

— А ужин? — провокационно поинтересовался мужчина.

— Он же ваш.

— Здесь хватит двоим.

— Но вы не хотели, чтобы я на вас смотрела.

— И сейчас не хочу, но раз уж вы способны ходить с закрытыми глазами, почему бы не есть так же? — предположил Эдсель.

Пауза. Густая, как темнота у меня под веками. Даже вода со стола уже не течет.

— Всё… остыло, — неуверенно сказала я.

— Вы же пробовали. Как вам показалось? — любопытничал хозяин дома.

— Вкусно, но я… Можно я пойду? Лорд Эдсель, пожа…

— Идите.

Он так внезапно согласился, что я опешила.

— Что?

— Я сказал — идите, — с нажимом проговорил он, будто у него внезапно зубы свело.

— А как же… Я ведь должна… — мямлила я, противореча сама себе, ведь только что прочь рвалась. Просто, хоть и поздновато, но я вспомнила, зачем вообще сюда шла.

— Сейчас, немедленно. Прочь.

И… не голос, рык. Хриплый, низкий, угрожающий, как далекий, нарастающий с приближением раскат грома.

Волоски на коже мгновенно встали дыбом, как за мгновение перед ударом молнии, и меня будто в спину толкнуло. Глаза все же пришлось открыть, чтобы снова не упасть куда-нибудь не туда. Я рванулась мимо полосы тени, в которой стоял лорд Эдсель. Мужчина отшатнулся, словно именно от меня следовало держаться подальше. Впрочем, где-то это почти что правда.

В окна холла, куда я выскочила, плеснула зарницей решившая вернуться гроза. Резко стало светло. Позади, в столовой, почему-то вышло ярче. Две тени вытянулись от моих ног, изломанные, острые и злые. И тут же пропали во вновь опустившейся темноте. Я с трудом удержалась, чтобы не зажмуриться. Тени ведь тоже, в каком-то смысле, наши отражения.

Дождь с новой силой ударил по стеклу, а мой охранительный пучок из полыни остался там же, где и шаль.

Снова бегом…

Дверь захлопнулась. Щелкнул язычок замка, но я еще какое-то время удерживала медную ручку. Мои собственные руки дрожали, а ручка двери — нет. Это и мне помогло перестать трястись.

Произошедшее в столовой, как буря в стакане воды — вещь нестрашная, но брызги во все стороны так и летят. Глупость какая-то… Мне редко случалось попадать в подобные нелепые ситуации, потому даже страх остаться без защиты отступил.

Странный день. Одна нелепица за другой. Помню, как пошла прогуляться, но совершенно не помню, как оказалась там, у старой ограды перед обрывом, будто кусок мозаики выпал. Я вот тоже едва не выпала…

Странный хозяин у поместья Эдсель. На локте все еще осталось ощущение от прикосновения его пальцев. И на плечах. Но на локте больше — там он коснулся голой кожи. Сначала ужин предлагал, потом едва не пинком выставил. И верно, нечего с прислугой фамильярничать, даже если поймал за воротник над обрывом. Зачем тогда предлагал?.. Непонятно.

Маг, эльф или дракон? Так болтал возница, который вез меня в поместье из города. Маги — редкость, если о людях говорить. Никогда не встречала и знать не знаю, что за типы. Но, видимо, опасные. А маг, потерявший дар, разве не станет обычным? Или уже одно только обладание силой изменяет навсегда, даже если силы больше нет? Знаю точно, что бывает как раз наоборот. Когда никаких сил не было, а потом…

Зябко. Досадно, что шаль осталась в столовой. Я обняла себя за плечи там, где их касались руки хозяина дома. У нас небольшая разница в росте, но его ладони больше моих, потому ощущение от его пальцев под моими прятаться не желало. У меня вообще руки маленькие. Нянюшка говорила, как у эльфочки. Но кто их видел, этих эльфов? Они — мастера перевоплощений, и как выглядят на самом деле — непонятно. Та же нянька считала, что они жуткие страшилища, потому и прячутся под личинами. Откуда она тогда знает, что у эльфиек маленькие руки?

— Они среди нас! — вопил бродячий торговец на рынке.

Рынок в Равене, там я жила до Статчена, был самым оживленным местом после площади перед ратушей. Окна моей комнаты выходили как раз на нее. Но на рынке мне нравилось больше, особенно в углу, где торговали солью, специями и травами. Пряный горьковатый аромат немного кружил голову, это было даже приятно.

— Эльфы среди нас, почтенные граждане! — Коробейник хватал прохожих за руки и, забавно вращая выпученными глазами, продолжал стращать: — Притворится вашей женой или, не приведи хранители, тещей! Как узнаете?

Народ, кто с хохотом, кто с руганью, отпихивался от назолы, но были и те, что заинтересованно изучали пузырьки с «наипервейшим и наилучшайшим средством по выявлению эльфов».

— Надо побрызгать и потереть посильнее, если посинело — точно эльф!

Я попробовала улыбнуться воспоминанию. Губы, как всегда, поддавались неохотно, и я прекратила их мучить.

Методично обошла все свои обереги, подергала рамы, стараясь не смотреть на мутный абрис собственного отражения в рябом от дождя стекле, и спешно задернула плотные ночные шторы. Наконец сняла платье, завернулась в халат и забралась на постель. Не спать. Всё равно не усну. Просто так положено: ночь следует проводить в постели, а не бродить по дому, покушаясь на чужой ужин, даже если голодна как дракон.

О драконах в империи либо хорошо, либо ничего. Но здесь не империя, здесь, как сказал возница, Готьера. Никаких драконов, разве что случайно и проездом. Море, солнышко, вездесущие розы. Хотелось бы мне родиться здесь, среди роз и тишины, и только по досужим россказням знать о драконах.

Знать… Опора трона, благородная верхушка. Большинство из них — драконы. Живут долго, но умирают как прочие. Я знаю. Я видела. Я…

Тихий звук подбросил меня на постели, будто пушечный выстрел раздавшийся у самого уха.

Журчала вода… Тонкая струйка. Р-р-р, кап-кап… 

А потом вдох. Шаги. И шорох ладони, ложащейся на дерево двери, оглушительный в упавшей ватой на комнату тишине.

Я проверила всё. Дважды. Кроме маленького круглого окошка в ванной. Кроме маленького… Кто придумал делать в ванных окошки…

Шорох, шелест, шепот…

Плечи зябнут, и немота душит, давит, выдавливает из глаз непрошенную соль пополам со страхом…

— Где ты, душа моя, — так мягко и ласково, как только чудовища могут, — снова прячешься во тьме? Я же все равно найду тебя. Всегда нахожу. И мы снова будем вместе. Моя маленькая Эли, моя нежная…

Шорох, шелест, скрип… Шаг.

Один, второй…

— Где ты, мой огонек, моя теплая Эли, моя сладкая…

Вокруг меня полынь, лаванда, зверобой, колючие ветки чертополоха и можжевельника. Много горькой полыни. Он меня не почует, не найдет. А найдет — не увидит. Не подберется.

Я это знала, но все равно…

Ближе…

Собраться в комок, обнять руками ноги под коленками и намертво сцепить пальцы, подтянуть колени к груди, спрятать в них лицо. Это поможет. Ненадолго. Немного отсрочит неизбежное.

…боль. Хотя бы… Спине и плечам не так больно, как груди и лицу, а сердце я прячу прижатыми к себе коленками.

…страх. Он пришел давно. И больше не уходил никуда, этот страх. И теперь он всегда со мной. Разве что боли нет, кроме той, следы которой я вижу в зеркале, когда случайно натыкаюсь на свое отражение.

…память, что не дает мне уснуть, когда идет дождь. Той ночью тоже шел дождь. Ливень. Стекла дрожали и тряслись. И я, услышав тяжелые шаги. Дрожала и тряслась. Мне некуда было бежать.

Он вошел в комнату с каплями на лице и плечах, улыбался и глаза лучились светом. Очень красиво. Все чудовища очень красивы и говорят ласково.

— Где ты, моя ягодка, моя нежная Эли, моя единственная…

И плечо выламывает от боли, огнем горит… Клеймо. Тавро. Я — для него. Чего бы он ни пожелал.

Мне пришлось. Так я себя оправдываю. Чудовища всегда находят оправдание своим поступкам.

Алард

Утром, войдя в столовую, лорд Эдсель застал там грозную тучу. Туча сидела за столом, накрытым, как водится, на одного, гневно сопела и перебирала пальцами сложенных на груди крест-накрест рук. Губы были раздраженно поджаты, глаза — готовы метать молнии. Алард не особенно любил зрелища на голодный желудок, но тут уж с чем подали, с тем и вкушайте.

— Тетушка Лекс, — мужчина улыбнулся. Мадам Дастин давно уже была привычна к его виду без прикрас, и попытки Аларда изображать приветливость ее не пугали.

— Недоброе утро? Плохо спали? Кухарка не доложила меда в чай, или мыши изгрызли в кладовой запас моркови на полгода вперед? — перебирал варианты Эдсель.

— Я категорически заявляю, что мне нужна помощница. Не так это и просто — управлять домом в нечеловеческих условиях.

— Нечеловеческих?

— Я устала следить за всем сама! — восклицала Лексия.

— Наймите еще служанок, — спокойно предложил лорд Эдсель. — В деревне, в городе.

— Мне не нужны новые служанки, Алард. Они путаются под ногами, не выполняют распоряжений как следует и… — мадам Дастин набрала воздуха, чтобы продолжить, и не стала. Сдулась, будто шарик. Даже руки опустила на колени. Но возмущенно сопеть не прекратила.

Лорд Эдсель присел за стол и занялся тем, за чем пришел: принялся завтракать. Рассыпчатая каша, яйца, сыр, душистый хлеб с розмарином, прозрачные ломтики розовой ветчины, чай… Сегодня с жасмином и шиповником.

Солнце дробилось радужными бликами в узоре хрустального графина с водой, матово поблескивало на глазури тарелок, отбивалось блеклым золотом на глянцевых боках серебряных крышек. Тетушкино отражение в одной из них выглядело презанятно.

— И? — напомнил Эдсель отражению.

— Мне не нужны служанки, — твердо повторила Лексия. — Мне нужна помощница. Умная, спокойная и рассудительная особа приятной наружности, которая не будет меня раздражать.

— Вы забыли главное, — заметил Алард, отдавая должное чаю и поднимая взгляд на тетушку.

— Что именно? — тут же отозвалась она.

— Ваша кандидатка не должна раздражать меня. Вы знаете, что я не терплю в доме посторонних.

— Да, — как-то уж слишком покладисто и быстро согласилась мадам Дастин. — И это тоже.

— Тогда вам не повезло, уважаемая тетушка. Таких особ не существует.

— Вы ошибаетесь, Алард. Очень даже существуют. И она уже едет сюда из Равена.

— Вы внезапно овладели магией и покорили время, тетушка Лекс? Вы едва-едва получили мое согласие, как мало того, что подходящую девицу нашли, так еще и пригласили.

— Вовсе нет, что за глупости вы городите. Я еще неделю назад дала объявление в несколько газет. Мне прислали письма с рекомендациями. Я навела справки и выбрала.

— К чему тогда был пассаж о нечеловеческих условиях и требования, едва я сюда вошел?

— Просто чтобы вы были в курсе, — ответила мадам Дастин и посмотрела на Аларда уверенным взглядом честного человека, сделавшего всё от него зависящее и даже больше.

Лорд Эдсель хмыкнул. Иногда он жалел, что Лексия не была ему матерью. А иногда радовался. Сейчас — радовался. Будь она его матерью и вздумай его женить, что рано или поздно начинают делать все матери на свете, подошла бы к делу с такой же деловитой основательностью.

— Равен в Аронийской империи, — упрекнул Эдсель. — Если вам местных было мало, в городе полно приезжих. К чему газеты?

— Приезжие все пройдохи, а местные из города тем более. Деревенские девицы годны только тарелки мыть, а мне нужна компания, чтоб было с кем новости обсудить или променад устроить. Плюс всё то, что я уже раньше говорила.

Можно подумать, объявление в газете избавило бы от пройдох… Но Алард не стал говорить этого вслух, чтобы не огорчать тетушку, самоотверженно растившую его почти с пеленок. Он налил себе еще чаю и спросил о другом:

— И как вам удалось всё провернуть в столь сжатые сроки?

— Магические вестники, дорогой мой Ларди, — снисходительно улыбаясь, проговорила мадам Дастин, — как же еще?

— И во сколько мне это обошлось? Решили перейти от давних угроз к действию и намереваетесь меня разорить?

— Вы не разоритесь, даже если мне вздумается отправить магические письма каждому жителю Готьеры и половине империи в придачу. Так что прекратите изображать скрягу. И смиритесь. Мисс Дашери скоро будет здесь, а я, наконец, обрету душевный покой.

— Вы смертельно больны? — лорд Эдсель уронил салфетку на пол и показным жестом схватился за грудь.

— Это жестокая и глупая шутка, — тут же завелась мадам Дастин, — недостойная…

— Недостойная, — с нарочито горестным вздохом согласился Алард. — Пирожное, тетушка Лекс?

Лексия подергала губами, но улыбка выбралась наружу, несмотря на все тетушкины ухищрения. Рука была протянута и благосклонно приняла тарелочку с пирожным.

Пирожное являлось для мадам Дастин еще одним подтверждением, что помощница необходима. Кухонная служанка продолжала оставлять десерт к чаю, хотя раз сто упоминалось этого не делать: лорд Эдсель не жалует сладкое. Лично Аларду было все равно. Да и десерт сегодня оказался кстати. Лексия часто сетовала на свои окружности и старательно ограничивала себя от подобной еды, но от угощения, предложенного воспитанником, отказаться не могла. Отведав бисквит в пене взбитых сливок с засахаренными ягодами, мадам Дастин мгновенно подобрела и перестала сопеть.

Алард же спокойно закончил завтрак и отправился пройтись по саду. Утром и вечерами там было особенно хорошо. Со стороны моря тянуло свежестью. Какие-то пичуги пищали в зарослях дичающих роз.

В конце концов, какая разница, одной служанкой больше, одной меньше. Главное, чтобы не раздражала и не совалась, куда не следует. Но на этот счет есть неукоснительные правила, и Лексия прекрасно за этим следит. За всем прекрасно следит. Кроме пирожных к завтраку. Но это мелочи.

. . .

Всё началось с запаха. На самом деле, конечно же, не с него, просто Алард именно на запах среагировал. Настолько неуместный в доме, что вопреки обыкновению вызывал, как всякое незапланированное изменение, не только раздражение, но и любопытство. Такой пряный, горьковатый и неожиданно прохладный, будто внезапно налетевший ветер с моря в жаркий летний день, когда застоявшийся, прогретый солнцем воздух, пропитанный запахом роз и камня, кажется густым.

Аларду сразу и в голову не пришло связать этот запах с новым развлечением тетушки — с прибывшей в дом той самой уникальной особой выдающихся качеств. По критерию отсутствия раздражения девушка явно не дотягивала, хотя по всем прочим была практически идеальна: ее не было слышно, она не совалась, куда не следует, разве что повадилась ходить гулять в саду в неудобное время.

Неудобным Эдсель считал время, когда гулял там сам. Единственный, кого он соглашался терпеть рядом с собой в саду, был Ганц. Но старый садовник, едва способный удержать на весу ножницы, был с дичающими растениями одним целым и отдельно не воспринимался. Будто фамильное привидение в древнем замке. Ганц даже покряхтнывал и постанывал, как призрак, и загадочно громыхал граблями или каким другим садовым инструментом в зависимости от того, чем решил заняться.

Тетушка же веселилась от души. Играла с помощницей, как ребенок с новой куклой: обустроила комнату, нарядила, придумала каких-то поручений, таскала за собой на рынок, щебетала с ней за чаем. Правда, во время этих щебетаний слышно было в основном Лексию. Прибывшая девушка со странным именем Элира предпочитала слушать и лишь изредка задавала вопросы. Голос у нее был такой же, как этот поселившийся в доме незнакомый, но очень уж быстро вписавшийся во все прочие запахи аромат — горьковатый и прохладный, будто травяной чай со льдом.

Сегодня как-то особенно хорошо давались образы и сравнения. Близость грозы сказывалась. Ее еще и в помине не было, но Алард чуял приближение, как верный пес издалека чует скорый приезд хозяина и с самого утра ложится ждать на пороге, дергая ушами и приподнимая голову на малейший звук или… Да, опять запах. А может, дело в нем? В этом любопытно раздражающем и раздражающе любопытном запахе?

Помощница Лексии сидела за столиком в нише у входа и возилась с письмами, снова поставив стул так, чтобы не попасть в зеркало.

В ее второй день в доме Аларда весьма озадачили действия со стулом. Элира несколько раз садилась, поднималась, сдвигала стул, садилась снова, собиралась в комок и смотрела в сторону. Действия повторялись и повторялись, и только на втором десятке девушка наконец успокоилась и занялась поручением. А когда уходила, достала из кармашка обмылок и обвела ножки стула на полу. Заинтригованный, Алард спустился вниз, сел, не двигая стул с места, и лишь спустя минут десять бесцельного сидения сообразил, что его не видно в зеркале, которое висит за поддерживающей лестницу колонной.

Сейчас, как и прежде, мисс Дашери была полностью поглощена процессом разбора писем. Казалось, ей доставляет удовольствие монотонная возня с простеньким распределяющим кристаллом. Алард стоял на балконе и следил за пальцами и ладошками.

Движения рук, небольших для роста девушки, завораживали. Как две порхающие над цветами белые бабочки. Очень светлая кожа с легким персиковым оттенком. Такая встречается у коренных жительниц аронийской империи, особенно часто — у жительниц столицы и окрестностей, еще у девиц из благородных имперских семейств. Как будто над Ароной солнце совсем другое светит. Но это временно. Здешние лучи мигом отметят эти щечки и шею. И руки. Если она станет по-прежнему пренебрегать шляпкой и перчатками.

А платье и так закрытое. Целомудренное даже по готьерским меркам. Пуговки воротника под горло, рукав в три четверти, ажурный кружевной манжет. Спина прямая… Учительница? Гувернантка? Наперсница? С чего ей было в помощницы к экономке идти? Ответов ни на спине, ни на затылке с собранными в аккуратную прическу каштановыми волосами, ни на шее, куда свесился явно случайно выбившийся кокетливый завиток, не было.

Руки-бабочки над письмами продолжали порхать, запах ввинчивался в ноздри и дразнил, как подбирающаяся к Статчену гроза. Элира сменила положение, и Алард поймал себя за тем, что выбрался из затененного угла, откуда повадился наблюдать, и почти перегнулся через перила балкона, чтобы и дальше следить за движениями рук.

Глупость какая…

Эдсель отступил, а потом и вовсе ушел. Следовало изучить вчерашние важные письма, краем глаза заглянуть в не очень важные, а неважные скормить камину, огонь в котором вспыхивал сам собой, стоило чему-нибудь попасть в топку. Может, перенастроить распределяющий кристалл так, чтобы всякого рода приглашения на праздники, рекомендации и послания невнятного назначения сразу туда отправлялись? Но чем тогда будет заниматься по утрам мисс Дашери после того, как ответственно накроет завтрак без пирожных? Время на сортировку писем сократится, а значит, и время для наблюдения за руками-бабочками тоже. И вот казус. Стоило пирожным и прочим сладостям совсем исчезнуть со стола, как тут же захотелось чего-нибудь этакого. Например, брусники в меду.

Алард неспеша дошел до кабинета, а потом развернулся и направился обратно, старательно избегая смотреть вниз, когда проходил мимо лестницы в холл. А затем, воспользовавшись другой лестницей, для слуг, старой, неудобной и узкой, которой даже слуги не пользовались, вышел из дома.

Дверь здесь заросла шиповником, и приходилось придавливать ее плечом, чтобы приоткрыть. С потревоженных веток посыпались лепестки и привявшие от солнца листья, но Алард заранее накинул капюшон, а маска и так всегда была при себе.

Городского наместника даже полезнее будет навестить лично. Утро, не жарко, и если пойти через рощу, то за час с небольшим легко добраться до Статчена. Лошадью было бы и того быстрее, но обратно Аларду хотелось вернуться берегом, а лошадь по склону рядом с поместьем не поднимется. По тропе только пешком. Даже не все местные ею пользуются. Разве что он сам да живущая в деревне и работающая в поместье прислуга, потому что тропинкой значительно быстрее, чем идти в обход по дороге.

Наместник, Таннер Кос, лысеющий мужчина неопределенного возраста, был явно озадачен визитом, но с готовностью показал интересующие Эдселя учетные книги и снова заикнулся о его личном присутствии на ежегодном благотворительном балу.

— А то самый большой взнос всегда от вас, и помощь в организации, а благодарственный адрес и вручить некому, — в очередной раз решил напомнить Кос.

— Я подумаю, — дежурно отозвался Эдсель и спешно покинул ратушу, пока его еще куда-нибудь не пригласили.

Впрочем, плащ с глухим капюшоном сам по себе хорошо отпугивал желающих пообщаться. Встреченные прохожие торопливо раскланивались и торопились убраться подальше. Недавно приехавшие и еще не успевшие наслушаться местных сказок отдыхающие смотрели с любопытством.

К щеголеватому типу за столик под навесом летнего кафе Алард подсел сам. Две девушки в светлых платьях, щебечущие рядом с красавчиком, тут же поспешили прочь. Разносчице, подошедшей к столу с подносом одновременно с Эдселем, пришлось задержаться, чтобы оставить перед клиентом заказ. Она так старательно не смотрела на нового посетителя, что Аларда это позабавило. А прежде — раздражало неимоверно.

Странный день. Во всем определенно виновата приближающаяся гроза, которой и быть бы не должно, но точно — будет. У Эдселя даже подушечки пальцев зудели от предвкушения.

Красавчик, чуть отодвинув стоящую на столе вазу с пионами в сторону, взирал на нежданного соседа, приподняв бровь, и внаглую не спешил здороваться первым. Это такой своеобразный ритуал. Но Аларду давно было не привыкать молчать, потому…

— Как всегда, Эдсель. Явился мрачной тенью и всех моих радужных птичек распугал, — не выдержал щеголь, едва разносчица ушла.

— И тебе доброго дня, Лансерт. Обязательно окружать себя толпой поклонниц, чтобы почувствовать собственную значимость? Мне подобное времяпрепровождение претит.

— Так уж и претит? А как же недавние шашни с приехавшей на отдых столичной штучкой и небольшой скандальчик, когда она не получила от тебя желанной руки и поместья в придачу? Из ее пламенных речей, произнесенных в расстроенных чувствах и подслушанных гостиничной служанкой, ты, вот грубиян, даже во время… хм, близости не соизволил снять с себя всё. — Ланс оставил чашку с чудесно пахнущим кофе и обвел пальцем свое холеное породистое лицо, намекая Аларду на маску.

Другая рука приятеля была занята румяным тостом, густо намазанным творожным кремом. Помимо крема на тосте была брусника в меду. Точно такая, как ему представлялась. Что за…

Несуразности продолжали множиться.

— Давно ты вернулся? — спросил Эдсель.

— Недавно, — ответил Ланс и с хрустом вонзил зубы в лакомство.

Звали Лансерта вообще-то Раман, но на это имя младший сын одного из советников короля Готьеры откликался редко.

— Как в столице великой и могучей империи? — вежливо поинтересовался Эдсель. Раз уж сам подсел, следовало соблюсти приличия. Он даже подозвал разносчицу и сделал заказ. Только кофе. Никаких тостов с брусникой. Потакание странным желаниям ни к чему хорошему не приводит. Взять хоть упомянутую приятелем столичную штучку.

— Власть династии незыблема, цены заоблачны, развлечения утомляют, слухи новые, но всё о том же: кто с кем, когда и за сколько или за что. В дороге и то веселее было. В Равене, например, интересный случай произошел. Весьма загадочная смерть при неординарных обстоятельствах.

— Что тебя привлекло? — вновь полюбопытствовал Алард.

— Я подобное уже видел. Довольно давно, несколько лет назад. Так что не поручусь, что всё было в точности так же, — охотно отвечал Лансерт, расправившись с тостом. — А еще по приезде в Статчен мне встретилась занятная особа.

— А вот это как раз не новость. Вокруг тебя всегда полно особ разного рода занятности. Как ты их только не путаешь?

— Даю им прозвища. Птичьи. — Ланс улыбнулся.

Вот такая улыбка, похожая на отточенное лезвие, надменная, но не лишенная привлекательности, больше всего не нравилась Аларду в Лансе, но отчего-то как магнитом приманивала к приятелю девиц всех возрастов и сословий.

— На какую из птиц была похожа твоя занятная?

— Я не смог с ходу придумать, тем она и привлекла. Сидела с книгой на скамейке, в строгом платье, серьезная, как воспитанница одной из этих специальных школ для благородных бесприданниц, что потом работают гувернантками. А еще она посмотрела на меня как на пустое место.

— Неужели у кого-то хватило прозорливости? — ухмыльнулся Алард.

— Ты невыносим, Эдсель, — скривился Ланс. — Тебе еще не надоел твой мрачный образ?

— А тебе не надоела игра в дознавателя, благородный сын благородного семейства, наследник несметных сокровищ и прочая? — вопросом на вопрос ответил Алард.

— Отнюдь, всякий развлекается по-своему. — Лансерт, облокотившись на столешницу, лениво пощипывал лепестки стоящих в вазе цветов. — Ты изображаешь нелюдимого зловещего затворника и одним своим появлением на улице Статчена распугиваешь всё женское поголовье от пяти до пятидесяти, а я балуюсь расследованиями. Да и что сказать, шеф жандармов в таком милом захолустье, как Статчен, — настоящий рай. Птички, солнышко, свобода. Я же, в обмен на сию прекрасную жизнь, согласен иногда навещать родственников, которые прочат меня в наследники, даже если для этого приходится мотаться в Арону.

Всё это Аларду и так было известно. И про Рамана Лансерта с его непыльной должностью и аронийским дядюшкой, и про себя. Про себя — особенно.

Кофе закончился, и сидеть в кафе больше смысла не было, потому Эдсель простился и не спеша, всё равно торопиться некуда, двинулся к выходу из города.

Обедал он в еще одном кафе на окраине, после чего всё так же, не торопясь, вышел к берегу моря и побрел вдоль по пляжу. Отдыхающие не жаловали это место — слишком глубоко, много камней и неудобный спуск. Здесь были только чайки и ветер, который тоже ощутимо дрожал, предчувствуя грозу.

Но гроза началась раньше ожидаемого и совсем не с молний.

Сразу Алард задержался на тропе, а потом ему вдруг пришлось сделаться спасителем безрассудных девиц, необдуманно облокачивающихся на древние изгороди над обрывом.

Стояла, пахла этим странным горьким запахом, который даже розы не могли перебить, и вздрагивала руками, будто хотела стянуть разошедшееся на груди платье, но никак не могла решить, стоит ли это делать. Выговорил за дурость. Элира, судя по расширившимся зрачкам, мало что понимала. Но на последнюю фразу удосужилась кивнуть. Тогда Алард развернулся и ушел.

Его нервировал запах и донимала досада, что девица добралась до его укромного уголка в саду. Но не сунься Эдсель вытаскивать мисс Дашери, не заметил бы на серпантине кое-что, чему там быть не стоило.

То, что он опоздал к началу с таким трепетом ожидаемой грозы, была, в основном, его собственная вина, но винить хотелось болтавшуюся непонятно где девицу. Вот зачем, спрашивается, торчал на балконе, дожидаясь, когда она соизволит явиться в дом? Однако когда тетушкина помощница ворвалась в дверь, будто бежала от ливня в ужасе, Алард испытал очередное странное (что ж, такой уж день) чувство — облегчение.

И это были еще не все нелепости. Инцидент в столовой, куда проголодавшийся после поздней прогулки лорд Эдсель заглянул наобум, стал лишним подтверждением, что устоявшийся в доме порядок нарушен окончательно и бесповоротно.

Если окружить себя делами, переживать о пережитом будет некогда.

Я провела грозовую ночь так же, как прочие до нее. Какие-то были более спокойными, какие-то как эта, когда мне не удалось полностью отгородиться от назойливого прошлого, и оно в очередной раз явилось взыскать за содеянное. Оно, он. Просто теперь я буду знать, что окошко в ванной тоже нужно проверять.

Мадам Дастин отметила утром и помятый вид, и запавшие от бессонной ночи глаза, но ни слова не сказала о неубранной со стола посуде и моей забытой там же шали. В столовой и правда был порядок, я просто отнесла туда завтрак, как обычно. Поглядывая на вход, поискала шаль, надеясь, что она лежит где-то на кресле. Но, наверное, служанка, что приходит рано утром протирать пыль и поливать цветы в больших вазах в простенках между окнами, всё убрала. И посуду, и шаль. В первый день я еще ждала, что шаль мне вернут, но никто не пришел. И я немного тревожилась, а потом решила, что могу теперь позволить себе новую, и перестала.

Здесь как-то удивительно быстро забывались тревоги. Несмотря на рассказываемые о хозяине страшилки, в доме было спокойно. Или просто я привыкла, легко приняв предложенный ритм? Размеренный, неспешный.

С лордом Эдселем мы лично никак не пересекались. Иногда я видела его силуэт в саду или тень на балконе, не больше. В те моменты, когда он находился в холле или в столовой, шел в кабинет или в библиотеку, или к себе в комнату, я была чем-нибудь занята в другой части дома, или гуляла, или ездила с мадам на рынок.

Через день после моей злополучной бессонной ночи мы как раз отправились на рынок. Лексия оставила меня у экипажа, которым правил всегда будто спящий на ходу Ганц, а сама пошла в лавку бакалейщика, забрать заказ и обговорить новый. Я побродила рядом, потом для порядка сказала Ганцу, что отойду ненадолго, и направилась к открытому прилавку, с которого торговали легкими платками и воздушными шалями. Выбор оказался неплох. Продавец сначала ждал, затем понял, что я никак не определюсь, и куда-то отлучился. Я же в раздумьях перебирала цветные, отороченные кружевом и целиком из него выполненные изделия местных и не только мастериц, и не услышала, как сзади кто-то подошел.

— Вот эту, жемчужно-розовую, — раздался над моим плечом знакомый голос с хрипотцой.

Я вздрогнула от неожиданности, оступилась и наступила тому, кто стоял позади, на ногу. Дернулась, чтобы отойти, но он сделал то же самое. Жаль, сторону, куда отходить, мы выбрали одну.

Что же, теперь я точно знаю, что у Аларда Эдселя каменной твердости не только грудь, но и подбородок. Надеюсь, он не прикусил себе язык, потому как я — прикусила. И страдала сейчас не только от неловкости, но и от боли в затылке и на кончике языка. Может, и к лучшему, меньше глупостей наговорю. Но извиняться все равно придется.

— Лорд Эдсель…

— Это мне кара за непрошеный совет, видимо, а вам за рассеянность.

— Добрый день. Извините.

— Вы за добрый день сейчас извиняетесь или за подбитую челюсть и отдавленную ногу?

Снова, как ночью в столовой, отчаянно захотелось зажмуриться. Было ужасно стыдно. Когда я умудрилась сделаться такой неловкой?

— Я не извиняюсь. Я…

И косноязычной. И слова забываю. Очень вовремя…

— Однако. И не собираетесь?

— Собираюсь! — от отчаяния я недопустимо повысила голос и почувствовала, как щекам стало горячо.

— Тогда повернитесь, наконец, лицом, или думаете, что раскаяние на спине будет выглядеть выразительнее?

— Вы же против, чтобы на вас смотрели.

— Сейчас не против. Сейчас сюда половина рынка смотрит. Вас жалеют, восхищаются вашей стойкостью и немного завидуют, а на меня смотрят и гадают, я вас прямо тут целиком сожру или надкушу и утащу в омут порока и ужаса.

— И разврата, — ляпнула я. Оказывается, прикушенный язык еще не гарант того, что вы не наговорите глупостей.

— Повернитесь же. В конце концов, это невежливо, говорить о разврате, повернувшись спиной к собеседнику. Мне нужно понять, вы так шутите или это предложение?

— Это не предложение, это выражение такое. Говорят «омут порока и разврата», — сказала я, поворачиваясь и продолжая краснеть, но нашла в себе смелость не только не зажмуриться, но и в глаза посмотреть, в лицо. Половину лица. Вторая оказалась скрыта гладкой белой маской с золотыми завитками узорами на щеке и вокруг прорези для глаза. Глаза были серые, светлые, и на фоне по большей части темных волос и тронутой загаром кожи выглядели почти прозрачными и капельку жуткими.

Рубашка, светлый жилет и брюки, сапоги, плащ перекинут через согнутую в локте руку… Сегодня жарко с самого утра. Мне просто жарко, платье темное, вот лицо и полыхает, а вовсе не оттого, что…

Сожрет или утащит в омут… О чем я думаю?..

— Извините мне мою неловкость, лорд Эдсель, я пойду.

— Извиняю. Идите. А как же шаль или платок? Вы ведь хотели.

— Перехотела.

— Зря, вы, кажется, обгорели на солнце. Лицо и кончики ушей. И вы меня извините, мне следовало обозначить свое присутствие прежде, чем давать советы.

Я присела в книксене и поспешила обратно к экипажу.

Зачем? Зачем извиняться перед прислугой, зачем заговаривать, пугать, смущать, сбивать с толку, предлагать разделить ужин? Ему больше поговорить не с кем? Так вроде есть.

Я спряталась внутрь экипажа и наблюдала, как Эдсель пересек небольшую площадь с фонтаном, в которую упирался рынок, и там встретился со смутно знакомым мужчиной в форме. Издалека лица было как следует не разобрать, но форма напомнила красавчика, что смотрел на меня, когда я ждала повозку до поместья, сидя на скамейке у почтовой станции.

С уходом лорда народа на рынке ощутимо прибавилось. Было бы странно предполагать, что это связано. Слухи слухами, но не настолько же? Вон и продавец появился. Можно было вернуться и все же купить ту жемчужно-розовую кружевную шаль. Она мне тоже приглянулась, но я медлила из-за стоимости и непрактичности. Такой открытые плечи только от солнца прятать, а не от озноба или сквозняков. Но тут пришла мадам Дастин, с улыбкой, свертками и новостями. Еще с ней был носильщик из бакалейной лавки с тележкой. Пока молодой парень под бдительным надзором укладывал покупки в багажный ящик, Лексия делилась принесенным. Для начала вручила мне кулек с глазурованными ягодами, а потом ошарашила.

— Ужас, дорогая моя Элира, это совершенно недопустимо, так себя вести.

И я сразу решила, что она была свидетельницей моего столкновения с лордом Эдсель, но дело было в другом.

— Риза, горничная. Я подумала о ней дурно, когда утром она опять не явилась на работу, и уже жалела, что поставила ее комнаты Аларда убирать, а ее, оказывается, мертвой нашли. После той грозы. Бедняжка, такая молоденькая и милая. Как куколка.

— Что? — сладость во рту, растворяясь, отдавала горечью. Живо вспомнилась кукла на серпантине тропы и кричащие над ней чайки. И то, как я ее там не нашла, когда отважилась пойти проверить, не показалось ли мне в сумерках.

Всю дорогу до поместья Лексия только и болтала о несчастной девушке, а по приезде отправила меня разбирать и сортировать покупки, затем были новые поручения, и к вечеру я уже и думать забыла и о куклах, и о шалях, и о подкрадывающихся лордах. Даже затылок болеть перестал, едва я переступила порог дома, что уж о прикушенном языке говорить. Но две бессонные ночи подряд сделали свое дело. Я едва не засыпала, выбравшись из тесной ванной, и отключилась быстрее, чем голова коснулась подушки.

А на следующий день снова начались странности.

Лорд Эдсель внезапно возжелал к завтраку десерт. Причем так неистово, что не погнушался лично явиться на кухню. А там мы как раз. Мадам Дастин дегустировала томящийся на плите соус и довольно щурилась. Кухарка Рина, худая как жердь, вопреки всем устоявшимся канонам, но улыбчивая и добродушная, раздувалась от гордости. Две горничные только закончили со своим завтраком и встали из-за общего стола, где принимали пищу слуги, а я только приступила. И когда хозяин собственной таинственной персоной возник в помещении, у меня был полный рот: ни прожевать, ни проглотить. Так и застыла, как проворовавшийся и пойманный с поличным хомяк. Салфетка, как назло, не нашла лучшего момента, чтобы коварно покинуть мои колени, и хомячьи щеки было не спрятать.

— Ваша светлость? — удивилась Лексия. При младших слугах она обращалась к лорду Эдселю только так. Лишь при мне по имени, а однажды оговорилась и назвала детским прозвищем — Ларди, и я тут же представила надутого, недовольного мальчишку с оттопыренной нижней губой.

— Из дома исчезли десерты? — я почти видела эту детскую оттопыренную губу, с таким лицом он задал вопрос.

Белая маска с золотым узором, та же, что была на Эдселе на рынке, сидела кривовато, будто он надел ее прямо перед тем, как войти. Непонятно, как она держалась. Никаких тесемок поверх черных волос. Темное серебро седых прядей с правой стороны было похоже на плеть молний, расколовших ночное небо. А глаза… Глаза смотрели на меня, будто это я виновата, что его светлости сладкого не дали. Особенно подозрительно я выглядела в свете того, что уже покушалась на его остывший ужин, сижу сейчас с набитым ртом, а на столе передо мной как раз сладкое. Пирожок.

Виновна по всем статьям.

Кухарка заметалась, но мадам Дастин, спокойная, как ледяная глыба, остановила ее движением руки.

— Я принесу. Или мисс Дашери, — сказала она.

Эдсель кивнул, наконец отвел взгляд и ушел, а я сползла по стулу вниз. За салфеткой. Каши мне больше не хотелось, пирожок слопала из упрямства, а когда запивала, мадам Дастин водрузила на стол поднос еще с несколькими на тарелке, накрытой стеклянной крышкой.

Надеюсь, мне не придется прислуживать за столом. С процессом я была знакома, но больше наглядно, чем практически.

Я так тщательно вспоминала, с какой стороны следует подходить, что только у самой двери поняла, что голосов в столовой ровно вдвое больше, чем должно быть. Это из холла туда вела арка, а для слуг была специальная дверь, которая в закрытом состоянии почти полностью сливалась со стеной в столовой.

Мне бы раньше остановиться, но я уже коснулась двери, и она чуть приоткрылась.

Все знают, что подслушивать нехорошо, но иногда это жизненно необходимо, а иногда — просто любопытно.

— Подождать с подобными новостями было нельзя? В котором часу ты встал, чтобы примчаться сюда из города? — спрашивал лорд Эдсель невидимого собеседника. Самого Аларда мне было видно чуть. Край плеча, немного спины и лежащий на спинке стула локоть.

— Я и не ложился, — голос был приятный, щекотный, как кошачий ворс, и цепкий, когда держишь кошкину лапу, чувствуешь теплые подушечки пальцами, а между ними — самые кончики прячущихся коготков.

— Причина?

— Всё та же. Еще одна жертва. Снова девушка. Снова служанка. Снова работала здесь. Снова город гудит о тебе.

— Мертвые невесты романтичнее мертвых служанок, не находишь? — усмехнулся Эдсель.

— Я бы на твоем месте не шутил. И я именно что нахожу. Вот это, к примеру, — раздался шорох и короткий звяк, будто на чайное блюдце уронили что-то маленькое и металлическое, — было у первой, той, что нашли мальчишки у Ножей. Запуталось в волосах.

— О, как мило с твоей стороны мне ее вернуть. Запонки без пары никуда не годятся.

— Я не возвращаю, я лишь показываю, что у разговоров о тебе достаточные основания, а еще это доказывает, что ты причастен и был там.

— Только второе, Лансерт. Что я там был. И только рядом с этой первой. И то сомнительно. Она работала здесь, могла и украсть.

— И впутать ее себе в волосы вместо заколок? Не держи меня за дурака.

А вот и те когти, что прятались. Показались, прижали кожу, но подержали и отпустили, не оцарапав, потому что Эдсель сказал:

— Я держу тебя за друга, Ланс, мне казалось, это взаимно.

— Будь это иначе, я прибыл бы сюда с конвоем, — устало произнес собеседник. — Когда ты, наконец, поймешь, что несостоявшиеся по причине внезапной смерти невесты и образ мрачного нелюдимого типа не способствует положительной репутации, и даже твои деньги это не исправят. Как шеф жандармерии Статчена, я обязан…

— А как друг?

— Тем более.

— Что намерен делать?

— Проверка на артефакте правды?

— Ты же знаешь, что я откажусь.

— Знаю, но я должен был спросить. Алард… — Пауза, когти втянуты, и кошка прикрыла глаза, но все знают, как эти милые пушистые зверьки могут стремительно броситься. — Скажи, ты действительно никак не связан с их гибелью, кроме того, что они обе здесь работали?

— С гибелью — не связан.

Раздался резкий звук проехавших по полу ножек стула. Собеседник Эдселя вскочил и нервно прошелся. По-прежнему за пределами моей видимости.

— Зачем ты это делаешь? Ведешь себя так, будто нарочно хочешь вызвать подозрения в причастности? — В голосе гнев и досада.

— Подозрения все равно никуда не денутся. Ведь ты здесь, вместо того чтобы быть в постели.

— Сделай одолжение, вернись в Статчен со мной. Мы посидим у меня в жандармерии, и народ успокоится. Немного.

— Ладно, но позже, — спокойно согласился Эдсель.

— И чем таким важным ты занят?

— Я жду свой десерт, который несут так долго, будто кухня находится на полпути от города.

Я решила, что сейчас самое время. Постучала и вошла. И смотрела только под ноги, пока едва не уткнулась в стол. Посуда опасно звякнула, но я выровняла поднос и встретилась взглядом с собеседником лорда Эдселя, что оказался как раз напротив. Тот самый, со станции. Темноглазый, с высоким лбом и вьющимися рыжевато-каштановыми волосами. Очень красивый. Даже с наметившимися под глазами темными кругами. Верхние пуговицы мундира были расстегнуты, и оттуда небрежно торчал воротник явно вчерашней рубашки.

— Вот вы и попались, — сказал шеф жандармерии, прищурившись, и я почувствовала, как когти впились мне в грудь.

Не подставь лорд Эдсель руку, пришлось бы возвращаться на кухню за другой порцией — в ватных пальцах сложно что-либо удержать. А удержаться на ватных ногах еще сложнее, особенно когда у тебя в груди пяток сжимающих сердце острых когтей. Страх — он разным бывает.

— А я всё гадал, куда вы подевались? Исчезли со скамейки, не дали мне и шанса.

Голос гостя звучал глухо и гулко одновременно, будто у меня в ушах полно воды, и, как из-под воды, лицо говорящего дрожало и шло рябью.

— Такой десерт и я бы ждал с нетерпением. Это противозаконно, Эдсель. Ты должен был мне рассказать, что прячешь…

— Я не понял ни слова из того, что ты сказал, — довольно резко перебил тот, чуть привставая. — Мисс Дашери? Вам дурно? Может, вам стоит присесть?

Я бы присела и сама, если бы была в состоянии сообразить, с какой стороны от меня находится ближайший стул. Шум в ушах усилился.

Почему голос Эдселя я слышу нормально и так же нормально вижу его странные светлые глаза, тогда как глаза Ланса похожи на омут, темное лесное озеро, со дна которого бьют ледяные ключи. А я не знала и уже нырнула.

Попалась.

Темно. Как тогда. В ушах шумит, никак не вдохнуть, не выдохнуть, внутри меня и вокруг полно тяжелой густой воды, и в руках ее не удержать…

В лицо плюхнуло. Отчаянно защипало в носу и потекло за воротник. Меня держали.

— Эдсель, какого?.. — возмутился Лансерт.

— Она попросила воды.

— Не думаю, что имелся в виду душ из графина, половина которого сейчас на мне.

— Так резво бросаться на помощь бывает чревато последствиями, — как ни в чем не бывало отозвался Алард, но, судя по язвительным интонациям, воскресать мне было рановато.

— Это ты привык, что дамы от тебя в ужасе, мне подобное в новинку.

Послышался стук опускаемого на стол графина, совсем рядом скрипнул ножками стул. Меня аккуратно посадили, стали позади, придерживая за плечи. Руки держали мягко, но крепко, спинка стула упиралась в шею, затылок касался чужого живота.

— Не представляю, чем я мог так ее испугать.

Голосу-кошке было любопытно. Кошка втянула коготки и потрогала занятную штуку мягкой лапой.

— Спроси у нее сам, когда она закончит изображать беспамятство в твоих крепких объятиях, а с меня достаточно представлений, — с некоторой ноткой презрения произнес Эдсель.

— Ты же ждал десерт.

— А ты его получил, так что вкушай… свои благодарности. Дверь сам найдешь.

— А как же поездка в город? — напомнил Лансерт.

— Это бессмысленно так же, как мое дальнейшее пребывание в столовой.

Раздался звук удаляющихся шагов, а потом вкрадчивый голос произнес мне в самое ухо:

— Можете открыть глаза, его тут нет.

Разом ощутив губы, едва не касающиеся меня, тепло рук на плечах, мокрую ткань, липнущую к коже, покрывшейся цыпками от непозволительно близости, я вскочила, пожертвовав некоторым количеством волос, что успели запутаться за пуговицы мундира. Утренний гость поднял руки в знак того, что не собирается меня удерживать. Его забавляла моя паника, и острые уголки чувственно очерченных губ так и норовили расползтись в улыбке.

— Вы что-то скрываете, — сам себе кивнул Лансерт, обнимая пальцами выступающие резные рожки на спинке стула. — Что же?

Снова эти цапкие нотки в голосе.

— Я… Извините. Спасибо за помощь.

Выглядела я, должно быть, презанятно в мокром платье и в стремлении как можно быстрее покинуть место происшествия. Меня не удерживали. Разве что взглядом. Но даже такие глубокие задумчивые взгляды, каким наградил меня шеф жандармерии, вещь слишком нематериальная, чтобы остановить.

В столовую я ходила в основном через ведущую в холл арку, туда и бросилась убегать, чуть не сбив у лестницы решившего вернуться хозяина дома. На Эдселе был плащ.

Я нырнула за дверь, ведущую в коридор к кухне, и выдохнула.

— Верни, — донесся до меня приглушенный расстоянием и дверью голос Лансерта, — это улика.

— Могу и вторую отдать, жертв же две. Будет две улики, — язвил мой работодатель.

— Не передергивай. — Они говорили уже в холле. — Все-таки решил поехать сейчас?

— Так ты быстрее от меня отстанешь.

— Не обязательно, — произнес Ланс и задумчиво добавил: — В первую встречу она не была такой нервной.

— Помощница моей экономки и есть твоя непоименованная птичка?

— Да. Откуда она взялась?

— Лексия говорила что-то о Равене.

— Еще любопытнее.

Затем они вышли наружу, и я перестала их слышать.

Подозрения царапались, как голос Лансерта. Нелогичность тоже. Даже если Эдсель причастен к гибели девушки, почему оставил ее на серпантине тропы и не избавился от тела сразу? Ведь убрал же потом? Или я домысливаю? Но ведь девушки не было, когда я спустилась. Или ее не было там изначально, и это мои сны наяву. Мало что может выкинуть подсознание в предчувствии бури. И кто та, другая? Впрочем, зачем мне это, у меня свои призраки, у Аларда Эдселя свои.

Попеняв себе за подслушивание, я вернулась в кухню, ноги сами принесли, и попала к разгару внушения.

Внушала мадам Дастин, внимали речам девушки-горничные в количестве трех слегка удрученных и слегка испуганных персон. Кухарка и ее помощница пристроились на табуретках у разделочного стола и тоже внимали, хотя Лексия говорила для горничных.

— Это совершенно недопустимо. Вас взяли в приличное место, платят более чем приличное жалование и не заставляют трудиться от рассвета до полуночи не для того, чтобы вы пересказывали здесь гнусные сплетни и, тем более, добавляли к ним собственные, не слишком разумные размышления, коими, я уверена, не преминете поделиться за пределами поместья. Так я вам напомню об условиях контракта, где красными чернилами выделен пункт, касающийся излишней болтовни. Немедленное прекращение всяких отношений без оплаты, даже если вы отработали полные две недели, и штраф, если не отработали.

Сурово, однако. В моем собственном контракте тоже был подобный пункт, правда, без красных чернил и штрафов. Но в стандартных контрактах служащих, так или иначе приближенных к личной жизни хозяев, личных горничных, дворецких, гувернеров, воспитателей и наперсниц, он есть в обязательном порядке. Я догадывалась, что прочие слуги тоже предупреждаются о недопустимости болтовни, но чтоб вот так, совсем без жалования, да еще и с взысканиями. Впрочем, о чем я? Взять хотя бы строго выверенный график перемещений по дому, чтобы, как мне было сказано, не нарушать покой лорда Эдселя.

— И это вам еще повезло, — продолжала Лексия, возмущенно взмахивая рукой, — что Камие одернула вас до того, как я услышала всё, что вы собирались сказать. Удивительно удачно мне пришла в голову мысль пойти проверить, чем так долго можно заниматься на заднем дворе всем сразу, когда развесить белье была отправлена лишь одна из вас. Не терпелось вместе с простынями просушить на ветру ваши болтливые языки? Похоже, это всё от излишка свободного времени. Так в погребе с овощами есть куда руки приложить. Камие не помешает помощь, а вам пойдет на пользу немного грязной работы, раз вы не цените ту, что у вас уже есть.

Невысокая пухленькая помощница кухарки, она же Камие, в обязанности которой входила чистка овощей, мытье посуды и прочая не слишком приятная работа на кухне и не только, прятала глаза в пол. Кажется, кое у кого мгновенно поубавилось подруг.

— А если вас перестало что-то устраивать, всегда можно подойти ко мне и сообщить лично. Условия досрочного разрыва контракта тоже оговорены на весьма доступном пониманию языке. Итак?

— Прошу прощения, мадам Дастин, — произнесла светловолосая, чуть постарше прочих, девушка. — Подобного больше не повторится.

Остальные вразнобой тоже принялись просить прощения. Теперь была очередь Лексии внимать.

— К наказанию приступите, когда закончите с обязательными поручениями. Свободны, — строго сказала она.

Горничные, не скрывая вздохов облегчения, выпорхнули, а мадам, мазнув по мне все еще возмущенным взором, повернулась к кухарке.

— Простите, уважаемая Рин, что устроила разнос в вашем царстве. Делать это посреди двора было невместно, а до своего кабинета я просто не выдержала.

— Ничего, ничего, мадам Дастин. Никогда не лишне напомнить о правилах, хоть себе, хоть окружающим, коль у них память короче языка. Чаю с ромашкой? И, может, пирожка?

— С удовольствием, — согласилась Лексия. — И вы, Элира, присядьте. Вы какая-то бледненькая, вам чай с ромашкой тоже на пользу будет. Что-то случилось в столовой? Вас долго не было.

— К его светлости приходил господин Лансерт. Я вошла в разгар беседы. Немного неловко, что я помешала, но ждать в коридоре и слушать было еще более неловко. Господин Лансерт поинтересовался, откуда я. Пришлось отвечать, ведь он, как я поняла, начальник местной жандармерии.

Сказала не всю правду или почти соврала? Или «почти» не считается? Я ведь не знала, в курсе ли Лексия, что у лорда Эдселя гость, а если она в курсе, умалчивание выглядело бы некрасиво. Особенно на фоне только что состоявшегося разноса.

Чаю мне не слишком хотелось, но я все равно составила мадам Дастин компанию. А потом отправилась обратно в столовую. У меня ведь тоже есть обязанности.

Убрав посуду, я села за разбор писем.

Корреспонденция, отправляемая магическими вестниками, скапливалась в специальном ящике. Для не слишком общительного человека, ведущего довольно замкнутую жизнь, лорд Эдсель получал вполне приличное количество писем. Большую часть составляла деловая переписка, но попадались послания явно интимного характера. Отличить их от прочих было легко и без распределяющего кристалла: бумага нежных оттенков, лента с романтичным закрепом или цветной сургуч вместо скучного красно-коричневого, и легкий флер духов.

Воображение рисовало смутные образы великосветских красавиц, разряженных в шелка и бархат, изящных и утонченных, и строгий силуэт хозяина дома, поддерживающего эти эфемерные создания под локоток или ведущего в танце. Зависть — дурное чувство. Я скучала по развлечениям, что греха таить. Раньше, давно, мне нравились танцы и внимание. Я любила и умела танцевать и бывала на балах и приемах так часто, как позволяли родители, а потом меня заметили и выделили среди других молодых девушек, и всё прекратилось. Не сразу, но очень быстро.

Вызвавшее сонм одновременно приятных и неприятных воспоминаний письмо я поднесла к распределяющему артефакту только потому, что так было оговорено правилами. И удивилась, что кристалл отметил его как важное, хотя все прочие послания подобного толка до этого момента отправлялись на третий поднос. У моего удивления был странный привкус. Неприятный. Будто я имею какое-то право на толику внимания лорда Эдселя, а меня вот прямо сейчас собираются его лишить. Во всем виноваты столкновения, не иначе. Было много проще, если бы мы вообще не виделись, как в те дни, когда я только приехала в поместье.

Уговоры не помогали. Мне будто не хватало чего-то с первой же минуты, как я уселась за столик. Спина казалась открытой и беззащитной, и плечам было зябко, словно я стояла на сквозняке и с меня сдернули шаль. Захотелось оглянуться. Я поддалась смутному ощущению, что то, чего я лишилась, прежде было позади меня и чуть сверху, но там была только пустая лестница и балкон.

Обернулась я неудачно. Скрипнули ножки сдвинувшегося стула, и из зеркала за колонной на меня посмотрело чудовище. Поздно было прятать глаза.

Мы не виделись довольно давно, но ничего не изменилось. Всё тот же отрешенный до потери осмысленности взгляд, покрасневшие веки в ореолах теней, шрам поперек брови, отчего та казалась чуть приподнятой. Лилово-синий мазок на щеке вдоль скулы, еще один — на подбородке. Бледные нервные губы сжаты, нижняя припухшая с острой алой риской-трещиной. На другой щеке еще один шрам, старый, похожий на оттиск.

У чудовища открытые плечи, красивые, с изящными ключицами, и алый шелк наряда вызывающе оттеняет такие же лилово-синие мазки на коже, как те, что на скуле и подбородке, и как те, что на запястье и кисти, которым чудовище прижимает жгучий знак-тавро на спине над лопаткой. Если прижать посильнее, меньше жжет. На запястьях цветные мазки лежат особенно густо. Лиловое соседствует с красным и зеленовато-желтым. Возможно, чудовище любит баловаться с красками?

Я первой отвела взгляд. Я всегда отвожу взгляд первой. Чудовище знает  мой страх и, наверное, даже гордится им. У чудовищ такая работа — пугать, и я пугаюсь. Тоже всегда. И всегда, где бы ни жила, избегаю зеркал. Я, видимо, слишком слаба духом, чтобы открыто смотреть в глаза своим страхам. Поэтому я встала со стула и поставила его ровно по почти стершимся меткам. Нужно не забыть обновить их после того, как закончу с письмами. Одно было хорошо: мне больше не хотелось любопытничать и гадать, кто мог прислать лорду Эдселю то красивое важное письмо.

. . .

Мадам Дастин планировала съездить в город, посмотреть образцы тканей для перетяжки диванной группы в холле, примыкающей к нему гостиной и нескольких гарнитуров в гостевых комнатах, а то вдруг прием, а у нас диван с позапрошлогодней обивкой и цвет давно «немодный». Так Лексия говорила. Я немного не понимала, зачем, все равно на них никто не сидит. Другое дело, если бы обивка обтрепалась или на диваны пятен насажали вместо того, чтобы самим на них сидеть.

Мне нравился диван в той гостиной, у холла. И сама гостиная нравилась. Большая и очень светлая. Никаких зеркал. Зато большие окна и кадки с разросшимися цветами. Немного пустоватая из-за того, что ею не пользовались и убрали лишнюю мебель, а вот диван с креслами и маленьким столиком остались. Бирюзовая обивка немного выгорела, и яркий когда-то цвет стал приглушенным, но от этого нравился мне еще больше. У дивана были изогнутые подлокотники, тонкие ножки, царственная спинка с позолоченными резными завитками и две очень уютные мягкие бархатные подушки. Одно удовольствие устроится с книгой в руке.

Кресла из бирюзовой группы сиротливо жались в дальнем углу. Я посидела по очереди в каждом, и ни одно мне не показалось удобным, в отличие от дивана. В библиотеке, в уголке для чтения, тоже имелся уютный диван, но там можно было столкнуться с лордом Эдселем, поэтому я предпочитала утаскивать заинтересовавшие меня книги к себе или прямо в гостиную, оставляя недочитанное на столике, чтобы не носить за собой.

Ехать в город после взбучки горничным Лексия не захотела.

— Не то у меня настроение, чтобы ткани выбирать, — проворчала она, водрузила на нос очки и занялась подсчетами. Я напросилась было в помощь, но она меня прогнала, велев заняться чем-нибудь приятным до обеда.

Так появилось некоторое количество свободного времени, которое я решила потратить на чтение на том самом диване, где хотели заменить обивку.

Солнце лилось в окна-двери, открыв которые можно было легко попасть прямо в сад, настоящим потоком, расчертив паркет кубиками и полосками. Хотелось снять туфли и попробовать босой ступней наверняка теплое, уютно пахнущее разогретое дерево. Улыбнувшись детскому желанию побегать босиком, я позволила себе другое ребячество — забралась на диван с ногами. Взяла со столика книгу очерков о путешествии по стране нимф и вполне комфортно устроилась, взбив диванную подушку попышнее.

Возможно, оконная задвижка просто разболталась или ее плохо закрыли, когда протирали стекла, но резкий порыв ветра распахнул створку и хлынул внутрь, щедро усыпав пол цветочными лепестками, будто дорогу выстелил, приглашая. Я прищурилась солнцу и приняла приглашение. Прогулка тоже вполне приятное дело.

Ветер стих так же внезапно, как и появился, словно выполнил свою задачу вытащить меня в сад и умчался прочь.

Где-то, поддразнивая невидимых пичуг, звонко клацали ножницы старика-садовника, гравий дорожки похрустывал под домашними туфлями с мягкой подошвой, шелестели листья, покачивались головки азалий и роз, солнце приятно гладило кожу. Опять хотелось девчоночьего: веснушек и глупостей, новое платье и полежать в траве лицом в небо, пока нянюшка отвлеклась, разыскивая спрятанную в ближайших кустах обувку и ненавистные чулки. Нянюшки давным-давно не было на этом свете, а я так же давно перестала быть девчонкой. Может, зря не купила ту кружевную жемчужно-розовую шаль? Пусть она и не слишком подходила к моему строгому синему служебному платью. Зато в нем было одно неоспоримое достоинство — на ткани не видно пятен от воды и сохнет удивительно быстро.

Конец неуместным мечтаниям прервал бортик фонтана, в который я уткнулась. Он был довольно высокий, чуть выше середины бедра, поросший по низу буклями пушистого изумрудного мха, весь в трещинках и сколах. Постамент в центре, слегка зеленоватый, венчала такая же зеленоватая дама, изображающая, должно быть, ту самую водную нимфу, что когда-то прокляла Статчен отсутствием дождей — больно вид у пышнобедрой красотки был суровым. В завитки мраморных волос набилось листьев и цветочных лепестков, и не хмурь она свои мраморные брови, выглядела бы вполне милой, несмотря на трещины на щеках и чуть искрошившийся круглый подбородок.

По поверхности темной воды, почти полностью ее закрывая, плавало множество листьев и лепестков, как те, что украшали статую. Не похоже, чтобы фонтан чистили, потому вода и была такой. Наверняка на дне полно мусора и сгнивших растений.

Вода, даже темная, особенно в такой яркий солнечный день, все равно что зеркало, и льет в фонтанную чашу, скорее всего, только с неба. Осознав это, я спешно шагнула назад, ногу подняла, чтобы шагнуть, но коварный ветер, будто ждал. Он, неожиданно холодный, подло пнул меня в спину. Я пошатнулась. Чтобы не упасть, пришлось упереться руками в бортик, почти нависнув над оголившейся поверхностью воды. Черное зеркало, полное страхов и ночных кошмаров.

Когда я, совладав с собой, отступила, в ушах снова был мерзкий звон, и руки, которыми я обнимала себя за плечи, чтобы успокоиться, дрожали.

Хрупнувший гравий заставил меня едва ли не подпрыгнуть — рядом со мной переминались две тонкие черные лошадиные ноги. Еще одна нога, в узком сапоге, покоилась в поблескивающем стремени на лошадином боку.