Земля, Россия. 25 ноября 20** года.
То, что Даня не вернётся, Алёна пронимает только спустя полтора месяца. Потому что поверить в потерю единственного друга — особенно после того, как в то же время Алёне пришлось пережить не самое приятное расставание с пусть и не любовью всей жизни, но с тем, за кого она собиралась рано или поздно выйти замуж — было просто невозможно. Только вот Даня не объявился ни через день после того, как разбудил её посреди ночи и восторженно сообщил, что другие миры существуют, и он собирается туда попасть, ни через два, ни через неделю.
Через месяц его перестали искать все. Хотя не так уж и много было таких людей. Сама она, да та девочка, о которой Даня то и дело рассказывал. Леночка, кажется. Или Ольга? Или…
Алёна тогда ещё вяло подумала, что есть некоторые плюсы в том, чтобы быть сиротой. Как минимум — нет родственников, которые будут переживать, если с тобой что-то случится.
Сама она его не искала. Сначала отходила от двойного… тройного потрясения, потом пыталась отвлечься от всего, погружаясь в работу… даром, что у кассира в супермаркете слишком мало возможности сбежать от мыслей… Только ждала. Постоянно ждала, что на мобильник придёт привычное «Луна ещё на Землю не упала?;)». Даже перестала выключать телефон на ночь, из-за чего тот будил её то неурочными звонками очередных жаждущих получить её миллионы — Алёна невесело фыркает, думая, что была бы признательна, если бы кто-то и правда обнаружил у неё эти самые миллионы — то сообщениями в соцсетях. Зря. Даня не появился. И сейчас — через шесть недель после того ночного звонка — Алёна с трудом удерживается от того, чтобы не разрыдаться в голос. Не только из-за Дани, конечно.
Хотя всё же из-за него — будь Даня сейчас тут, он бы точно нашёл слова, чтобы парой слов развеять то, что Алёна чувствует, посекундно возвращаясь в сегодняшнее же утро, когда одна из девчонок на работе обвинила её в воровстве… Алёна кривится и провожает злобным взглядом пролетевшего мимо голубя, который не врезался в неё только благодаря какому-то чуду.
— Тварь.
Алёна проводит брелоком по домофону и медленно — нога за ногу — поднимается по ступенькам. Кое-как добирается до квартиры, вваливается внутрь, захлопывает дверь и сползает на пол, не зажигая свет. В квартире пусто. Тихо. Тут уже полтора месяца как тихо. А теперь — после утреннего визита бывшего — ещё и пусто. И ведь, мразь, даже ручки от межкомнатных дверей скрутил! Зачем, если он всё равно скоро станет полноправным хозяином? Алёна запрокидывает голову и размеренно дышит, пытаясь удержать злые слёзы.
«Говорят, что через лифт можно попасть в параллельный мир…»
Алёна мотает головой, пытаясь выбросить некстати всплывшую в голове мысль. Так, что короткие волосы хлещут по лицу. Она зажмуривается, чтобы те не попали в глаза. Выдыхает, откинув голову на дверь. Невесело усмехается.
Это однажды пытался доказать ей Даня. И даже скинул подробный план, как именно нужно действовать. Только вот у него самого то ли не вышло, то ли…
Зато что-то иное, о чём он орал в том ночном звонке, видимо получилось. Он даже звал её с собой, добавляя, что обязан доказать какой-то Лене… или Оле… Алёна морщится, признавая, что совершенно не помнит имя этой самой девчонки, которой Даня что-то там пытался доказать. Только то, что та то ли инвалид, то ли в психушке. И то, что у неё брат в аварию попал…
Учитывая, что Даня, кажется, был в неё влюблён не на шутку, подобная невнимательность со стороны самой Алёны не очень-то красит её. Но она ничего не может с собой поделать — имя девчонки так и не пожелало удержаться в сознании.
Алёна стягивает промокшие сапоги, кое-как поднимается на ноги и плетётся в комнату. Стоило бы, наверное, завернуть в кухню, но при мысли о ещё, которую бывший милостиво оставил вместе с холодильником, становится противно. И это при том, что она не ела с самого утра. Но, учитывая, насколько она сегодня перепсиховала, нет ничего удивительного в том, что даже мысль о еде вызывает отвращение. Так что… лучше сразу завалиться спать.
Наверное.
На голом полу. Подложив сумку вместо подушки. И укрывшись любезно оставленными бывшим шмотками.
Только вот мысли продолжают крутиться вокруг предстоящего выселения и некстати вспомнившейся фразы Дани. Да и вокруг самого Дани тоже.
Говорят, что через лифт можно попасть в параллельный мир. Совершать путешествие стоит ночью или в тёмное время суток…
Алёна запускает пальцы в волосы и в упор смотрит на место, где ещё утром стояла кровать. А есть ли хоть один шанс на то, что она сейчас тихо-мирно заснёт? Пусть даже и на полу — всё же во времена детдома она и не к такому привыкла… когда сбегала оттуда… Учитывая так до конца не улёгшиеся эмоции и мысли, от которых сердце бьётся так, что кажется, что оно сейчас проломит грудную клетку, заснуть всё равно не получится.
…В кабинке стоит находиться одному. Стоит отметить, что если во время совершения ритуала в кабинку войдёт человек, то ничего не получится…
Это она нашла в распечатке уже потом, пробравшись в квартиру Дани и обшарив всё, что только смогла. Потом сверила записи с теми, что болтались в смсках…
И почему Алёна это вообще помнит? Ну, не хочет же она признать, что верит в то, что Даня и эта то ли Лена, то ли Оля, то ли кто-то там ещё действительно свалили в параллельный мир?! Алёна тяжело выдыхает и принимается собирать сумку тем, что удаётся найти среди разбросанных на полу вещей, стараясь не думать о том, что и зачем она сейчас делает. Потому что — глупо. Глупо верить в то, что можно попасть куда-то там, просто покатавшись на лифте.
Да и вообще — если он попал в другой мир, то почему не вернулся?
Алёна смотрит на сумку, пытаясь рассмотреть, что туда успела скинуть за размышлениями. В потёмках. Подсвечивая фонариком на телефоне. Потому что включать свет не хочется совершенно. При том, что лампочки всё же на месте. И даже люстра в наличии.
…После входа в кабинку следует перемещаться следующим образом…
Документы, деньги, телефон… Вопрос — а имеет ли это всё хоть какую-то ценность в другом мире? Что вообще надо брать с собой в таком случае? Топор, аптечку, спички?
Это, конечно, зависит от того, куда именно ты попадёшь… Но… Учитывая, что переходить надо при помои лифта, то, быть может, стоит надеяться на то, что уровень цивилизации там достаточно высокий. Ну, если там лифты есть.
Алёна усмехается и старается не думать о том, какая она дура. Но всё лучше, чем просто сидеть в пустой квартире, которую бывший ухитрился переоформить на себя, и ждать, когда он заявится, чтобы вышвырнуть её вон.
Она скидывает в сумку несколько шмоток, телефон, сухарики, воду. Нож — большой охотничий нож, который остался от бывшего. Не то, чтобы она всерьёз способна кого-то пырнуть ножом, но его наличие как-то прибавляет уверенности.
Алёна подхватывает сумку и, втиснув ноги в кроссовки и накинув куртку, выходит в подъезд. Дверь за собой не запирает — всё равно там ничего ценного нет и быть не может. Ну, что ценного можно найти у детдомовки, работающей в супермаркете? Особенно после… утреннего.
Да и вообще — она сейчас просто покатается на лифте и вернётся обратно. И ляжет спать с чувством выполненного долга. И завтра… Алёна до упора жмёт кнопку вызова лифта.
В кабине пусто и как-то… Нет, это не более, чем фантазия. Но Алёне хочется сейчас верить, что лифт и правда особенный и перенесёт её куда-нибудь подальше от этого места и от рожи Натали, которая посмела…
Вниз, на четвёртый этаж. Ещё раз вниз — на второй и потом на шестой. Алёна смотрит на то, как поочерёдно зажигаются номера этажей, и не может отделаться от мысли, насколько она сейчас дура.
Снова на второй и потом на первый. И молиться, чтобы ни один из соседей не надумал вот прямо сейчас вернуться с работы и не испортил эксперимент. Хотя бы потому, что второй раз Алёна на это уже не решится. Да и смотреть в глаза кому-то будет слишком уж… Неловко.
Так. Первый этаж. Теперь… на десятый, вроде бы? Алёна нажимает кнопку и пытается вспомнить инструкцию. После… пятый или седьмой? Кажется… пятый. Точно, что нечётный и цифра явно не была похожа на семёрку, но… может, третий?
Алёна прожимает третий этаж, надеясь, что запомнила верно. Дверь на третьем этаже открывается, впуская старушку, которую Алёна не видела никогда в жизни. И… что-то не так. Она чувствует, как её обдаёт холодом, который пробирает до костей. И делает шаг к двери, чтобы выйти прочь, но двери успевают закрыться. Алёна жмёт на первый этаж, думая, что стоит сейчас пойти и проветриться. И потом вернуться домой.
Лифт со скрипом начинает двигаться вверх…
Что?!
Алёна смотрит на старуху, но та стоит, уставившись на только ей ведомую точку на дверях лифта. И что-то — явно не предупреждение на той записке Дани — не позволяет вымолвить ни слова. Страшно. И ноги примёрзли к полу.
Лифт, вздрогнув, останавливается на десятом этаже и распахивает двери. Старуха выходит первой, напоследок окинув Алёну странным взглядом. Алёна нажимает первую попавшуюся кнопку, но лифт никак не это не реагирует.
Ну, и как это понимать?
Алёна, почему-то чувствуя себя так, как будто бы находится там, где ни за что быть не должна, осторожно выходит из лифта. Который даже не думает закрывать двери. Сделав несколько шагов, Алёна останавливается. Чтобы медленно вдохнуть и выдохнуть. Потому что это место вообще не похоже на десятый этаж её дома. Это… как будто бы какое-то заброшенное здание. Повсюду валяются груды строительного мусора и битого стекла, в котором отражается солнце.
Солнце.
При том, что сейчас — Алёна сверяется с часами в телефоне — одиннадцать часов вечера! И… вроде как поздняя осень. Почти зима, а тут при выбитых окнах слишком тепло, чтобы…
Она оборачивается на лифт, свет в котором мигнул и погас. Обращает внимание на то, что двери его как-то перекосились и сравнялись видом с остальным этажом. Неужели Алёна и правда оказалась в другом мире? Но… А как тогда возвращаться теперь обратно? Надо ведь повторить последовательность в обратном порядке. Но лифт же… Не работает. Алёна окидывает взглядом окружающее пространство и медленно, стараясь не споткнуться о мусор, подходит к окну с плёнкой вместо стекла. Осторожно выглядывает наружу… И видит бесконечные ряды высоток, залитые солнечным светом. И… причаливающий к одной из башен… корабль?! Или что это такое вообще? Летает, с парусами… Она пятится назад и падает, напнувшись обо что-то. Больно ударяется задницей и шипит сквозь зубы.
— Бля…
— Выражаться некрасиво, знаешь ли, — отзывается женский голос позади.
Алёна подскакивает, оборачивается и выставляет перед собой сумку. Которая вряд ли способна от чего-то защитить. Впрочем, драться Алёна умеет. Пусть и не очень хорошо. Так что…
Напротив неё стоит высокая темноволосая девчонка примерно её же возраста и с любопытством её рассматривает. Алёна окидывает её взглядом, отмечая рюкзак за плечами, кобуру на бедре, непривычную одежду и что-то вроде маски, висящей сейчас на сгибе локтя. Причём она не может сказать, что именно в ней непривычно. Но… впечатление чуждости на лицо.
— Иногда это лучший способ выразить эмоции, — нейтральным тоном отвечает Алёна, чтобы сбросить ощущение неправильности происходящего.
— Иногда… Ты кто? И как оказалась здесь? — девушка перешагивает через моток проволоки. Потом заглядывает в стоящую неподалёку картонную коробку и что-то оттуда достаёт.
— Мне б ещё хоть кто-то сказал, где это самое «здесь» находится… — Алёна ещё раз рискует выглянуть наружу. Ряды высоток, с отражающимся от стекла окон солнцем никуда не делись.
— Окраина воздуха, — пожимает плечами темноволосая так, как будто бы это всё объясняет. Алёна поворачивает голову, вскидывает брови. — Ой! Я бы не советовала тебе злоупотреблять тем, что ты там принимаешь. Если ты даже не способна понять такие вещи, то…
Неужели и правда получилось?! И… стоит и этому радоваться?
— Ты не поверишь, — со смешком сообщает Алёна, прерывая лекцию о вреде наркотиков и прочего. Как будто бы сама Алёна этого не знает! Да она собственными глазами видела, во что люди превращаются от всякой дряни. Даже одно время пыталась вытащить подружку из этого, пока не сдалась, оставив ту саму разгребать свои проблемы. — Я из другого мира. И не совсем понимаю, хорошо это или плохо.
— Это… зависит от того, насколько тебе было хорошо в твоём прошлом мире, — примирительно отвечает девушка. И явно не верит сказанному. Впрочем, Алёна и не настаивает ни капли.
— Не очень. Хотелось сбежать. — И, кажется, можно себя поздравить хотя бы с тем, что теперь не придётся объясняться с бывшим, который явно бы не посмотрел, что на улице почти зима, а ей негде жить. Хотя… теперь ей тем более негде жить. И что поменялось?
— Значит, радуйся, — решает девушка, завязывая шнурки на горловине рюкзака. — Тебе есть, куда податься?
— С чего бы? Я же из другого мира! — Остаться тут? Место, конечно, заброшенное, но за окном, насколько Алёна видит, явно лето, так что пару-тройку месяцев точно можно не беспокоиться о холоде… А вот об остальном…
— Я об этом пожалею… пойдём. — Девушка протягивает руку. Алёна рассматривает её, пытаясь сообразить, стоит ли принимать такое предложение от той, у кого на бедре огнестрельное оружие. Но… не сидеть же тут? — Эмилия. Можно — Милли.
— Алёна.
***
Осколок. 20 августа 2347 года от заселения планеты.
Старое, очень старое место. Место, в котором памяти слишком много. Всегда было много. Уже в те времена, когда старый лидер ещё не умер… не был убит, если говорить прямо. Уже тогда от заполняющей каждую трещину в камне памяти было сложно дышать. Он это помнит. Вспоминает нежданно — под порывом ветра, в момент разговора. Сейчас же, глядя на то, как отблески пламени гоняют тени по камням, это ощущение накопленной Старым городом памяти затапливает с головой. И хочется сделать вдох. Просто, чтобы прийти в себя, но…
Впереди, там, где теней особенно много — там, куда отсветы пламени факелов почти не дотягиваются — что-то… Что-то, что видеть не хочется совершенно. Но он знает, что должен. Вернее… что-то внутри него знает, что нужно увидеть собственными глазами. Понять. Принять. Потому он позволяет себе подчиниться тому, что его ведёт, и просто скользит по коридорам туда, где…
Это место никогда ему не нравилось. Даже при том, что он ни разу за то время, что провёл рядом с этими людьми… хотя большинство вряд ли согласятся с тем, что их можно приравнивать к людям… не видел ничего, что могло бы вызвать подобную реакцию. Но… интуиция? Быть может.
Коридор сворачивает под прямым углом, из-за чего в прошлом ни разу не удавалось подготовиться к тому, что увидишь. Как и сейчас.
Хотя стоит признать, что в том самом прошлом ему никогда не открывалась настолько впечатляющая картина… Будь у него похуже с нервами, сейчас бы он…
Зал, огромный настолько, что даже и не верится, что когда-то предки вырыли его собственноручно, сейчас погружён в почти полную темноту, хотя, как припоминается сейчас, в дневное время он почти всегда пронизан солнечными лучами благодаря сложной системе зеркал. Впрочем, оно и к лучшему… наверное. По крайней мере — кровь, которая местами явно успела запечься, в темноте… в частичной темноте, поскольку для таких, как он, полной нет и быть не может… не видна. Почти. Но и этого почти уже достаточно, чтобы… Он морщится. Нарочито, пытаясь за счёт некоторой театральности унять и разыгравшееся некстати воображение, и реакцию организма. Что получается лишь отчасти, конечно, но уже и это можно считать поводом для гордости. Перед самим собой хотя бы.
Он медленно обходит зал по кругу, вспоминая, что днём тот искриться белизной камня, который… который тоже та ещё загадка. Потому что в пределах города не было ни одного места, откуда строители могли бы его взять. И, насколько он помнит, никто и никогда ничего не привозил в это место для строительства.
Никому бы и в голову это не пришло! Ни во времена, когда город утратил первоначальное название, став набором цифр в реестре… ну, или осколком в речи некоторых местных — уже местных — жителей, ни раньше. Тогда, если записи, из которых он почерпнул эти не очень-то и нужные в жизни знания, верны, хозяева этого места предпочитали не контактировать ни с кем из тех, кто не принадлежал к их роду или покидать выбранную для проживания территорию. Да, впрочем, никто особо и не стремился с ними общаться. Огородили место, где ныне расположено то, что нынешние жители этих мест зовут Старым городом, валом из земли, камня и обережных знаков, и настрого запретили кому бы то ни было приближаться к проклятому по их мнению месту.
На радость хозяевам, надо полагать.
Хотя он в чём-то их даже понимает.
Он идёт медленно, нарочито глядя перед собой. Только бы не видеть, пусть даже в темноте это и не настолько отчётливо, то, что находится в центре огромного зала. Но при этом невольно думает, почему тела принесли именно сюда. Неужели у новых лидеров… организации… не нашлось более подходящего места для подобного? Такого, присутствие в котором трупов не оскорбляло бы прошлое?! Он чуть слышно шипит сквозь зубы, понимая, что, как и всегда, не сумел удержать эмоции, происхождение которых по идее для любого добропорядочного горожанина — пусть даже добропорядочность и ссыльные преступники крайне плохо уживаются между собой — попросту невозможно. Потому что злит его сейчас не то, что по вине так и не добитого «Светоча» опять погибло множество людей — плевать ему на этих неизвестных… если они не сумели сохранить свою жизнь, то недостойны ни сострадания, ни памяти. Злит его то, что при этом новые лидеры осмелились осквернить этими телами место, которое всегда считалось если и не священным, то уж точно особым. И уж здесь совершенно точно не место такой грязи, как ничтожества, убитые… Ему не интересно, как именно и почему их убили. Достаточно и того, что это свершилось…
А ведь такие мысли… если бы о них узнала Элнийа, то точно бы отправила в клинику! А вот кое-кто другой бы точно порадовался. Если, конечно, этот кое-кто… эти кое-кто, если быть точным, выжили. Хотя, учитывая то, что он сейчас видит, можно считать именно так. Потому что уж кто-кто, а эти… люди… всегда были живучими. Даже для того ада, который произошёл семнадцать лет тому назад.
Он встряхивает головой, чтобы выкинуть всё лишнее, и едва не летит на пол, споткнувшись обо что-то. Обо что конкретно — знать совершенно не хочется. Достаточно и того, что в центре зала валяются трупы. Да и запах… сладковатый мерзкий запашок, который почему-то он почувствовал лишь теперь. Возможно, это связано с местом, где он сейчас находится. Возможно. А быть может, что и…
— Вы и правда считаете, что подобные меры были необходимы? — врывается в сознание холодный почтительный голос, в котором он не слышит даже намёка на сомнение или насмешку. И это при том, что того, к кому обладатель голоса сейчас обращается, никто и никогда прежде не воспринимал всерьёз! Никто и предположить не мог, что этот человек станет…
— Вы в последнее время непозволительно сентиментальны, эттре*, — со вздохом, в котором при желании можно усмотреть и сочувствие, и предостережение… и вообще всё, что заблагорассудится! Это всегда было отличительной чертой говорящего. Каждый понимал его ровно так, как считал нужным. И, бывало, потом в достаточной степени неприятно осознавал, что ошибся. Но нельзя не признать, что, учитывая особенности происхождения этого человека, подобная манера говорить была более чем оправдана. — Из моего бесконечного к вам уважения я не стану заострять внимание на причинах подобного. Но всё же попрошу вас решить их до того, как они станут причиной проблем для всех нас.
— Не хотите ли вы сказать… — первый из говорящих сейчас едва ли не шипит. И, если знать личность, ничего странного в этом нет.
— Не хочу, — обрывает собеседник. — Вы выбиваетесь из графика…
Он, наконец, заставляет себя посмотреть в центр зала, где стоят три фигуры закутанные с ног до головы с нарочито потрёпанные плащи с капюшонами. Ну, разумеется! Куда ж без них! И ладно бы был риск засветить свои рожи перед посторонними! Так ведь нет же… Идиотские традиции, место которым на свалке. Он отходит от стены, так и не завершив круг. Впрочем, толку с того… без концентрации магия давно не поддаётся даже в бытовых вопросах — слишком расшатана психика. Он медленно движется к центру, стараясь не споткнуться о тела, которые, кстати, лежат достаточно аккуратно. Явно не в спешке побросали. Хотя последнему он бы и вовсе не удивился. Всё же «Светоч» никогда не отличался бережным отношением к расходному материалу.
— Не критично, — подаёт голос третий собеседник, балансируя между почтительностью и развязностью. Не скатываясь при этом ни в одну из крайностей. И приходится приложить максимум усилий, чтобы не сплюнуть гадливо. Этого… человека… он предпочёл бы не слышать никогда в жизни. Он вообще думал, что тот сдох ещё тогда — семнадцать лет назад во время штурма убежища «Светоча». Он ведь так трепетно восхищался ныне мёртвым лидером, что готов был… Что ж. Остаётся радоваться и тому, что хотя бы видеть его не приходится. Ну, а голос придётся и потерпеть. — Наверстаем. Или вы, хозяин, сомневаетесь в способностях Змеи?
— Я не нуждаюсь в защите… твоей, — с прохладцей в голосе сообщает Змея, с заминкой перед последним словом. И он чуть улыбается, догадываясь, какими эпитетами Змея могла бы наградить этого человека. На это третий собеседник издаёт странный звук, который, зная характер этого… человека… вероятно является задушенным смешком. Хотя странно, что он сумел удержаться от откровенного смеха. Ну, либо от того, чтобы сорваться и начать крушить всё вокруг, что, в принципе, можно было бы ожидать с одинаковой вероятностью. Но удивительно, конечно. Раньше за ним подобной сдержанности не водилось. Неужели прошедшие с последней встречи годы сумели вложить в эту голову хотя бы каплю понимания ситуации? Или тут что-то ещё? — И в самом деле, хозяин. Отставание минимально. К обозначенной дате мы всё сделаем.
Он не хочет знать, что именно они собираются сделать. Да и что там за дата — тоже неинтересно. Он ведь… вылечился? Так? Так. Он больше не принадлежит «Светочу». И его дела…
Хотя, конечно, любой нормальный человек как раз-таки и предпочёл бы, вероятно, знать, что именно замышляет «Светоч». Ну, или не любой, а тот, кто хотя бы немного заинтересован в благополучии как города, так и мира в целом… если, конечно, «Светоч» планирует выйти за пределы города. Что вряд ли. Во всяком случае при прошлом лидере таких настроений не было. А новый… а о новом он не знает столько, сколько бы потребовалось, чтобы с ходу определить его цели.
Учитывая, что после тех событий от «Светоча» остались жалкие остатки, сложно строить предположения, в какую именно сторону организация движется сейчас. Хотя… стоит взглянуть на трупы, валяющиеся вокруг, чтобы понять, что ничего, что можно было бы назвать хотя бы условно благим — при том, что город… вернее его жители… вообще не расположен к чему-либо благому — в этих планах нет.
Он продолжает приближаться к говорящим, только сейчас понимая, что это явная глупость. И стоило бы наоборот остаться на самом краю зала, чтобы…
Только вот он сейчас понимает, что не может остановиться. Как будто бы…
— Что ж. Под вашу ответственность, — решает тот, кого двое других зовут хозяином, чуть покачиваясь. Он бы решил, что этот… старый знакомый… и правда качается с пятки на носок, только плащ удачно скрывает такие подробности. К сожалению. Так что можно о подобном только гадать, если, конечно, есть желание. Желания особого он в себе не ощущает, но, если вспомнить, что в прошлом у нового лидера «Светоча» и правда была такая привычка, то… — Приберитесь тут.
Новый лидер отворачивается, и идёт прямо на… Он пытается отшатнуться, понимая, что новый лидер сейчас столкнётся с ним. Но ноги не двигаются с места. Он инстинктивно зажмуривается, дёргается и…
Он просыпается в собственной кровати и тупо пялится в темноту, лишь слегка разбавленную пробивающимся через неплотно прикрытые шторы отсветы фонаря.
Что это было? Сон? Но…
Он… Эдгар Стоун переворачивается на бок и бездумно смотрит на полоску света на противоположной от окна стене. Правой рукой он машинально разглаживает складки сбившейся за время сна простыни, чувствуя, как в сознание проникает обрывочная информация о том, где и как эту простыню шили. И о том, что швея в тот момент мучилась от необходимости сделать выбор между двумя любовниками, каждый из которых был по-своему перспективен…
Вот ведь!
Он же убил несколько часов на то, чтобы счистить с этой тряпки всю ненужную информацию! А ещё — полбутылки специального очистителя, которая наносил на ткань вручную и литров под сто воды в процессе стирки. Но опять пропустил какой-то кусочек. И так каждый долбанный раз. Причём даже вещи, стоящие в доме не меньше пяти лет, нет-нет, да цепляют на себя ненужную информацию от гостей. Вот хоть даже дома в перчатках ходи…
А ещё можно завернуться в специальную плёнку по самую макушку.
Сон… Мозг, неудовлетворённый знанием о швее, возвращается к событиям сна. И Эдгар сильно сомневается, что это и правда был простой сон. Ну, не с его везением верить в такие подарки судьбы!
Хотя, в каком-то смысле знание о том, что часть самых безумных последователей ныне мёртвого лидера «Светоча» жива и что-то там планирует, тоже подарок.
Только вот не Эдгару такое подарки делать! Совсем не ему. Пусть уж то, что посылает такие красивые сны, найдёт себе другого адресата. Потому что Эдгар и пальцем не пошевелит, чтобы донести то, что узнал, до правоохранительных органов. Даже при том, что уже несколько лет, как принял неверность своей прошлой жизни и официально признан исправившимся. Но пусть те, кому положено по должности, сами разбираются. Ну, либо заплатят. А уподобляться идиотам, мечтающим спасти мир, Эдгар точно не станет. Ему такая роль категорически не подходит.
Эдгар фыркает, морщится и, приподнявшись на локте, подхватывает с прикроватного столика ополовиненную ещё вчера бутылку коньяка и отхлёбывает прямо из горла. Ощущает, как обжигающая волна прокатывается по пищеводу, на ощупь — надеясь, что не промахнётся по итогу — ставит бутылку назад и падает обратно на подушку.
И молится всем, в кого не верит, чтобы сон не повторился.
***
Осколок. Дно. 27 августа 2347 года от заселения планеты. 04:47 по местному времени.
Кот сидит на самом верхнем из горы ящиков, дожидаясь рассвета, и болтает ногами, думая, что если бы его сейчас увидел кто-нибудь из знакомых, то ни в жизнь не поверил бы в то, что Рин Атталь способен выглядеть как последний оборванец. Сначала бы не поверил, а потом — Кот ни капли не сомневается в том, как устроен примитивный мозг этих неудачников — попытался бы стрясти с Кота кругленькую сумму за молчание.
Правда, после этого такой недоумок бы валялся на земле, пытаясь не выблевать отбитые внутренности. В лучшем случае…
Так что им же лучше, что они не могут видеть его вот таким.
Кот подтягивает правую ногу к груди и чуть наклоняется вперёд, чтобы рассмотреть ползающих внизу людей. Причём — реально так ползающих. На четвереньках, заглядывая под едва ли не каждый камешек. Ищут. Знать бы ещё — что именно они ищут. Учитывая, что даже на произошедшую пару месяцев тому назад грандиозную перестрелку между лигийскими и какой-то слишком много о себе возомнившей шушерой, когда количество убитых перевалило за пару сотен, полиция отрядила одного явно проштрафившегося стажёра, который только для галочки пообщался с парой грузчиков и отчалил обратно в офис писать фальшивые отчёты, нынешнее рвение удивляет. Кот не может даже предположить, что такого должно было случиться, чтобы полиция, глядящая буквально на всё, что твориться в городе… исключая всплески активности остатков «Светоча», разумеется… которого официально не существует до такой степени, что за одно только неудачно брошенное слово о сектантах можно отбыть далеко и надолго… Да уж.
Так что же тут в самом деле случилось, если всё так переполошились?
Ну, не может же это быть делом рук «Светоча»? Кот бы знал. Вероятно. Если бы его сочли необходимым поставить в известность… как же бесит то, что он по своему статусу не может требовать ответов! Всё ещё. И это несмотря на то, что… Он раздражённо выдыхает, понимая, что опять придётся спускаться в подземелье и разговаривать с этой стервой. Уважительно. И надеяться, что та соизволит ответить. А потом нарваться на очередное задание от неё же… А ведь он так рассчитывал на то, что хотя бы на ближайшие пару-тройку недель избавлен от её общества!
Он взъерошивает и без того спутанные волосы, отчего те светлой завесой падают на лицо, и протяжно стонет от мыслей о том, что ему предстоит в ближайшее время. Впрочем, он тут же обрывает сам себя, заметив, как через перекошенные всё то время, что Кот здесь бывал, ворота во двор въезжает машина цвета тёмного пурпура с тонированными в такой же тон стёклами.
Вот только этого и не хватало в самом-то деле!
В городе только у одного человека такая машина. И уж точно не Коту попадаться в поле его зрения. Даже при том, что по меркам этого человека Кот настолько мелкая сошка, что и обращать внимания на его существование не стоит. Только вот всем известно, что как раз-таки вниманием к тому, что остальным кажется мелочами, этот человек особенно славится. Наряду с запредельной жестокостью и магическими талантами.
Кот быстро чертит на дереве ящика рядом с собой цепочку знаков, радуясь, что ящики достаточно пыльные, чтобы не нужно было беспокоиться насчёт отсутствия краски и прочей мелочи, которую он как и всегда предпочёл забыть в своей комнате. И о том, что настолько примитивные знаки не очень-то зависят от того, чем и кто их рисует. В самом деле — даже самый бездарный житель города, способный магией разве что воздух поколебать, запросто начертит такие символы без проблем для себя. Правда, сколь просты они в использовании, столь же и легко их можно обнаружить. Но Кот надеется, что хозяин пурпурной машины не станет тратить время на сканирование пространства. Тем более, что для этого есть и его подручные. А им… Кот надеется, что уж на них-то его способностей хватит. Особенно после весеннего посещения Старого города. Конечно, эффект мог бы быть и более внушительным, будь Кот альфой, но… он кривится и заставляет себя не думать о несправедливостях мира. В конце концов, у бет, если вдуматься, гораздо больше плюсов в этой жизни. Как минимум, его нельзя вычислить по запаху, и он не сходит с ума по несколько раз в год. И не зависит от феромонов, на которых выстроена жизнь половины населения города. Сплошные плюсы!
Жаль только, что при этом по статистике беты менее способны к магии и…
Машина останавливается едва ли не под самыми ящиками, из-за чего те, кто пытался там что-то отыскать, только и успевают убраться с дороги едва ли не в самый последний момент. Кот слышит их приглушённые ругательства — в голос высказывать своё мнение насчёт прибывшего человека никто из них, разумеется, не решится. Хотя…
Один такой всё же находится. Кот щурится, пытаясь как следует рассмотреть человека в неясных утренних сумерках. Лет тридцать или чуть больше. Среднего роста, одетый в коричневую, кажется, кожаную куртку и выделяющиеся белые кроссовки. Шрам, рассекающий правую бровь… О! Знаменитый детектив… или как там эта должность называется?.. Генрих Уайт. Собственной персоной. Скандальный тип, который стабильно раз в неделю ссорится с начальством так, что про это всему городу становится известно. Несколько раз его пытались уволить, но объёмы компромата, которые тот хранит на собственных боссов, таковы, что его давно уже стараются лишний раз не трогать. Впрочем, с этим он сам прекрасно справляется.
И как его вообще сюда занесло? Ну… сам, что ли, напросился?
Из машины, наконец, показывается второй не менее примечательный человек. И Кот вжимается в ящики, досадуя, что не догадался раньше лечь на них. Так бы было больше шансов, что его не заметят. Остаётся надеяться теперь на символы.
Кот видел этого человека лишь пару раз в жизни. И то — издалека. Но он ни капли не жалеет об этом. Да и сейчас предпочёл бы оказаться подальше от этого места.
Мужчина, бросив водителю что-то, медленной расслабленной походкой приближается к Уайту. И даже протягивает руку для пожатия. Детектив, впрочем, этот жест игнорирует. Почти демонстративно, как кажется Коту. Не слишком ли он уверен в том, что может себе такое позволить при общении с тем, про кого лишний раз стараются даже не вспоминать? Настолько храбрый? Или глупый?
Или — у него что-то есть и на…
— Доброе утро, детектив, — мягким доброжелательным голосом приветствует его мужчина, останавливаясь так, что Коту, если он пожелает, будет прекрасно видно любые изменения выражения лица. И плевать, что сейчас слишком темно, чтобы нормальный человек хоть что-то мог рассмотреть! Кот уж какой угодно, но только не нормальный! Только вот рассматривать этого человека нет ни малейшего желания. — Не скажу, что рад вас видеть, но прогулка даже в столь раннее время всегда идёт на пользу… чем обязан встрече?
— На территории порта были обнаружены тела известных в городе журналистов, — дёрнув плечом, сообщает Уайт, опуская какое-либо обращение, что граничит с оскорблением. И быстрым жестом руки указывает в сторону покрытых белой тканью трупов, которые почему-то до сих пор не увезли. Хотели дождаться приезда этого человека? Можно подумать, даже если тот причастен к их смерти, этот момент что-то изменит.
Стоп. Журналисты? Кот хмурится, пытаясь поймать ускользающую мысль. Что за известные журналисты? В городе их, между прочим, навалом. Даром, что тот не настолько огромен. В последнее время их вообще развелось как крыс. И каждый стремится раскопать про город что-то, о чём его вообще никто не просил. Но почему факт, что это журналисты, так царапает сознание? Как будто бы Кот что-то слышал про…
— С тем же успехом они могли бы быть найдены в любом другом месте нашего славного города, — всё таким же доброжелательным до крайности голосом возражает хозяин машины. — Точка обнаружения ничего не даёт.
— И тем не менее…
— Вам так не терпится упрятать меня за решётку… — тянет мужчина, имя которого Кот не желает вспоминать даже в мыслях. Просто ради собственной же безопасности. Конечно, он не особенно верит в байки про то, что правая рука главы Лиги и правда способен отследить любого, кто про него думает, но… но лучше поберечься. Тем более, когда находишься от него настолько близко. Всё же Кот не та величина, чтобы даже краем задевать дороги такого опасного человека. — Так не терпится, что готовы уцепиться за любой мало-мальски подходящий случай… Это выглядит так забавно, что я позволю вам продолжать в том же духе, эттре Уайт. Только на этот раз вашему желанию не суждено сбыться. Лига не имеет отношения к смертям журналистов за последние полгода. Хотя бы потому, что ни один из них не сумел за последнее время выпустить хоть сколько-нибудь опасное для нас расследование.
— В таком случае что делали эти двое на вашей территории?
— Она такая же наша, как и… — мужчина вздыхает и поднимает голову вверх. Кот отшатывается, машинально отметив тёмные волосы и тёмные же — в сумерках не разобрать — глаза. — В доках и на территории складов едва ли не ежедневно кто-то с кем-то встречается по сотне разных причин. От неверных мужей до фанатиков всех мастей. — Забавно, но даже он не рискует поминать всуе «Светоч». И будь ситуация немного иной, Кот бы даже позволил себе посмеяться над этим. Увы, момент не располагает. — Мало ли кого выслеживали эти двое… кто они, кстати?
— Муж и жена Ковалёвы, — нехотя сообщает Уайт, вытаскивая из кармана зажигалку. Некоторое время смотрит на неё, а потом убирает обратно. И даже немного жаль, что он стоит так, что его лица не видно и вовсе. Хотя проку с того? Кот качает головой и хмурится, пытаясь вспомнить, кто такие эти Ковалёвы. И жалеет, что никогда особенно и не интересовался всеми этими журналистами и прочими людьми, не имеющими отношения к порту, дому и… остальным вещам, крайне далеким от мира сенсаций… наверное.
— Не те ли, что изящно доказали пару месяцев тому назад, что недобитки «Светоча» пробрались во все мало-мальски значимые центры города и теперь руководят нами? — с ясно слышимой в голосе улыбкой интересуется собеседник Уайта. А! То есть, он всё же не настолько боится говорить вслух о… Занятно. — В таком случае вам стоит искать их убийц именно среди этих самых недобитков.
Которых по словам властей города не существует последние шестнадцать или около того лет. Кот качает головой. И думает, что смерть Ковалёвых теперь можно отнести к разряду проклятий — они помянули «Светоч» и получили закономерный результат. Как… мило.
— Вы официально заявляете, что Лига не имеет отношения к убийству? — сухо уточняет Уайт, не развивая предложенную тему. Ну, надо же! Даже он с его наплевательским отношением к правилам и авторитетам не рискует в такой ситуации?!
— Конкретно к этому, — с насмешкой заверяет мужчина. — Впрочем, я надеюсь, вы не ожидаете, что я скажу, к каким из последних смертей Лига приложила руку.
Кот фыркает и испуганно зажимает себе рот рукой. Не хватало ещё…
Он замирает, боясь пошевелиться. И когда всё же решается выглянуть из-за края ящика, заместитель лидера Лиги уже возвращается к своей машине, а Уайт вместе с парочкой других работников полиции медленно уходит через арку. Кот рассматривает оставшихся, которые с удвоенным рвением ползают по земле, выискивая улики, подъехавшую-таки труповозку, работники которой без какого-либо уважения грузят тела так, что с одного слетает ткань, и Кот успевает отметить, что беднягу перед смертью хорошо так пытали. И характер повреждений, пусть даже с высоты и в медленно светлеющем воздухе видно не так, чтобы очень подробно, похожи на творение рук одного знакомого. С которым явно придётся поговорить. Хотя Кот бы всё же предпочёл ограничиться беседой со стервой. Потому что та при всех её закидонах всё же способна дать ответ, а вот… Кот косится по сторонам, пытаясь сообразить, куда именно теперь следует двигать. Не то, чтобы он всерьёз опасался, что сейчас внизу его поджидают полицейские или же подручные Лиги, но стоит перестраховаться. Тем более, что… Он медленно отползает от края и, добравшись до середины, на четвереньках двигается в сторону вышки, видимой из любой точки порта. Впрочем, он вовсе не собирается сейчас идти туда, хотя, конечно, вышка — место особенное. Если забраться на самый верх, то можно видеть почти весь город — не считая воздуха, разумеется — как на ладони. И чувствовать себя… Кот спрыгивает вниз, поморщившись от того, как боль ударила по ступням, и, не давая себе и секунды на остановку, ввинчивается в едва заметный проход между ящиками. И удовлетворённо кивает самому себе, слыша позади топот ног. Всё же его ждали. Но теперь это не имеет значения — Кот прокусывает палец и кровью чертит насколько символов, наплевав на то, что такая магия будет фонить на весь порт. Теперь это уже не имеет значения — он свалит раньше, чем его успеют словить. Кот завершает знак и углубляется в лабиринт, который теперь выведет вовсе не туда, куда можно было бы подумать.
Он, конечно, не собирался прямо сейчас возвращаться в… то место, которое с некоторой натяжкой может считать домом, но уж лучше отправиться туда, чем тащиться через половину города к отцу. Тем более, что видеть его рожу нет ни малейшего желания.
Да и разговор откладывать не стоит.
*Эттре — уважительное обращение к альфе.
Осколок. Воздух. Квартира Эмилии Райс. 31 августа 2347 года от заселения планеты. 19:17 по местному времени.
Алёна задумчиво смотрит на стремительно темнеющее небо, которое видно между рядами высоток, и думает, что при всех проблемах на Земле всё же было как-то попроще. Наверное. Хотя, быть может, так кажется исключительно потому, что там было всё знакомо. Пусть даже она и прожила большую часть своей жизни за стенами детдома. Пусть даже ей грозило оказаться на улице. Но даже так знания об окружающем мире проникали в голову, откладываясь в памяти. И явно можно было бы что-то придумать. Пойти к той же Марине из семнадцатой, у которой что ни неделя, то новый мужик. Она бы точно не отказала перекантоваться пару-тройку дней. Здесь же… За неполные два месяца, что Алёна находится в этом городе, у которого толком нет названия — только порядковый номер в официальных документах, да название «осколок» среди местных. Ни то, ни другое так и не может быть приличным названием. Но, кажется, всех и так всё устраивает. Так что Алёне с этим только смириться… За эти пару месяцев, что она провела здесь, Алёна худо-бедно сумела выучить местный язык, благо, он во-многом похож на смесь нескольких земных, из которых три Алёна знала, и кое-как разобралась в реалиях. Кое-как. Так что она не уверена, что не окажись рядом Милли, она сумеет выжить. Да одно то, что Милли каким-то способом сумела раздобыть для Алёны поддельные документы, уже…
Алёна чуть поворачивает голову и смотрит на Милли, которая сосредоточенно наносит знаки на запястья и лодыжки.
Про знаки разговор, конечно, отдельный. И Алёна ещё не до конца понимает, что конкретно может случиться, если выбраться за пределы дома без знаков, но рисковать собой как-то не очень и хочется. Прошли те времена, когда она с готовностью нарушала все правила. Так что сейчас Алёна предпочитает верить на слово, что знаки — то, что защищает от… плохого. Но при этом то, что Милли ограничивается минимумом, поражает. Учитывая то, что, насколько Алёна поняла по рассказам, работает её новая знакомая в таком месте, где сама Алёна бы точно изрисовала всё тело, чтобы с гарантией обезопасить себя от всего, чего только возможно.
И когда это она успела стать такой трусихой? Ведь всё детство, проведённое в детдоме, она только и занималась тем, что лезла во всё, что можно и что нельзя. Так почему сейчас…
Хотя, если вспомнить, чем по итогу это завершилось, то стоит просто порадоваться приобретённой хотя бы таким способом осторожности.
— Я не уверена, что стоит вообще рассматривать именно этот вариант, — произносит Алёна, чтобы отвлечься от самокопания. В конце концов, подумать о том, что с ней произошло… помимо того, что она по собственной глупости провалилась в другой мир без возможности вернуться… можно будет и потом. Это вообще тема не на один вечер, если что. Да и не факт, что это такой уж и минус. — Неужели нет других вакансий?
— Другие вакансии, разумеется, есть, — отзывается Милли, собирая волосы в низкий хвост, а потом быстро переплетая их в косу. — Но ты не справишься. Твой уровень понимания нашего языка даже при том, насколько он схож с твоим родным, всё ещё оставляет желать лучшего. И это только разговорный. Что уже отрезает возможность работы той же официанткой — ты половину слов не поймёшь… — Милли пристально смотрит в зеркало, выискивая, видимо, какие-то недочёты в собственной внешности, что, по мнению Алёны, занятие бесплодное. Уж на что, а на внешность той грех жаловаться. — С письменной речью у тебя и вовсе всё плохо…
— Курьер? — Алёна опускает жалюзи, отрезая комнату от того, что находится снаружи. Право слово — за это время она успела удостовериться, что не стоит видеть то… или тех, кто появляется там с наступлением темноты.
— Не шути. Через разломы тебе не перебраться. На улицу местами даже днём лучше не соваться неподготовленному человеку… а курьеру по работе бывает необходимо появляться именно в этих местах. Ну, не можешь же ты выбирать заказы по степени симпатичности лично тебе? Это точно не оценят коллеги. Поверь на слово. У нас таких не любят.
Вот то, что в некоторые места нельзя соваться даже днём, Алёна знает. Со слов Милли, конечно, но тут она предпочитает поверить на слово, чем проверять лично. Хватает и того, что она имела неудовольствие увидеть, просто не задёрнув вовремя шторы. Но как раз-таки и удивляет в Милли то, что она собирается сейчас на смену… ночную, между прочим!.. с минимумом защитных знаков. И как будто бы всё так и надо. И при этом утверждает, что курьеры…
— Мы покрепче, чем прочие люди, Алён, — перехватывает её взгляд Милли. И грустно усмехается. Алёна вспоминает, что в этом городе помимо обычных людей, которые совсем не отличаются от неё самой… ну, разве что владеют магией все поголовно, пусть и в самых малых количествах… есть ещё один то ли биологический вид, то ли мутация. Альфы и омеги. Не то, чтобы Алёна до конца разобралась в этом, но то, что конкретно Милли — омега, она уяснила. Но с чего у неё настолько невесёлое выражение лица? Как будто бы с этим фактом связано что-то, что…
— Но… поломойкой?! — На самом деле Алёна бы предпочла узнать, что за тараканы гуляют у Милли в голове, но, кажется, совершенно не стоит на неё сейчас давить. Захочет — сама расскажет. Потом. Так что лучше сосредоточиться на собственных профессиональных перспективах на ближайшее будущее. А они не сказать, чтобы были радужные.
— Посмотри иначе, — предлагает Милли, просовывая голову в оттенка морской волны водолазку. При этом она почему-то балансирует на мыске левой ноги, поджав правую. Это что? Проверка координации? — Тебе не придётся много коммуницировать с окружающими. При этом будет возможность слушать и понимать чужую речь. Да и место достаточно тихое…
— Тихое? — фыркает Алёна, окончательно отворачиваясь от окна продолжая при этом спиной ощущать фантомный холод. Разумеется, сейчас ещё слишком светло, чтобы твари успели даже просто выбраться в реальность, не то что подняться на уровень двадцатого этажа. Но опасность Алёна чувствует кожей. Пусть и через защищённые от всего подобного стёкла. — Ты ж сама несколько минут тому назад сказала, что там неделей ранее пропали насколько детей!
Потом, кстати, их нашли. Мёртвыми. Только вот подробностей ни в печатных изданиях, ни на просторах иллюзория, в который Алёне приходится заходить через съёмник. И пытаться сообразить, стоит ли рисковать установкой специальной татуировки для выхода в основной слой иллюзория. Потому что в тех же пабликах и блогах она уже не раз набредала на инфу, что это не всегда проходит безопасно для здоровья. Ну, если, конечно, она правильно сумела прочитать написанное. Потому что Милли права — с языком всё до сих пор не очень хорошо.
Милли морщится. Но не торопится отвечать. Вместо этого она, не закончив одеваться, вытаскивает из-под стола рюкзак и принимается проверять его содержимое, по несколько раз перекладывая фонарик, бутылку воды, моток верёвки и прочее, что в большей степени пригодилось бы в каком-нибудь походе, чем в черте города на смене. Алёна пересекает немаленьких размеров комнату, которая кажется ещё больше из-за зеркал, занимающих две стены, и падает в кресло-мешок. Запрокидывает голову и смотрит на расписанный абстрактными кляксами потолок. Которые в сумерках — горит свет только возле того места, где Милли собирается — кажется, перемещаются. Блазнится, конечно, но… Алёна щёлкает пальцами, и сенсорная система послушно зажигает верхний свет. Милли возмущённо фыркает, поднимает голову и показательно морщится, подслеповато щурясь.
— Ну… не знаю, что тебе на это сказать, честно. Но взрослые там ещё ни разу не пропадали. Так что… — Милли цинично хмыкает, вновь возвращаясь к сумке. Алёна поворачивает голову в её сторону и выразительно приподнимает бровь. Ну, она надеется, что это выглядит в достаточной степени выразительно. — Да. Да, я та ещё дрянь. Знаю. Но… пропажей детей занимаются сотрудники полиции. И нас с тобой это никак не касается. Но дело же не в них, не так ли?
— Детдом, — сдаётся Алёна. Признавать это слишком отвратительно. Но… Тот момент, когда она, наконец, навсегда покинула стены детдома, до сих пор вызывает волну восторга. А теперь… — Ты пытаешься отправить меня работать в детдом. И это вообще не то место, где я хотела бы оказаться ещё раз. Почему вообще я должна опять оказаться в окружении детей?!
— Это не дети, — отмахивается Милли, застёгивая сумку. Что? То есть — не дети? Алёна спешно заставляет себя вспомнить всё, что она успела узнать про Дом Листьев. Но… — Вернее… не совсем дети. Это место для прошедших первое совершеннолетие. Или для тех, кому до него максимум месяцев восемь. То есть в самом крайнем случае там собрались те, кому семнадцать. Но таких, кстати, меньшинство. Обычно их всё же отправляют в другие места или держат во временном центре до восемнадцатилетия. За очень редким исключением. Именно поэтому, к слову, я не реагирую так остро.
Прошедшие первое совершеннолетие… Алёна хмурится, вспоминая всё, что за два месяца успела вывалить на неё Милли. Два совершеннолетия как-то совершенно затерялись в том ворохе информации, которую приходилось спешно усваивать, чтобы не выглядеть среди прочих горожан, с которыми, кстати, она до сих пор практически и не общалась. Не считая парочки соседей. Которым Милли сообщила, что Алёна её родственница из-за Линии. Те, что удивительно, поверили.
— Более того — это по большей части беты, — добавляет Милли. Заставляя вспомнить, как называют таких, как Алёна. Беты. Не то, чтобы это лично для неё что-то значило. Но во всё тех же пабликах это частенько звучало пренебрежительно. Мол, беты никогда не поймут… Последние, впрочем, в долгу не оставались, и клеймили альф и омег животными, зависящими от феромонов и прочего. — Так что закидонов у них… скажем так, поменьше, чем могло бы быть, если бы ты оказалась в аналогичном заведении для омег или, упаси небо, альф. Хотя определённый процент таковых всё же присутствует, но несколько альф и омег погоды не делает.
— И всё же тут что-то не так… — тянет Алёна. — Кроме этой вакансии, насколько я помню, было ещё парочка схожих. Но ты при этом почему-то настаиваешь именно на этом… детдоме. Или как он там вообще обзывается. Что тебе в нём надо?
— Ну… Ладно. Поясню. Есть легенда, что на территории этого заведения спрятана одна вещица… способная на несколько приятных… гм, — Милли неопределённо ведёт плечами. И одновременно пытается застегнуть джинсы на талии. Безуспешно. — Так, например, при её помощи можно запросто переместиться из одной точки этого мира в другую. Ещё удачу добавляет и что-то там по мелочи… Надо покопаться в хрониках… — Милли подпрыгивает, резко выдыхая, и всё же застёгивает пуговицу на поясе. Алёна сопровождает её успех аплодисментами. Милли корчит рожу.
— И ты хочешь её прикарманить? — возвращается к теме Алёна.
Милли пожимает плечами и смотрит в упор абсолютно честными глазами. Настолько честными, что Алёне хочется запустить в неё чем-нибудь особенно тяжёлым. Милли расплывается в улыбке.
— Если я найду эту вещицу… — тянет Алёна, следуя за Милли в прихожую, — почему бы мне не оставить в таком случае её себе?
— С условием, что будешь время от времени одалживать… — Милли ставит рюкзак на полочку, которая предупреждающе скрипит, и натягивает куртку.
— Почему ты думаешь, что меня примут? — Алёне совершенно не нравится то, что приходится сейчас признавать. Что она практически согласилась. Вот — вообще не нравится. Но… она же и правда согласилась. Да, из-за этой самой вещицы, который, вполне возможно, там и вовсе нет. Потому что кто ж от такого откажется? Но… — По поддельным документам? Это слишком…
— А если у меня есть знакомый, который может это устроить? — улыбается Милли просовывая руки в лямки рюкзака, одновременно пытаясь обуться, не прибегая к помощи рук. Безуспешно. Так что приходится наклониться, отчего рюкзак перевешивает и вместе со сползшей вперёд курткой опускается Милли на голову. Алёна сдерживает смешок, наблюдая за тем, как Милли шипит ругательства, поправляя водолазку, куртку и рюкзак… Знакомый, который может устроить. Ну, в том, что у Милли тьма всевозможных знакомых в самых неожиданных областях, Алёна уже и не сомневается. И немного этому завидует. Но… — Вернее, я знакома с человеком, который знаком с тем, кто… впрочем, это не так уж и важно, не правда ли? — Милли притопывает ногами в кроссовках, ещё раз одёргивает куртку. Несколько раз прыгает на месте и, окинув взглядом отражение в ещё одном зеркале, кивает сама себе. — Так мне с ним поговорить?
Алёна, поколебавшись, кивает. Милли вспыхивает ясной улыбкой и покидает квартиру. Алёна тщательно запирает за ней двери. Потом несколько минут стоит, прижавшись ухом к металлу двери, и пытается понять, что сейчас происходит за дверью. Потому что она ясно слышит тяжёлое дыхание по ту сторону не особенно на взгляд Алёны крепкой преграды. Она не пытается смотреть в глазок. Потому что либо не увидит ничего, либо… либо увидит то, из-за чего не сможет заснуть до утра, как уже несколько раз было, когда она всё же пошла на поводу у собственного любопытства. Она понятия не имеет, что это такое. Да и не желает знать. Но то, насколько спокойно Милли выходит из дома, когда там… такое… Заставляет передёргивать плечами и зябко обхватывать себя руками в попытке защититься.
***
Осколок. Воздух. Квартира Эдгара Стоуна. 1 сентября 2347 года от заселения планеты. 14:55 по местному времени.
Эта женщина с тщательно уложенными светлыми волосами и в платье из последней модной коллекции, о чём Эдгар, как и о многом другом, узнал против своей воли, вызывает раздражение одним своим видом. И Эдгару искренне жаль тех, кто вынужден жить с ней под одной крышей. Потому что у него начала раскалываться голова уже после трёх минут разговора. После трёх минут разговора и одного касания, о котором он жалеет со всей искренностью на какую вообще способен.
Есть такие люди, к которым не стоит прикасаться даже в том случае, если не обладаешь даром забирать воспоминания при соприкосновении. А уж если тебя одарили такой способностью, нужно держаться от подобных так далеко, как только возможно. Увы, не при работе Эдгара даже мечтать о подобной роскоши.
— То есть, вы утверждаете, что ваш… племянник… был убит в стенах Дома Листьев? — уточняет Эдгар поудобнее усаживаясь в низком кресле, которое зачем-то купил в гостиную пару лет тому назад. Наверное, в тот момент он был сильно не в себе, потому что сидеть в кресле для, человека, чей рост не равен полутора метрам, настоящая пытка. Одновременно он жалеет, что не может сейчас считать мысли собеседницы, имя которой он не хочет запоминать в принципе, и радуясь этому же. Кстати говоря. Потому что Эдгар сильно так подозревает, что ничего приятного в этих мыслях он не увидит. Если отталкиваться от того, что уже успел прочесть в момент приветствия. Но даже так цель визита уже наталкивает на более чем интересные размышления. Если погибший мальчик — наверное, из числа тех, из-за которых случился скандал не так давно — был её племянник, то почему он вообще в Лиственном оказался? Или… Эдгар сдерживает ухмылку, понимая, что вот совершенно ни к чем портить отношения с потенциальной работодательницей. Даже если очень хочется. Просто не нужно. Особенно сейчас, когда заказов и без того не сильно много. Начало осени — мёртвый сезон. Никто ничего не теряет. Никому не нужны секреты прошлого — всех слишком волнует настоящее в виде грядущих итогов года, пусть до него ещё немногим меньше четырёх месяцев. А убийцы, воры и прочие поставщики заданий для него то ли прекращают заниматься своими противозаконными делами, то ли лажают настолько явно, что полиции не потребуется его помощь, чтобы разобраться что к чему. Есть, конечно, такие организации, как Лига и прочие, но разбираться в их деяниях Эдгару ещё ни разу не предлагали. И он от души надеется, что всё и дальше будет продолжаться в том же духе. Обрастать такими врагами, как лигийцы, он точно не желает. Даже учитывая собственное прошлое. Тем более, что пользы от него… — Кому могло понадобиться совершать подобное? У вас есть доказательства?
— Именно потому, что мне нужны доказательства, я к вам и обратилась, эттре Стоун, — с ощутимой долей неприязни сообщает дама. Тут же, впрочем, возвращаясь к образу безутешной родственницы, потерявшей дорогого человека. А Эдгар мысленно залепляет себе подзатыльник из-за настолько тупой фразы. Не стоило вчера опять напиваться. Но по-другому прогнать кошмары никак не получается. И Эдгар уже даже не знает, что ему со всем этим делать. Потому что в то, что это всего лишь игры подсознания, он не верит ни единого мгновения. Пусть даже у него нет подтверждения тому, что персоны, которые посещают его во сне, действительно живы. Только ему-то вообще не нужны эти самые подтверждения. Он и так знает, что… Но чего то, что посылает ему эти видения, желает добиться? Замечательный вопрос. Ещё бы найти на него ответ. — Бедный мальчик…
Эдгар пожимает плечами. Ну, да. Бедный мальчик. Он кидает взгляд на фото, лежащие на низком столике, который под стать креслам, перед ним — распечатанное фото, что в век иллюзория и прочего выглядит настолько дико, что поверить до невозможности сложно. Но то ли дамочка не желает пользоваться иллюзорием по каким-то собственным причинам, то ли считает, что так эффект будет сильнее. Впрочем, рассматривать это в объёме в иллюзории Эдгар точно бы не желал. Не то, чтобы он опасался, что этот образ добавится к череде кошмаров — и не такое приходилось видеть и во времена, когда он был в «Светоче», и позже, во время небезвозмездной помощи полиции — но смотреть на всякие излишне красивые картинки точно не хочется. Особенно, когда это воскрешает в памяти сон полуторанедельной давности. Первый в последовавшей череде. С новым боссом, подземным залом и грудой тел, среди которых, как он позже понял, были и детские… вернее, к счастью, тех, кто не достиг ещё второго совершеннолетия. Впрочем, от этого легче не становится. Ни капли.
— Я далеко не единственный, кто работает с воспоминаниями… — тянет Эдгар, от души надеясь, что дамочка откажется и пойдёт искать кого-нибудь более падкого на деньги. Потому что его в скором времени просто вывернет от одного только разговора с ней. И даром, что голос в целом приятен. Но то, что следует за ним — подтекстом, отзвуком, тающим раньше, чем получается на нём сосредоточиться — заставляет корчиться от отвращения. И даже то, что но не прикасается к потенциальной клиентке, мало что меняет. Ей же плевать на «бедного мальчика»! Целиком и полностью безразлично, что там с ним произошло. Иначе бы он просто не оказался в Лиственном. Ну, не оказываются те, кто небезразличен, в приюте… А вот на то, что мальчик наследовал, дамочке не плевать. И сейчас она беспокоится из-за того, что деньги и немаленьких размеров домик в Усадьбе могут уплыть буквально из-под носа. Иногда Эдгар от всего сердца ненавидит людей. И полностью разделяет устремления «Светоча»… Нет. Конечно же нет. Глупости. Такие мысли не могут появляться в его голове. Не просто же так Эдгар стабильно два раза в месяц посещает психолога? Так что, разумеется, «Светоч» во всём неправ. И не должен существовать. Впрочем, он же и так не существует, так? А сны — это только сны… — Почему бы вам не обратиться…
— Они отказываются работать в таких условиях, — отрезает дамочка, сосредоточенно поправляя перекрутившиеся нитки браслета из крупных жемчужин. Эдгар машинально подсчитывает, сколько эта красота может стоить. И сколько, если он всё же решится принять заказ, можно в таком случае содрать с безутешной родственницы. А, учитывая, что остальные его коллеги предпочли слиться, эта сумма может быть такой, какую позволит ему его совесть. Но… Эдгар заставляет себя сосредоточиться на сказанном.
Они отказались? Даже Леонид? Что ж. Эдгар более чем их понимает. Лиственный далеко не то место, куда он и его товарищи по ремеслу готовы отправиться. По различным причинам, конечно — среди чтецов воспоминаний по забавному стечению обстоятельств нет ни одного, у кого не было бы за душой психологической травмы. Зачастую не долеченной толком. У того же Леонида, насколько Эдгар знает, нерешённые проблемы с матерью и присутствие при убийстве семи человек в пятилетнем возрасте. А Лану чуть не убил один из любовников, что наложилось на присутствие одной из аномалий и находиться на острове, где стоит Лиственный, ей уж точно не стоит. Ввиду как раз-таки аномалий.
…После того, как за дамочкой закрывается дверь, Эдгар просто сидит, вытянув, наконец, ноги, и смотрит в одну точку. И надеется, что его всё же озарит, и он поймёт, что со всем этим делать. Дамочка буквально вытащила из него согласие взяться за заказ. Так, что он даже не понял, на что дал согласие. Сразу. А потом уже оказалось поздно отказываться — дамочка на редкость шустро для создаваемого ею образа смылась из дома. Вот же… не будь эта крашеная блондинка настолько отвратная со всеми своими тайными грешками и мыслями, он бы даже начал её уважать за подобные способности. Впрочем, плевать на уважение и прочие эмоции. Сейчас гораздо важнее то, на что он подписался.
Потому что это значит, что придётся отправляться на другой конец города, в Дно. В Лиственный. Который, надо полагать, даже сейчас, когда магические циклы в своей спокойной фазе — за счёт чего, к слову, осень и является самым мирным временем года по части неразгадываемых преступлений — далеко не то место, где такому, как он, вообще стоит появляться. Если, конечно, верить тому, что сообщают ему сны.
Но это ещё половина проблемы.
Как, скажите на милость, донести до директора Дома Листьев, что Эдгару просто жизненно необходимо провести в стенах вверенного ему… в смысле, директору места несколько недель, а то и месяцев — Эдгар крупно вздрагивает при одной мысли о таком продолжительном сроке — и не быть в итоге выставленным прочь?! И ладно, если просто прочь, а то ведь потом можно ожидать визитов как санитаров из психушки, так и полиции. И Эдгар даже не сразу скажет, кого бы он предпочёл в таком случае перед собой увидеть.
— Проблемы? — звонкий голос вырывает Эдгара из размышлений. Он чуть поворачивает голову, прикрывая глаза рукой от солнечного света, и с большой долей удовольствия смотрит на исключительно красивые голые ножки, показавшиеся на лестнице, ведущей на второй этаж квартиры. К сожалению, с середины бедра ножки прикрыты тканью зелёных бриджей, так что остальное приходится дофантазировать, но и увиденного уже достаточно, чтобы хоть немного поднять себе настроение. А смесь ночной фиалки, лимонов и бадьяна, шлейфом тянущаяся за обладательницей этих ножек, настраивает на исключительно романтический лад. — Насколько серьёзные?
— Мне… — Эдгар запинается, пытаясь понять, что именно стоит сейчас сказать. В смысле, какой исход разговора ему выгоднее. Сделать так, чтобы было просто невозможно попасть на территорию Лиственного, и вернуть задаток… немаленький, между прочим, что, учитывая некоторые финансовые трудности в последнее время… или же наоборот — спокойно отработать заказ? В конце концов, то, что там планирует эта дамочка по поводу дома и прочего, не должно его беспокоить от слова совсем, не так ли? А гонорар и правда гораздо выше, чем можно было бы надеяться, если исходить из суммы задатка. Ну, не то, чтобы Эдгар так уж цеплялся за деньги, но должна же быть хотя бы одна положительная сторона в том, во что его заставляют ввязаться? Тем более, что сейчас деньги будут как нельзя кстати. — Мне надо попасть на территорию Дома Листьев и прожить там некоторое время.
— Заказ, — констатирует Ольга, присаживаясь на последнюю ступеньку лестницы. Сейчас она выглядит далеко не так, как в рабочее время. И Эдгар до сих пор не может решить, который из образов его привлекает больше. Потому что в официальном костюме помощницы инспектора по финансовым преступлениям, Ольга выглядит донельзя строго и сексуально. И Эдгар буквально готов стать ковриком у её ног. Тем более, что в этом случае ему откроется такой вид, что… Но сейчас — с миллионом бабочек, прикреплённых к взъерошенным рыжим волосам в произвольных местах, растянутой полосатой кофте, которая сползает с левого плеча и меховых тапках, она настолько милая, что хочется затискать её как плюшевого мишку. И плевать, что после подобной попытки Эдгар будет валяться на полу, приложенный хорошим зарядом магии. — Важный?
— Хм… — А это мысль! Тем более, что Ольга работает как раз… Можно отработать заказ и при этом оставить дамочку с носом. Эдгар ослепительно улыбается, чувствуя, как все проблемы на время отступают. И даже перспектива ночных кошмаров становится временно незначительной. — Дамочка хочет получить подтверждение насильственности смерти племянника, которого сбагрила в Лиственный, а теперь жаждет добраться до его имущества…
Ольга хищно улыбается, от чего веснушки, с которыми она ведёт непримиримую борьбу, становятся ярче. И не говорит ни слова. Но Эдгар уже и так понял, что она думает в нужном ему направлении.
Прекрасно.
Он откидывается на спинку скрипнувшего под его весом кресла и блаженно прикрывает глаза. В том, что Ольга сумеет добиться его присутствия на нужном месте, Эдгар ни капли не сомневается. Как и в том, что дамочке теперь ничего не светит. Как минимум потому, что близится конец года, и Ольге позарез нужно повысить показатели, чтобы рассчитывать на повышенную премию… Это если умолчать о том, что Ольга в принципе не терпит подобного отношения к детям, разумеется. Как и любая нормальная омега, собственно говоря. А уж в ситуации, когда эти два фактора сходятся…
Впрочем, теперь надо ещё подумать о том, как именно ему пережить присутствие на территории Лиственного. Который в принципе находится в месте, которое… Мимо которого даже проходить не стоит. Не то, что жить там.
Амулеты, временные татуировки — Эдгар сильно сомневается в том, что во время работы ему будет до того, чтобы из раза в раз обновлять рисунки — приборы и препараты, усиливающие природные способности… пусть даже Эдгар и терпеть не может подобные костыли… ну, и алкоголь. Потому что Эдгар ни капли не верит в свою способность пережить это время трезвым. Не с его проблемами с головой.
Увы.
Остаётся только надеяться, что по итогу он там не сопьётся.
Ах, да. И не встретит никого из тех, кто в последнее время постоянно посещает его кошмары. Потому что любовь этих персон к местам вроде острова, где расположен Лиственный, ему известна более чем хорошо. Он и сам в прошлом… Эдгар вздыхает и качает головой. И думает, что по возвращении — когда бы оно ни было, точно выкинет эти кресла.
***
Осколок. Граница воздуха. Квартира Саманты Льюис. 5 сентября 2347 года от заселения планеты. 21:16 по местному времени.
К иллюзорию у Сэмми всегда были смешанные чувства. Да, безусловно, это место… если, конечно, это можно называть именно местом… более чем полезно. Как в плане встреч с кем угодно, так и для поиска любой информации. Но… достаточно вспомнить, что попросту невозможно сохранить в тайне то, что хоть раз попало в иллюзорий — пусть даже найдётся тьма людей… и нелюдей… готовых чем угодно клясться, доказывая обратное — и этого уже достаточно, чтобы относиться к нему с некоторой долей опаски. Кроме того сам выход каждый раз заставляет Сэмми нервничать. Татуировки, которые напрямую воздействуют на мозг вряд ли можно называть безопасным способом. Никто ведь не может поручиться, что они однажды не выйдут из строя и не спалят тебе мозг, не так ли?
Именно поэтому сама Сэмми наотрез отказывается ставить татуировку, обходясь съёмником с расширенными возможностями — последнее изобретение из большого мира, контрабандой доставленное в осколок около года тому назад. Стоит эта игрушка, конечно, целое состояние, но Сесс по каким-то там своим каналам раздобыла всем желающим из их небольшой организации по приборчику. При том, что сама только один раз протестировала и передала кому-то другому. Почему — Сэмми понятия не имеет. Да и не очень-то хочет это знать. Всё же уж она-то никогда не числилась в рядах друзей-подружек Сесс и узнавать, что там у её начальницы на душе точно не собирается. Хотя, конечно, удивляет то, как Сесс запросто разбрасывается штучками, стоящими как целый квартал, допустим, в железе. А также интересно, что той пришлось отдать в уплату. Немного. При том, что с подчинённых Сесс не потребовала ровным счётом ничего. Кроме работы, само собой.
Сэмми поглаживает стикеры, лежащие в специальном кейсе, которые требуется прикладывать к вискам перед выходом… полноценным, в смысле, выходом в иллюзорий, колеблясь.
Некстати всплывшее воспоминание о том, кому именно она должна быть благодарна за такую игрушку, сильно подорвало сейчас решимость. Только вот Сэмми прекрасно понимает, что поговорить с Сесс надо. Потому что и дальше тянуть попросту невозможно. И, надо полагать, сама Сесс тоже ожидает от неё этого шага. Не может не ожидать.
Но как же это всё глупо.
Сэмми рывком поднимается из кресла и отходит к окну. По ту сторону толстого стекла, которое не каждая пуля пробьёт, уже совсем стемнело. И, наверное, стоило бы задёрнуть шторы, как на её месте сделал бы любой здравомыслящий горожанин. Только вот здравомыслия в общепринятом понимании у Сэмми никогда не было. В противном случае она бы ни за что не связалась в своё время с Сесс. Да и не пугают её рожи тех существ, что время от времени приникают к стёклам, пытаясь проникнуть внутрь домов. Всё же дома достаточно хорошо защищены, чтобы можно было не беспокоиться на этот счёт. Ну, а эстетическая составляющая… мелочь.
Зато можно не опасаться, что ночью в дом вломятся грабители… По крайней мере — в этом районе, который граничит с разломом. Хотя, насколько она знает — сама в одно время рылась в публикациях на этот счёт — есть места, где даже угроза оказаться в желудке противоестественной твари никого не останавливает. Да и есть же соответствующие амулеты вроде тех, что носят кошки Незрячего! И вряд ли они настолько сложны в копировании, чтобы не было возможности разжиться ими при желании.
Сэмми отворачивается от окна и косится на подложку, на которой покоятся с десяток заварных шариков с взбитыми сливками, пытаясь решить, стоит ли съесть их прямо сейчас, или отложить это на потом, когда ей потребуется успокоиться после разговора с Сесс. А то, что успокаиваться точно придётся, не вызывает сомнений. Ну, вот ни капли.
Хотя, конечно, поднимать себе настроение сладостями — вообще ни разу не верный путь. И так уже весы каждое утро показывают цифры, в которые не хочется верить. Да и отражение в зеркале оставляет желать лучшего. В смысле — желать скинуть килограмм десять-пятнадцать… Сэмми бросает взгляд на заоконную темноту, ловя собственное отражение на поверхности стекла. И пытается улыбнуться. Только проку с того — вечно печальное и как будто бы обиженное на весь мир выражение так и не удаётся прогнать, что бы Сэмми ни делала.
Она вздыхает, пытаясь унять нервную дрожь от предстоящего разговора, который вот точно нельзя уже дальше откладывать, возвращается в кресло, подхватив-таки один шарик, и прилаживает стикеры к вискам, одновременно пытаясь побыстрее прожевать. Просто, чтобы не подавиться. Да и заявиться в таком вот виде к Сесс будет слишком смело для неё. Пусть даже той и плевать на подобные вещи. Хотя ей, кажется, вообще на всё и на всех плевать кроме клиентов, с которых можно стрясти деньги… Сэмми торопливо прогоняет мысль, которая вот точно совершенно лишняя перед встречей с… Она сосредотачивается, настраиваясь на стикеры, которые начинают синхронизироваться с её сознанием и иллюзорием.
Спустя несколько минут Сэмми озирается по сторонам, пытаясь определить, в какую сторону иллюзория ей сейчас стоит двигаться. Сесс… каждый раз для встречи выбирает совершенно разные комнаты, что, конечно, оправдано, но бесит. Особенно бесит тем, что приходится каждый раз самостоятельно искать дорогу к нужной комнате. И почему бы Сесс не говорить заранее, где…
Ах, да! Это же один из её любимых тестов на профпригодность! Мол, что ты за информатор, если не способна ориентироваться в потоках этой самой информации!
Сэмми быстрым шагом идёт по коридору, имеющему сегодня деревянные на вид стены с полусгнившими досками и такой же пол, через который прорастают сорняки. Сэмми видит, как перед ней проползает сколопендра, и замирает на половине шага, даже не пытаясь сейчас осознавать, насколько это всё нереально. Потому что в отличие от татуировки стикеры слишком остро реагируют на такие вот всплески недоверия, моментально выкидывая человека обратно в реальность… Один из минусов этого устройства, надо сказать… Проблема в том, что и поверить в реальность сколопендры попросту невозможно. Не то, чтобы Сэмми боялась насекомых, но всё же она предпочитает, чтобы те держались от неё на некотором расстоянии… Сэмми требуется несколько минут на то, чтобы привести себя в относительно спокойное состояние и решаться сделать шаг. И в это момент мимо неё вальяжной походкой проходит большой чёрный кот с чёрными же глазами. Сэмми снова останавливается, провожая его взглядом. Разумеется, в явлении перед ней кота мало чего совсем уж странного — фантазия у пользователей иллюзория временами совершенно безумна, да и появляться в истинном облике тут несколько… не принято — но что-то в нём всё же приковывает взгляд. Сэмми встряхивает головой, отчего рога… рожки!.. маленькие!.. задевают стену, и в голове отдаётся звоном.
Надо было придумывать другой образ. Без рогов… рожек. Ладно. Сейчас уже точно не до того.
Сэмми упирается взглядом в выглядящую переплетением кованных элементов дверь на противоположной стороне. И понимает, что ей именно сюда. Почему — она не имеет ни малейшего понятия, но за все два года, что она работает на Сесс, подобное ощущение ещё ни разу не подвело. Она берётся за ручку двери, чувствуя пронизывающий до костного мозга холод, и решительно тянет её на себя. Хотя при этом понимает, что предпочла бы сейчас находиться в любом другом месте мира. Как будто бы это что-то изменит!
Внутри комната… никакая. Просто какое-то помещение из опять же деревянных досок, с пробивающимся сквозь щели между ними солнцем. Ну, и куча сена под ногами. Коровник, что ли?
Не то, чтобы Сэмми очень уж разбиралась в устройстве сельских строений…
— Тебе не кажется, Саманта, что назначать встречу и потом самой же заставлять тебя дожидаться, это уже какое-то хамство? — задумчивым голосом, в котором привычно слышатся переливчатые колокольчики, интересуется Сесс. — Даже если ты до такой степени психуешь из-за предстоящего разговора, это не означает, что… Ладно я привыкла уже к твоим закидонам за два года знакомства… а что ты будешь делать, если твоим собеседником будет кто-то другой?
— Я… — Ну, вот и что говорить? Сэмми занимает низенькую скамеечку, вероятно, используемую для дойки, если Сэмми правильно помнит, из-за которой колени оказываются едва ли не на уровне ушей… ладно, хоть до рогов… рожек!.. не дотягивают… и поднимает взгляд на Сесс. Та выглядит вполне по-человечески, хотя обычно предпочитает принимать в иллюзории облик чего-то абстрактного вроде крутящейся спирали, облака с молниями и прочей красоты. Но сейчас она… просто она. Светлые волосы, пухлые губы, огромные наивные глаза… кто б поверил, встретив её, что Сесс является главой сети информаторов, от которых зависят жизни едва ли не всех… И эта должность ну вот вообще не предполагает ни наивности, ни чего-то там ещё из этой же области. — Сесс. Почему ты отказала мне? Я вполне могу отработать этот заказ.
— Не можешь, — ровным тоном вздыхает Сесс, спрыгивая с копны сена и одёргивая сарафан, стилизованный под народный. Хотя не очень понятно, к какому именно народу с таким-то рисунком он принадлежит… Впрочем, Сэмми точно не до сарафана. Почему Сесс настолько сейчас категорична?! — Работать под прикрытием в колонии… это не для омеги. Тем более — не для такой омеги, как ты. Не спорь, — добавляет Сесс, выставив перед собой узкую ладонь с длинными пальцами.
— Ты тоже считаешь омег вторым сортом?! — Сэмми привстаёт со скамеечки и тут же опускается обратно, едва не упав на спину. Но это уж точно волнует её сейчас в последнюю очередь. Учитывая то, что Сесс сейчас назвала её… — При том, что сама…
— Ну, я же не рвусь туда на задание? — прерывает её Сесс. — Потому что знаю, что мне совершенно нечего делать в изолированном помещении заполненном до отказа альфами, у которых по любому поводу срывает крышу даже без учёта гона, который там если и купируют то настолько паршиво, что свары со смертельным исходом между самцами, у которых помимо желания спариться ещё и территориальные закидоны, происходят так часто, что убитых во время таких стычек просто заносят в статистику «смерть по естественным причинам». Можешь, если хочешь пощекотать нервы, представить, что именно эта толпа сделает, учуяв омегу. Даже при условии блокировки. Она тебя точно не спасёт. Я бы даже сказала… что она помешает, поскольку у тебя будет полная ясность сознания, но никакой возможности противопоставить что-то альфе. Особенно, учитывая, что ты вообще ничего не смыслишь в боевых искусствах… Или хоть какие-то медитативные практики, кстати, хотя и силовая часть бы тебе пригодилась. Тебе так хочется острых ощущений, что ли?
— Только попробуй сейчас сказать, что я… — Сэмми поджимает губы, отказываясь признавать, что Сесс, по сути, во всём права. И явно не имеет в виду проблемы самой Сэмми с эструсом и… остальным. Разве что самую малость, но… Даже если и так. Это не отменяет того факта, что…
— И в мыслях не держала, — отрезает Сесс, роясь в карманах. — Просто туда лучше отправиться Дену. Или Даоли. Хотя я бы советовала в такое место отправляться даже бете. А то, знаешь ли, некоторым альфам вообще наплевать на… всё, кроме похоти.
Сэмми примолкает, скользя взглядом по стенам сарая… или коровника… или что это вообще такое?.. И думает, что всем было бы проще, если бы она родилась бетой. Толку с того, что Сэмми омега?! Можно подумать, хоть один альфа посмотрит на неё… Ну, разве что этот альфа последние несколько лет как раз-таки содержался в полной изоляции, и ему теперь абсолютно плевать на внешность, почти полное отсутствие феромонов и прочее, если есть возможность… гм… Нет, разумеется, выпрашивая задание, Сэмми и в мыслях не держала, что может таким образом исправить собственные проблемы с феромоновым рядом и прочими отклонениями. Вот уж что-что, а первого сексуального партнёра-зека, у которого башку снесло из-за длительного воздержания ей точно не надо! Но…
— Хорошо. Ладно. Но ты не даёшь мне ни одного нормального задания вот уже год! Как я вообще могу доказать, что способна работать наравне с остальными, если у меня нет даже шанса проявить себя?! Сколько ещё времени ты собираешься держать меня на позиции стажёра?
— Мне как-то казалось, что работа в городских архивах тебя полностью устраивает… — тянет Сесс, показательно дуясь. Как всегда, когда пытается разрядить обстановку. Обычно даже успешно. Но сейчас Сэмми не собирается вестись на этот трюк.
— Если я сама найду дело, ты позволишь мне работать? — интересуется она, мысленно скрещивая пальцы. Согласись! Ну что тебе стоит? Ну же!
— Ты его уже нашла, — констатирует Сесс, выуживая, наконец, из кармана резинку, которую вполне могла бы придумать здесь, в иллюзории, и неторопливо собирает густые волосы, переливающиеся в пробивающихся в сарай солнечных лучах оттенками золота. — Ну. Просвети меня.
— Дом Листьев. Там неделю тому назад…
— Пропали несколько подопечных, — перебивает Сесс, закончив с причёской и теперь крутя сухую травинку, вынутую из сена, между пальцами. И Сэмми понимает, что Сесс уже давно знает о произошедшем. И это при том, что пресса вообще практически не освещала этот инцидент. Сэмми пришлось убить уйму времени, чтобы раскопать хоть что-то, а Сесс… — Хорошо. Отправляйся. Я даже выпрошу для тебя там место. Только вот если по итогу результаты будут ниже того уровня, на котором работают остальные, ты уволена. Идёт?
Да!
Сэмми открывает глаза в собственном кресле, сдирает стикеры и подтаскивает подложку с шариками. Пусть даже разговор прошёл и более мирно, чем она предполагала, о заесть его всё же нужно. Ну, и отпраздновать заодно.
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 10 сентября 2347 года от заселения планеты. 03:15 по местному времени.
За пределы корпуса Йосс выбирается настолько просто, что впору даже беспокоиться. Но она прекрасно знает, что бояться в данном случае нечего — сейчас, в три часа ночи, никому и в голову не придёт патрулировать коридоры. Глупо, конечно, со стороны охраны, которой даже после того, как сначала пропали, а потом были обнаружены мёртвыми те несколько подростков, с которыми Йосс практически и не была знакома, не позволили находиться в стенах общежития, и прочих, но… но лично Йосс этому факту несказанно рада. Потому что в противном случае пришлось бы поломать голову над тем, как покинуть здание. А так… самое сложное уже позади и теперь останется только перелезть через стену, пересечь небольшой лесочек и угнать лодку. Лодок по берегам острова всегда хватает. Причём, никто толком и не знает, откуда они здесь, учитывая, что в Доме их не держат, а посторонним запрещено причаливать к берегу. И вообще подплывать ближе, чем на семьсот метров. Есть у Йосс предположение, что это лодки Кота и прочих, но доказательства, увы, нет. Да и не так уж это и важно. Достаточно того, что лодки есть, и одну из них вполне себе реально позаимствовать. Можно было бы, конечно, попробовать и сухопутный вариант, но Йосс сильно сомневается в своей способности прокрасться мимо поста охраны незамеченной. Даже при том, что магией она владеет чуть получше рядового обывателя. Только вот охрана — как минимум, та, что на пропускных пунктах — тоже вполне себе владеет магией. Увы. А она всё же не великий Кот, который гуляет сам по себе где пожелает, и никто из Дома Листьев ему и слова поперёк на этот счёт не скажет. Ни ему, ни Эмме, ни Блезу… на последнем имени Йосс прерывисто вздыхает и запрещает себе думать о парне, чтобы не травить душу.
Потому что стоит только задуматься на этот счёт, как тут же появляются мысли, что можно, на самом-то деле, и не сбегать никуда. И видеть… хотя бы видеть… Блеза каждый день.
Только это всё чушь. Хоть засмотрись на него. Уж лучше в таком случае рискнуть и попытаться добыть себе свободу, чем…
Она останавливается на крыльце и с сомнением смотрит на огромный двор Дома с раскиданными по нему корпусами. Взглядом находит тёмный квадрат корпуса для мальчиков и смотрит на тёмное окно комнаты Кота и Блеза, отгоняя шальную мысль попробовать забраться сейчас туда — Кота ведь нет в Доме уже дней пять, и Блез… Йосс прикусывает губу и радуется тому, что сейчас темно и безлюдно, и никто не видит покрасневшие — она чувствует приливший к коже жар — щёки.
Глупости. На третий этаж без подручных средств ей ни за что не забраться. Даже при все её навыках. Так что мечты останутся мечтами.
Она встряхивает головой, посильнее стягивает волосы медицинской резинкой, стараясь не думать, как потом будет её снимать вместе со скальпом, и медленно спускается по ступенькам. Можно было бы и сбежать вниз и, не сбавляя скорости, добраться до стены, чтобы взбежать по ней на самый верх — да, придётся использовать парочку рисунков, который забиты на кожу, из-за чего те потом будут временно недоступны — но хочется сейчас пройтись неспешно. И Йосс не собирается отказывать себе в этом желании.
Ни к чему. Тем более, когда можно полюбоваться по-осеннему крупными звёздами на в кои-то веки чистом небе. Жаль, что не в компании… Да, его. Йосс оскаливается, пытаясь не думать о том, что Блез вполне возможно, сейчас проводит время в компании этой суки Эммы. Из-за чего ноги сами замедляют шаг, а глаза нет-нет, да возвращаются к окну заветной комнаты. Ну, и как тут можно поторопиться?!
Впрочем, задерживаться надолго она всё же не планирует. Просто идёт чуть медленнее, чем могла бы. Но даже так стена появляется слишком быстро по мнению Йосс. И она не совсем уверена в том, что по этому поводу сейчас чувствует. Вроде бы надо радоваться? Всё же уже совсем скоро она навсегда распрощается с Домом. И с…
Ой, да хватит уже страдать по Блезу! Пока с ним рядом сука Эмма, он ни за что не взглянет на такую, как Йосс! И чем только его привлекла эта бета?! Что вообще альфе делать с… Йосс изгибает губы в некрасивой — она не раз видела, как это выглядит в отражении — усмешке, представляя себе такой… контакт, учитывая разницу в анатомии… Как они вообще умудряются… вместе? И на кой так извращаться, если есть нормальные омеги, чтобы… Хватит. Стоп. Решила уходить, так не стоит опять думать о том, что уже практически осталось в прошлом.
Она задирает голову, рассматривая стену. И думает, что издалека та как-то всегда смотрелась ниже. Впору проклинать свой низкий рост, который уже точно не изменится. И всё же возвращаться обратно на середину двора, чтобы взять-таки разбег. Ну, или можно использовать иной путь… Йосс кивает сама себе, заметив, что груду ящиков, которые тут свалили ещё недели три тому назад, так никто и не перетащил. Прекрасно. Стоит почувствовать благодарность к людям, облегчившим ей работу. Она на пробу толкает ногой один из ящиков и удовлетворённо улыбается. Тот даже не шелохнулся. Это, конечно, не значит, что вся груда не решит рухнуть в самый неподходящий момент, но уж лучше всё же рискнуть. И надеяться, что обойдётся по итогу.
Она осторожно, замирая на каждом движении, забирается по ящикам, шипя всякий раз, когда ткань спортивных штанов, которые — стоит порадоваться, кстати, тому, что хватило ума не надевать сегодня мини — постоянно цепляются за то тут, то там торчащие гвозди, об которые она до сих пор не поранилась исключительно чудом. Размышляя о возможных последствиях таких ран, Йосс как-то незаметно для самой себя оказываясь на самом верху. И только теперь понимает, что пусть даже ящики и лежат возле стены, но их всё же разделяет некоторое расстояние. Йосс смотрит вниз. Высота, конечно, не настолько большая, но вообще-то переломать себе всё на свете можно и просто споткнувшись на ровном месте. Дядя по материнской линии именно так и умер — наступив на детскую игрушку в коридоре собственного дома и с размаху впечатавшись сначала в лестницу на второй этаж, а потом провалившись в открытый люк в полу внизу этой самой лестницы. Он, конечно, в тот момент был пьян до невозможности, но это мало что меняет.
Йосс шмыгает носом, думая, что если бы не это обстоятельство, её бы точно ни за что не отправили бы сюда. Дядя, пусть даже он и пил примерно половину своей жизни, ни за что бы не позволил ей оказаться в таком месте. Она встряхивает головой и стирает выступившие слёзы. И мельком думает, что, вероятно, перемазала сейчас себе лицо грязью от ящиков. Ой, да наплевать! Кто её сейчас-то видит!
Она ещё некоторое время рассматривает расстояние от ящиков до стены, но потом решается и прыгает, задействовав один из рисунков, чувствуя, как тот мгновенно нагревается и так же стремительно остывает. И даже почти удачно — только больно ударяется коленом о стену и обдирает ладонь. Но это уж точно мелочи. Вниз она спрыгивает, предварительно повиснув на руках. Но даже так соприкосновение с землёй больно отдаётся в ноги. Так, что Йосс даже прихрамывает несколько шагов, думая, что, быть может, имело смысл потратить уже и второй рисунок.
Она бросает последний взгляд на Дом и переходит на бег. Лесочек, закрывающий Дом от любопытных глаз жителей Дна, конечно, небольшой, но задерживаться в нём лишние минуты не хочется. Потому что что-то в этом лесу определённо есть. Пусть даже в окрестностях Лиственного никогда не появляются сущности, из-за которых невозможно появиться на улицах после захода солнца… а местами и до… но всё равно что-то тут есть такое, что заставляет кожу покрываться мурашками. И озираться, пытаясь понять, кто это на тебя смотрит. А если вспомнить все страшные истории, которые тут передают друг другу шёпотом и с оглядкой — за исключением совсем уж полных идиотов — то лучше бы и не пытаться понять. Ради собственной же безопасности.
Так что Йосс облегчённо выдыхает, когда оказывается у кромки воды.
Самой трудное она сделала. Теперь осталось только добыть лодку, переправиться на другой берег и…
Охранник, в которого она врезается, не произносит ни слова. Но смотрит при этом так, что Йосс пятится.
Спустя пятнадцать минут, которые ушли на то, чтобы связаться с завучем и доставить Йосс обратно, она сидит в тесноватом кабинете Ольги Сергеевны и думает, что в следующий раз побег стоит планировать более тщательно. Нет, ну почему она не подумала, что после того, как нескольких подопечных Дома — с которыми она не была знакома во время их жизни и уж точно не собирается выяснять подробности их личностей после смерти — нашли мёртвыми, охрана берега будет усилена?! В смысле, почему не подумала об этом в отношении планирования побега. Это же было буквально на поверхности…
— Итак, Йоссора Аммейдо, — пробирающим до костей спокойным голосом начинает Ольга Сергеевна. Помимо голоса обычно в комплекте идёт и суровая, пусть даже и красивая, внешность и строгий костюм, что производит на проштрафившихся учеником убийственной впечатление. Но сегодня завучу, которую подняли с постели, приходится обходиться исключительно голосом. Хотя Йосс не может сказать, что то, что Ольга Сергеевна, которую при разговоре с ней даже краем мысли не получается назвать Выдрой… даром, что обычно так её зовут все от учеников до завхоза, которая, кстати, вполне может составить ей конкуренцию по способности вогнать собеседника в трепет голосом… в вязаной серой кофте и какой-то домашней юбке более мягкая, чем при полном параде. Даже то, что она сейчас сильно заспанная, не особенно меняет ситуацию. Йосс бы даже сказала, что как раз-таки и наоборот. — Побег? Чем же вам так не нравится наше заведение, что вы сбегаете под покровом ночи?
— Днём бы это было сделать ещё более проблематично, — пожимает плечами Йосс, откидываясь на спинку стула. Слишком жёсткую, но сидеть, выпрямившись, она точно не собирается. Вот ещё! Не показывать же Ольге Сергеевне, что её тут боятся! Особенно, если это не так. — Сильно сомневаюсь, что охрана бы просто смотрела, как я покидаю это место…
— И всё же?
— Хочется посмотреть на мир… — подпустив в голос наглой насмешки, которую, в чём Йосс не сомневается, Ольга Сергеевна истолкует правильно. В конце концов, она не в последнюю очередь виновата в том, что Йосс оказалась в этом Доме.
— У вас будет эта возможность через несколько лет, — ровным тоном сообщает Ольга Сергеевна. По дёрнувшемуся уголку губ Йосс понимает, что интонация прочитана верно. И позволяет себе лёгкую улыбку, не рискуя при этом сталкиваться с Ольгой Сергеевной взглядом.
— А я хочу сейчас.
Ольга Сергеевна демонстративно разводит руками. Йосс не менее демонстративно изображает пожатие плечами.
— Это глупо. Сбегать от проблем, Йосс, — вздыхает Ольга Сергеевна, переходя на краткое имя, что вызывает желание надеть ей на голову… ну, хотя бы ведро для мусора. После того, как эта…
— Это проще. И потом — почему вы позволяете сбегать Коту и его друзьям?
— Потому что они всегда возвращаются. И потому, что… — Ольга Сергеевна обрывает себя. Вздыхает, трёт глаза ладонью, задевая пальцами линию роста волос под ободком, отчего тот падает на лицо, а следом за ним и более не удерживаемые тёмные волосы, и поднимается из-за стола. Находит в шкафу две кружки, упаковку чая и сахар. Заваривает чай и пододвигает одну кружку Йосс. Та спокойно обхватывает бока кружки ладонями, игнорируя то, как мгновенно нагревшийся фарфор обжигает кожу, и смотрит на темную поверхность чая. Потому что… Потому что Кот и остальные в Доме на особом счету, и никто и слова им поперёк не скажет. Разумеется. Только вот Йосс так и не может понять, что в них такого, что администрация Дома едва ли не стелется перед ними. Что такого? Кто за ними стоит? Лига? Может, конечно, и они. Но зачем Лиге люди в Доме? — Допьёшь чай и отправляйся к себе. У тебя с завтрашнего дня штрафные работы.
Йосс пожимает плечами. Штрафные? Ну, и пусть.
Не первые в её жизни в этих стенах. И не последние. Всё равно ничего более серьёзного, чем чистка собачьих вольеров — в худшем случае — Ольга Сергеевна ни за что на свете ей не назначит. Не с её комплексом вины перед Йосс и погибшими родителями, с которыми она дружила. И которые погибли из-за… Неважно.
Йосс, обжигаясь, в два глотка допивает чай, вкуса которого не чувствует совершенно — слишком сознание захлестнула память о прошлом — и, поставив кружку с выразительным стуком, от которого Ольга Сергеевна, которая явно тоже погрузилась в воспоминания… едва ли не те же самые, что захватили Йосс, поднимается на ноги и покидает кабинет.
В коридоре она некоторое время стоит, вслушиваясь в шёпотки, что всегда обволакивают Дом — о том, что или кто их создаёт, думать в ночи, в безлюдном, пусть даже и в освещённом коридоре не хочется совершенно. Просто, чтобы не вздрагивать от каждой неверно лёгшей тени. И не поддаваться страху, срываясь на бег.
До комнаты Йосс доходит расслабленной неспешной походкой, от которой сводит все мышцы на теле.
***
Осколок. Дно. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 12:30 по местному времени.
На этот раз Кот вообще предпочёл бы остаться в Доме. Хотя услышь его кто... Только вот некоторые плевать хотели на его желания. Он поддевает носком кроссовка камешек и смотрит, как тот отлетает вперёд, подпрыгивая и переворачиваясь. Не совсем чисто полетел, увы. Догнать, что ли, и попробовать ещё раз? Кот усмехается и решительно сворачивает в сторону переулка.
Ни один здравомыслящий человек не рискнёт сюда даже одним глазком заглянуть, само собой. Ну, если только не желает закончить свою жизнь наиболее неприятным способом. Причём смерть от ножевого ранения как раз-таки будет одной из самых лёгких. Всё остальное, что может поджидать в таких местах, будет гораздо отвратительнее по своей сути. Впрочем, Кот и здравомыслие… конечно, гуляют рука об руку, но здравомыслие бывает разным. Кот проверяет, насколько надёжно закреплён нож на запястье, перед тем, как ускорить шаг. На самую малость, чтобы обитатели этих мест не посчитали его походку признаком страха.
Лучше бы, конечно, иметь под рукой огнестрел или какой-нибудь артефакт, пусть даже и самый слабенький, но чего нет — того нет. Стоит на будущее озаботиться приобретением чего-то вроде — хотя бы у стервы выпросить парочку экспериментальных штучек, раз уж она посылает его в такие дыры мироздания, как эта — но сейчас сожалеть об отсутствии уж точно бессмысленно.
Переулок… не радует. Ни внешним видом, ни запахами. И вот сейчас как раз тот самый случай, когда стоит от души порадоваться тому, что Кот всего лишь бета и не так чувствителен к запахам, как более… как другие жители этого города. Какой-никакой, а плюс всё же! Но даже при сниженном обонянии переулок ошеломляет… ароматами. И Кот малодушно считает минуты до того момента, когда можно будет покинуть это место. Увы, до этого момента ещё не скоро. Он со слабой усмешкой думает, когда это успел стать таким неженкой, но потом решает, что вполне имеет право быть недовольным окружающей реальностью. Даже если и может какое-то время её терпеть. Ну, а кто ж ему запретит-то? Кот вертит головой, отмечая, как под защитой местами разломанных стен, которые в результате превращены в полноценные укрепления, его рассматривают десятки жителей этих трущоб. Оценивают, прикидывают, чем можно будет поживиться. Если присмотреться, чего не очень-то и хочется, то можно заметить блеск стволов то тут, то там. И нет ни малейшего сомнения в том, что эти обитатели нижнего слоя города только и ждут, когда жертва даст слабину… Кот движется расслабленно, не давая ни малейшего повода заподозрить его в страхе или чём-то подобном.
В конце концов, он повидал много больше, чем местные обитатели. И запугать его подобными вещами не получится. Впрочем, перегибать палку и провоцировать их нарочитой наглостью тоже не стоит.
Лучше бы сюда отправили Блеза… У него получается гораздо органичнее… вот это вот всё. Альфа всё же.
Только вот попробуй объясни это… некоторым. Которые вместо того, чтобы ответить на простые вопросы, загружают тебя делами, что… Кот прикусывает щёку, стараясь не выдать накатившего на него раздражения из-за поведения Психа. Хотя бы потому, что Псих — он псих и есть. И подобная реакция, в принципе, не должна была так уж сильно удивить. Но всё же как это бесит!
Для того, чтобы найти нужного человека, Коту приходится дойти до самого окончания переулка. Который захламлён обёртками, пустыми бутылками, окурками и кто б знал, чем ещё. Кривой Эрр обнаруживается сидящим возле стены, в которую упирается переулок, и скалится. Наверное, это стоит считать приветственной улыбкой, но у Кота попросту не хватит воображения на подобное. Так что он чуть склоняет голову и опускается на асфальт, стараясь не задумываться над тем, получится ли после привести в порядок джинсы или нет. Всё же это уж точно не самая главная в его жизни проблема.
— Какие люди к нам! Сам Кот собственной персоной! — излишне театрально на взгляд Кота голосит Эрр. Голос у Эрра высокий и визгливый. И вызывает желание зажать уши. — Давненько тебя не было на наших улицах, дорогой. Что привело?
— Дела… — добавляя в голос мурлыкающих интонаций, сообщает Кот, заставляя тело расслабиться. — Исключительно дела.
— Как печально, — расстраивается почти натурально Эрр. И щерится в улыбке. Кот машинально считает, скольких зубов у того не хватает. С того момента, когда они виделись в последний раз, Кривой Эрр лишился ещё двух. Может, конечно, и больше, но из тех, что видны, недостаёт как раз-таки двух. — Не те ли это дела, из-за которых тебя уже вторую неделю ищут лигийцы?
Так они всё же ищут? Как… неприятно. Кот искренне надеялся, что пусть даже его присутствие и заметили, но не сумели вычислить, кто именно это был. А теперь… придётся быть в сто раз осторожнее. И уже сейчас начинать прикидывать, как именно он будет покидать это гостеприимное к некоторым место. А ещё — думать, как отвести от себя внимание. Или стоит скинуть эту проблемку на стерву? Или Психа… хотя нет. С последним бы лучше и вовсе свести общение до минимума, благо, он не так уж и часто появляется на острове. Впрочем, даже его редких появлений достаточно, чтобы основательно испортить настроение всем, кто имел несчастье с ним повстречаться. В лучшем случае.
— С чего ты решил, что ищут именно меня? Разве лигийцы уже и мой портрет развесили? — Если да, то всё вообще отвратительно. Впрочем, подобный исход всё же маловероятен. В то утро он свалил до того, как кто-либо успел рассмотреть его. А в остальном — не того уровня Кот личность, чтобы его морда была засвечена. В худшем для него случае у лигийцев есть слепок магии. А та… слишком общая, что отличает бет от прочих магов. Даже самых искусных.
— Обижаешь! Как можно не понять, кто именно отследил место встречи самого… — Эрр не произносит имя, но это и не нужно. Сам Кот его не станет произносить даже в мыслях, само собой. Но такая, пусть и несколько сомнительная, слава как-то даже греет.
— Не следил, — небрежно поясняет Кот. Промолчать, конечно, было бы выгоднее — как минимум, сплетни бы не поползли дальше, но Эрр слишком… барыга, чтобы не понимать, что в этом случае он попросту сдаст Кота с потрохами лигийцам. Увы. Так что приходится скидывать часть информации. — Просто оказался в нужном месте в нужное время.
Ну, либо в ненужном — тут уж как посмотреть, конечно.
— Так это правда, что Лига и полиция заключила контракт?! — подаётся вперёд Кривой Эрр так, что приходится призвать всю свою выдержку, чтобы не отшатнуться инстинктивно. Кот задумчиво скользит по перекошенному лицу Эрра, останавливается на покрытом бельмом глазу. И почему этот барыга ничего не сделает, чтобы вылечить слепоту? Деньги у него точно водятся.
Контракт… О каком вообще контракте может идти речь? Порой Кот просто не понимает, какими путями движутся мысли людей. Как, скажите, можно было из информации о встрече Уайта и правой руки босса Лиги сделать вывод, что они пошли на сделку?! Зная о позиции самого Уайта хотя бы… Да скорее «Светоч» примут с распростёртыми объятиями, чем Уайт станет о чём-то договариваться с лигийцами! Да или с любыми другими бандами осколка.
— Нет. Просто проясняли некоторые вопросы касательно смерти парочки журналистов, — качает головой Кот. Журналисты. Которые, как всё же изволил подтвердить Псих перед тем, как убедить стерву отправить Кота на это задание, и правда кое-что раскопали про «Светоч». Ну, а то, что до самих журналистов по итогу добрался именно Псих, и говорить не надо. Собственно, никто и не говорил. — Уайт, верно, желал, чтобы к их смерти приложили руку лигийцы, но те отказались брать ответственность за содеянное.
— Какая чушь! — вмешивается голос сбоку. Кот не вздрагивает. И не оборачивается. Пусть даже ему этого и хочется до чёртиков. — Лигийцы никогда не отказывались от сделанного.
— Из чего следует вывод, что к смерти журналистов они не имеют никакого отношения, разве нет? — невинно улыбнувшись, уточняет Кот. И только после этого чуть поднимает голову. Только для того, чтобы встретиться взглядом с тусклыми голубыми глазами то ли напарницы, то ли охранницы Эрра. Женщина дёргает уголком тонкого рта. — Но это всё, что я знаю. Кто конкретно виновен в их смерти… — «Не вашего ума дело» хочется добавить. Безумно хочется, но это явно не то, что стоит говорить, если надеешься сохранить подобие дружеского… ну, или делового… общения. — Впрочем, не стоит ли перейти к делу, Эрр?
Тот неохотно пожимает плечами и, дождавшись, когда его спутница займёт позицию, пресекающую возможность кому бы то ни было подобраться к ним ближе, чем на расстояние крика, вынимает из-за пазухи коробочку с ампулами. Кот не тянется к ней. Поскольку это не по правилам. Дожидается, пока Эрр — действующий нарочито медленно — откроет коробочку и пододвинет её к Коту.
По правде сказать, Коту глубоко отвратительны эти правила. Но вот только если им не следовать, от местных оборванцев не дождёшься ничего, кроме заточки в бок. И даже громкие имена вроде Лиги или «Светоча» на эту публику практически не производят впечатления. Ну, если только за ними не стоит личная сила, конечно. Но и в этом случае…
Кот бросает взгляд на коробку, отмечая, как поблёскивает стекло ампул в тусклом отсвете фонарей, которые здесь не гасят даже в разгар дня — слишком плотно смыкаются стены вверху, чтобы можно было надеяться на проникновение хотя бы лучика солнца. Двенадцать ампул, уложенных в два ряда, мирно дожидаются, когда попадут в руки Кота. Двенадцать ампул с препаратом, за который большинство банд осколка будут рвать друг другу глотки.
— Лучший товар, не сомневайся! — неверно истолковывает его взгляд Эрр. Неверно, потому что Кот и не думает сомневаться в такой мелочи. Разумеется, Кривой Эрр не станет рисковать репутацией и подсовывать некондицию. Без разницы — кому. Скорее он просто отдаст приказ убить, если ему что-то не понравится, но уж точно не станет опускаться до обмана такого толка. Но…
Впрочем, не его это дело. Кот совершенно точно не собирается выяснять, куда именно пойдёт эта дрянь. Хотя тут и выяснять-то особенно ничего не нужно. Учитывая… многое.
— Я абсолютно уверен в твоей честности, Эрр, — вздыхает Кот и запускает руку во внутренний карман куртки. Чтобы извлечь едва ли не копию шкатулки, продемонстрированной Эрром. Только содержимое там немного… иное. — Полагаю, этого достаточно, чтобы оплатить ваши усилия.
Кот полностью копирует ритуал Эрра. Точно так же открывая коробку и демонстрируя её содержимое. Эрр скользит по уложенным в такие же два ряда капсулам с розоватым порошком, который, как знает Кот, способен продлить жизнь отдельно взятого человека на… лет двенадцать. Если считать по количеству капсул в коробке. Коту абсолютно неинтересно, куда именно Эрр планирует девать этот порошок. Точно также, как не хочет знать, что стерва будет делать с ампулами. Вернее — тут-то всё понятно. Сначала модифицирует, от чего эта отрава станет в несколько раз мощнее, что по мнению тех, кто разбирается в фармакологии, невозможно. Потом — и в этом Кот ни капли не сомневается — вручит капсулы опять же ему и отправит… не стоит об этом. По крайней мере — сейчас. Всё равно это, во-первых, неизбежно, а во-вторых — немного отдалено по времени, чтобы грузить голову прямо тут.
Он и Эрр обмениваются кивками и одновременно забирают то, ради чего встретились.
После этого Кот поднимается на ноги и всё той же расслабленной походкой покидает переулок. Прикидывая при этом, как бы ему не пересечься с лигийцами. Которым лично он не сделал ровным счётом ничего. Ну, в самом деле! То, что он по чистой случайности присутствовал при одном интересном разговоре, не означает, что… Да ничего не означает! Только вот он сильно сомневается в том, что лигийцы вообще станут слушать его оправдания. Лично он бы точно не стал. Всё же лучшая гарантия того, что человек никому ничего не расскажет — смерть этого самого человека. И Кот абсолютно уверен в том, что лигийцы придерживаются этого же взгляда на жизнь.
Поэтому он сейчас краем глаза отслеживает колебания магии в той области, которую рядовые маги осколка не задействуют вообще никогда — большинство из них в принципе не в курсе того, что эта область может существовать! — выискивая яму. Конечно, использовать яму только для того, чтобы избежать столкновения с кем бы то ни было, не то, что можно было бы себе позволить — как-то это отдаёт кощунством, как бы странно для стороннего человека это ни звучало — но… Кот надеется, что стерва отнесётся к его действиям с пониманием. Всё же он сейчас делает это для того, чтобы доставить посылку по назначению!
И от этого, между прочим, зависит и то, будут ли к нему относиться более серьёзно, чем к мальчику на побегушках.
И, быть может, всё же начнут рассказывать немного больше о том, что происходит. Всё же не просто же так он прошёл полное посвящение?
Яма обнаруживается аккурат в тот момент, когда впереди появляются парочка лигийцев. Нет, разумеется, Кот ни капли не волнуется, что такие мелкие сошки, как эти двое, смогут даже опознать его — не то, что задержать — но всё же не стоит лишний раз дразнить удачу. Он сворачивает в проулок и вызывает ворота в нижний мир. Яма гасит всплеск магии.
***
Осколок. Воздух. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 11:46 по местному времени.
Лиза скользит взглядом по бесконечным наградам, грамотам и дипломам, которыми увешаны стены, и никак не может сосредоточиться на том, что говорят люди, которые привезли её и Никиту сюда. Мысли упорно снова и снова возвращаются к тому, что произошло несколько — Лиза сейчас не может сказать, сколько конкретно прошло времени с тех пор, как они узнали, потому что время как будто бы слилось в одно нескончаемое мгновение — дней тому назад. К тому, что мамы и папы у них с Никитой больше нет.
Она уже устала плакать — слёз попросту больше нет. Но от этого не становится ни легче, ни понятнее. Что теперь делать? Как… как вернуться домой и знать, что…
Она теснее прижимается к брату, который за всё то время, что они находятся в этом кабинете, даже не пошевелился.
Никита не плакал. Вообще. Просто перестал говорить. И Лиза сходит с ума от молчания. Потому что сама она не решается с ним заговорить. Потому что страшно. Потому что она понятия не имеет, что вообще можно сказать.
Всё это время… как в тумане. Лиза некстати вспоминает похожее выражение в какой-то из прочитанных незадолго до того, как… как это случилось… книжке с глупым романтическим сюжетом и поджимает губы. Слишком неуместно это становится, если пытаться облечь ощущений в слова. Глупо и ни капли не отражает реальность. Как будто бы вообще существуют слова, способные передать то, как ощущает себя человек, потерявший родных.
Лиза чувствует, как горло перехватывает рыданиями, и заставляет себя попытаться думать хоть о чём-то ещё.
Соседка, которая и привезла их двоих сюда, сказала, что родителей убили. Она не стала вдаваться в подробности, и Лиза понятия не имеет, что именно с ними произошло, если маму и папу хоронили в закрытых гробах. Если не позволили даже толком попрощаться — перед глазами встаёт пустое кладбище, где теперь стоит один на двоих временный памятник — соседка сказала, что сделает всё, как надо чуть позже. Что-то она ещё говорила про то, что земля на кладбище подорожала просто неприлично… почему-то это врезалось в память так, что никак не получается сейчас выкинуть. Но мысли крутятся около самого произошедшего. Лиза никак не может понять, кому могло понадобиться убивать их с Никитой родителей. Вернее… Нет. Она понимает, что папа и мама своими расследованиями сделали жизнь многих злодеев в городе тяжелее. Многие благодаря этому отправились за решётку, если и вовсе не распрощались с жизнью. Но… но она никогда не могла даже представить, что кто-то из этих людей может пожелать убить… Хотя, наверное, надо было задуматься.
Всё же их журналистские расследования испортили жизнь многим — папа всегда с гордостью говорил, что его работа не даёт злу этого города чувствовать себя полностью безнаказанным. Неужели… Но кто?
— И всё же. Неужели нет никакой возможности оставить детей в их доме? — врывается в размышления раздражённый голос тёти Нины. Соседки, которая взялась помогать им после… после всего. Она организовала похороны, помогла с поминками. И сейчас занимается тем, как Лиза и Никита будут жить дальше. Хотя Лизе откровенно наплевать на то, как именно они будут жить. Просто хочет, чтобы их, наконец, оставили в покое и позволили… — Они уже почти достигли первого совершеннолетия, и я…
— Почти, — уточняет хозяин кабинета. Лиза окидывает его быстрым взглядом, но зацепиться в его внешности совершенно не за что. Абсолютно блёклый человек. И голос у него такой же бесцветный. Рыба. Бесцветная и бессмысленная рыба. — Кто, скажите, будет следить за тем, чтобы дети сумели адаптироваться в жизни? Вы ведь знаете, что именно после первого совершеннолетия начинает в полной мере раскрываться магия? В их окружении есть люди, способные сдержать её, если всплеск пойдёт слишком сильным? И это я сейчас опускаю факт того, насколько они травмированы случившимся. Вы ведь не думаете, что подобное пройдёт бесследно? Вы можете спрогнозировать, как факт смерти родителей скажется на магии?
— Согласно заключениям врачей эти дети неспособны к магии, — возражает тётя Нина, потрясая пачкой документов. Лиза думает, что в первый раз в жизни, наверное, аргумент про отсутствие магических способностей является плюсом. Обычно это всегда подавалось как недостаток. Но неужели и в владении магией есть что-то, что может быть плохим?
— У многих выдающихся магов нашего города… да и не только его… в детстве наблюдалось полное отсутствие способностей, — всё тем же ровным тоном замечает мужчина. Лиза против воли вспоминает биографии некоторых таких личностей. И тут же заставляет себя хоть как-то сосредоточиться на разговоре. Потому что мысль неуместная. Особенно в тех обстоятельствах, в которых они с Никитой сейчас. Ну, нельзя же, потеряв самых близких людей, предаваться размышлениям о чём-то настолько незначительном, как чужие способности к магии! — И только благодаря сильному стрессу спящие способности проявились. Вы же не станете отрицать, что ситуация, в которой оказались эти дети, в достаточной степени стрессовая?
— И именно поэтому вы рекомендуете усилить стресс и отправить их туда, где до них никому не будет дела? — тут же возражает тётя Нина, вскидывая голову. Лиза отстранённо отмечает, как тщательно завитые кудри медного оттенка покачиваются в такт движениям. И думает, что этот цвет не очень подходит тёте Нине… — И я лично оплачу им посещение психолога, если этого потребует ситуация.
Отправить? Лиза выпрямляется и изо всех сил стискивает руку брата. Тот чуть заметно вздрагивает, но более никак не реагирует. Ни на сказанное, ни на саму Лизу. Зачем им с Никитой куда-то ехать? У них есть дом и…
— Туда, где есть грамотные специалисты, которые в случае возникновения нестандартной ситуации смогут правильно действовать, чтобы свести негатив к минимуму, — отрезает хозяин кабинета, перекладывая какой-то бланк из одной папки в другую. По мнению Лизы — совершенно ненужное действие, которое призвано показать, что мужчина занят делом в то время, как его пытаются отвлечь по пустякам. — Кроме того, насколько мне известно, вы сильно стеснены в средствах. Не говоря уже о том, что двухкомнатная квартира, в которой вы проживаете с мужем, его родителями и четырьмя детьми, явно не подходящее место, чтобы разместить там ещё двоих детей, которые, как вы сам заметили, же на пороге первого совершеннолетия.
— У них есть собственный дом… — начинает тётя Нина.
— Уже нет, — перебивает тётю Нину мужчина. — Вам известно, что у покойных Ковалёвых были миллионные долги? Квартира и большая часть имущества после завершения процесса отойдёт банку в счёт погашения оных.
— Вы хотите сказать, что эти дети буквально сейчас оказались на улице? — Тётя Нина привстаёт со стула, прижимает руку к груди и смотрит на мужчину с выражением ужаса. Только вот почему-то Лизе кажется, что ужас не совсем имеет отношение именно к ним с Никитой. Как будто бы есть что-то ещё, что… — Как вы можете…
— Только не устраивайте, пожалуйста, тут сцен, — впервые выказывает какие-то эмоции мужчина. Как будто бы его раздражает сейчас поведение тёти Нины. — Я — не более, чем чиновник. И выполняю свои обязанности. Не более того. Итак. Елизавета Андреевна Ковалёва и Никита Андреевич Ковалёв должны не позднее, чем через пять суток, начиная с сегодняшнего дня, прибыть в Дом Листьев для дальнейшего в нём проживания до момента, когда им исполнится двадцать лет. Машину выделит служба по работе с сиротами. Советую не затягивать со сборами и не пытаться повлиять на решение сценами, взятками или любыми иными способами.
С этими словами мужчина в первый раз за всё то время, что они с Никитой находятся здесь, смотрит на них в упор. И Лизе дико хочется поёжиться под этим взглядом. Настолько неприятно это ощущение. И в самом деле рыба. Лиза потерянно смотрит на тётю Нину, но та отводит взгляд. И Лиза не имеет ни малейшего понятия, что теперь делать.
Она только и может, что медленно кивнуть и позволить тёте Нине увести себя и Никиту прочь из кабинета. И всю дорогу до железа они молчат. Хотя тётя Нина ворчит себе под нос про ворюг, которые позарились на имущество детей, про бездушных чиновников, которым плевать, что дети остались без крыши над головой, и всё в том же духе. А Лиза никак не может найти в себе силы сказать ей, что слушать это неприятно. она просто покрепче сжимает ладонь Никиты и считает до ста и обратно всё то время, пока за ними не закрывается дверь квартиры. Которая в скором времени перестанет принадлежать им. И только после этого она рискует отпустить Никиту. Который моментально оседает возле двери, скручиваясь в комок. Не плачет, нет. Просто сидит, уткнувшись лицом в колени, и тихонечко дышит.
Лиза некоторое время смотрит на него, а потом уходит в комнату. Не хочется вообще думать, но надо решить, что можно забрать с собой в Дом Листьев, про который до сих пор она слышала только в страшных историях, которые рассказывали одноклассницы. Вряд ли получится забрать много. Особенно, если учесть, что по словам того чиновника, большую часть имущества также заберут за долги. Но… наверное, можно взять хотя бы любимую картину мамы и личные блокноты папы? И съёмники, разумеется. С ключом входа от комнаты, которую папа там создал с нуля — Лиза вспоминает, как он с гордостью об этом рассказывал и обещал, что как только им с Никитой поставят татуировки, он лично покажет, что там и как.
Лиза укладывает съёмники, которые с некоторым удивлением обнаруживает в тайнике — в их с Никитой тайнике, про который, как им казалось, никто не знает — на дно своей сумки. Замирает, прикусив губу, а потом разделяет съёмники, положив папин в сумку Никиты. Она выглядывает из-за наполовину закрывшейся двери — подпорка валяется посередине комнаты, и Лиза понятия не имеет, кто и когда её туда запнул — и несколько минут смотрит на так и не пошевелившегося до сих пор брата. Надо бы… Лиза вздыхает, подходя к шкафу.
Вряд ли за долги отберут их одежду, но оставлять её тут? У кого? У тёти Нины? Уж лучше забрать с собой. Лиза снимает юбки и платья с вешалок, аккуратно укладывая в сумку. Потом надо собрать вещи Никиты и… Забрать хотя бы несколько вещей родителей. Лиза слышала, как тётя Нина договаривалась с соседями — кому какие вещи из тех, что не изымут в качестве уплаты долгов, про которые Лиза только сегодня узнала… хотя она не может сказать, что таковых и правда не могло быть потому, что папа и мама вряд ли бы стали им рассказывать… какие вещи кто сможет себе забрать. Кажется, семья из квартиры в доме напротив решила забрать кофейный сервиз, а тётя Нина размышляла о том, впишется ли в её квартиру комод, который папа сначала нашёл на улице, а потом в течение года вместе с Никитой реставрировал, когда у него было свободное время…
Лиза не может сказать, что ей прям жалко именно вещей, но то, какая с ними связана память, заставляет закусывать губу в попытках не разреветься от обиды. И это при том, что она вообще не может уже выдавить из себя ни слезинки. Она выгребает из комода футболки, укладывая их во вторую сумку, куда позже думает докинуть косметику, несколько бумажных книг и прочую мелочь, а потом и отправляется в комнату Никиты, чтобы… может, всё же стоит попробовать растормошить его? Ну, хотя бы, чтоб заставить поесть — Никита за последнюю неделю хорошо, если воду пил. Только вот Лиза понятия не имеет, как убедить его, что голодовкой он ничего не добьётся.
В коридоре тихо. Настолько, что кажется, будто бы там и нет никого. Хотя Лиза знает, что это не так — для того, чтобы знать, где находится Никита, ей не нужно его видеть. Достаточно и чувствовать. Конечно, это не имеет ни малейшего отношения к магии — не просто же так комиссия выдала вердикт, что они двое к оной неспособны — но… наверное, эта та самая связь близнецов, про которую с таким восторгом некоторые её подружки… уже бывшие подружки, потому что ни одна из них даже короткого сообщения через съёмник не кинула… говорили. Лиза вздыхает, бросая взгляд на почти собранную сумку брата, и отправляется в комнату родителей.
Она понятия не имеет, что можно забрать, кроме украшений, которые Лиза уж точно не собирается отдавать тем, кто там взымает долги, и парочки совсем уж личных вещей. Лиза обходит комнату, в которой по-прежнему на пуфике рядом с зеркальным столиком мамы лежит её любимая домашняя розовая кофта, а на кровати, заправленной небрежно — мама торопилась на встречу, после которой уже только скинула сообщение, что они с папой задержатся, и Лизе с Никитой придётся поужинать в одиночестве — валяются несколько игрушек, которые мама покупала при любой возможности. Ещё рад игрушек занимает угол комнаты: огромный белый мишка, на ногах которого в рядочек выстроились разного размера и цвета совы, а на голове примостился чёрный пушистый вязаный котик.
Кому передадут эти игрушки?!
Лиза забирается с ногами на кровать родителей, сталкивает в сторону подушку и с силой прижимает к груди плюшевую акулу с залихватской улыбкой. Утыкается в неё лицом и тихо воет, чтобы не услышат Никита.
Потому что ему совершенно точно не нужно это слышать.
***
Осколок. Район Дна. Дом Листьев. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 13:17 по местному времени.
Алёна замирает на остановке, где её высадила Милли — наотрез отказавшаяся ехать дальше, отговорившись какими-то срочными заказами — и, не сходя с места, пытается рассмотреть, что там находится по другую сторону узкого перешейка, который соединяет почти остров с остальным городом. Видно плохо из-за стены леса, надёжно скрывающей всё, что только можно. Да и расстояние не сказать чтоб сильно маленькое. С полкилометра, наверное.
Алёна щурится. И думает, что ещё не поздно свалить отсюда куда подальше. Найти другое место — не настолько оторванное от остального города. Только вот проку с этого точно не будет, ведь так? Да и пообещала она уже Милли, что поищет этот её артефакт. Который, конечно, явно безумно полезный, но сама Алёна пока не в состоянии придумать, как именно можно его использовать. Учитывая, что достоверных сведений о его возможностях она не имеет. Разве что продать…
Она подхватывает сумку, которую ранее кинула на скамейку остановки, и под стук каблуков подаренных Милли туфель — ношеных, конечно, но уж точно не Алёне сейчас обращать на такое внимание — спускается к пропускному пункту.
По словам Милли раньше пункт был только один — на другой стороне этого перешейка. Но теперь, после того, как не так давно здесь сначала пропали, а потом были найдены мёртвыми несколько подопечных Дома, охрану усилили. Что, спрашивается, мешало администрации Дома сделать это раньше Алёна не имеет понятия. Впрочем, если вспомнить, как обстояли дела с охраной в её родном детдоме, то тут всё ещё не так уж и плохо. По крайней мере она вообще есть.
Хотя Алёна в принципе не понимает, почему в таком месте, как осколок вообще кто-то заморачивается охраной и прочим. Учитывая, что их всех и так охраняют снаружи. Или среди местных доверия ноль? Хотя… Алёна ещё не до конца разобралась в том, что вообще из себя представляет этот город. Она встряхивает головой, от чего падает ободок, и волосы тут же принимаются лезть в глаза. Приходится потратить время на то, чтобы хоть как-то привести причёску в порядок. Получается не очень, и Алёна думает, что, быть может, имеет смысл отрастить волосы подлиннее, чтобы хотя бы собирать их в хвост.
На пропускном пункте её осматривают так, что Алёна ощущает, как будто бы её сейчас просканировали до самых костей скелета. Она давит желание передёрнуть плечами и морщится от появившегося от таких настойчивых взглядов зуда. Эх, если бы эти охранники смотрели на неё так с целью познакомиться! Так ведь нет же… даже самооценка как-то падать начинает.
Дорогу до второго пропускного пункта она преодолевает, до предела сдвинув лопатки и ставя ноги по струночке, как лучшая из моделей на подиуме.
Чтобы эти, на пропуске, знали, шанс познакомиться с какой красоткой навсегда потеряли!
И только оказавшись на территории островка, Алёна выдыхает. Не то, чтобы она надеялась, что теперь её не рассматривают — разумеется, думать так было бы верхом глупости с её стороны — но по крайней мере теперь она не ощущает эти взгляды всей кожей. Хотя, вероятно, это-то как раз-таки и плохо. Потому что теперь она не знает, кто и насколько пристально за ней смотрит. Впрочем, вряд ли с ней сделают что-то плохое. По крайней мере — не сразу… Да, это безусловно утешает.
Алёна бодро шагает по укатанной до каменного состояния земле, даже не пытаясь представить себе, во что тут превращается дорога во время дождей и осенней распутицы — а то, что смена времён года тут более-менее схожа с земной, Алёна уже успела выяснить. Надо полагать, грязь тут такая в это время, что… Что ж. Остаётся надеяться, что лично ей не придётся гулять по подобной красоте. Всё же она ведь уборщицей планирует устроиться, а не дворником, так?
Хотя, учитывая, что дети… ну, не совсем дети, но… а как вообще стоит называть сирот, которые дожидаются своего второго совершеннолетия, которое наступает, если Алёна правильно помнит, в двадцать два года?.. Ох, наверное, это всё же не так уж и важно. Важно то, что эти самые вчерашние подростки явно не будут сильно заморачиваться и начнут разносить осеннюю грязь по всем помещениям. А ей, между прочим, явно придётся всё это мыть! Хорошо, если не только ей… Ну, не может же на весь этот Лиственный Дом, который — Алёна смотрела — представляет из себя комплекс из пяти зданий плюс подсобные постройки, быть только одна уборщица? Ведь так?
Впрочем, плевать на грязь до того момента, пока она не встретится с ней лично. То есть, уже скоро… но всё же ещё не теперь. Так что сейчас лучше посмотреть на то, что вокруг. Алёна вертит головой, даже восхищаясь красотой золотой осени в отдельно взятом лесу. Всё же с этой жизнью, которая взрослая и самостоятельная, она так давно не была нигде дальше ближайшего скверика возле дома. Даже с бывшим… Алёна зло выдыхает, думая, что стоит перестать поминать его к месту и не к месту. Два месяца прошло с их последней встречи, если не больше. Пора бы и вычеркнуть его из памяти. Алёна тянет за молнию, распахивая кожаную куртку, в которой по такому времени всё же слишком жарко. И вертит головой, стараясь отвлечься на красоту вокруг. Не сказать, чтобы осень была хоть когда-то её любимым временем года — Марине всегда была больше по душе весна — но то, что оттенки золота и красного, перетекающие друг в друга, прекрасны, она признаёт. Как и то, что место вполне достойно того, чтобы быть запечатлённым на полотне. Жаль, конечно, что сама она не умеет рисовать.
Стена Дома Листьев появляется внезапно. Алёна едва не спотыкается, когда понимает, что в любовании природой и попытках отвлечься от неприятных воспоминаний так далеко ушла в мысли, что перестала обращать внимание на что-либо вокруг. Она останавливается и некоторое время смотрит на серую стену, пытаясь понять, вписывается она в пейзаж или нет. Но так ничего и не решает по итогу. Ну, не дано ей, как Дане, воспринимать мир… художественно.
Потом ещё раз окидывает стену взглядом. На этот раз прикидывая, откуда потом стоит начинать искать артефакт.
Глупо. Алёна усмехается и качает головой, отчего ободок соскальзывает с волос. Приходится сначала с шипением выпутывать его из прядей, а потом надевать обратно. Глупо. И ободок, и попытка что-то там определить, не зная, что вообще встретит её внутри.
А внутри Дом Листьев до боли напоминает родной детдом. Те же корпуса — серые, невзрачные. Причём ощущение серости не проходи даже при том, что на стенах висят картины, и, в принципе, всё даже уютно. Но всё равно даже бежевые стены и ковры на полу не меняют восприятия. Впрочем, к этому Алёна уже немного подготовилась ещё во время изучения всего, что смогла найти, готовясь к поездке. К серости, в смысле. Но вот ощущение ненужности, висящее над детьми… в смысле — над почти уже взрослыми, конечно — заставляет ёжиться. И приходится прикладывать усилия, чтобы не сгорбиться… Она заставляет себя переключиться на другое. Например, попытаться всё же осознать это самое двухступенчатое совершеннолетие, которое ещё не до конца понятно. Почему тех, кто достиг восемнадцати лет, всё ещё нельзя считать полностью совершеннолетними? Причём, как альф с омегами, с которыми всё более-менее понятно — там дело в созревании и прочей репродуктивной фигне, в которой Алёне ввиду того, что она не имеет к ним ни малейшего отношения и вряд ли когда-либо будет, совершенно не хочется разбираться — то за что страдают беты понять сложно. Им-то не нужно учиться держать себя в руках, когда рядом кто-то не может удержать феромоны под контролем! За компанию, что ли? Чтобы никому обидно не было? Алёна качает головой и обращается к первому попавшемуся охраннику с просьбой проводить её к директору. Тот корчит такую рожу, что сразу становится понятно, что он думает о просьбе, о самой Алёне и, вероятно, о директоре, но всё же сопровождает её до одного из зданий, заводит внутрь, и махнув рукой в сторону дальнего конца коридора, испаряется раньше, чем Алёна успевает его хотя бы поблагодарить.
Разговор с директором производит впечатление… просто производит впечатление. Не самое хорошее, если говорить честно. Потому что Алёне кажется, что директор этого заведения является братом тому охраннику если не по крови, то уж точно по духу! Он отделался от Алёны после пары дежурных фраз, предпочтя сбагрить её на руки завхоза и пожелал приятной работы в их дружном коллективе.
Блеск!
На ум приходит анекдот про склоченный коллектив. И Алёна только надеется, что если это даже и окажется правдой, то её разборки и местные интриги обойдут стороной. Ну, не готова она тратить нервы на подобное. И вообще — какое кому дело до того, чью сторону может принять простая уборщица? Хорошо, если так.
Но всё же такое пренебрежение со стороны директора к своим подчинённым вызывает вопросы.
Впрочем… если учесть, что непосредственной начальницей Алёны теперь является именно завхоз, то определённая доля здравого смысла в этом точно была. Наверное. Во всяком случае Алёне хочется так думать. А то разочаровываться в новом начальстве прямо с порога как-то было бы слишком.
Алёна следует за низенькой женщиной с лицом, всему миру сообщающем об усталости — одни круги под блёклыми глазами чего стоят! — и старается вслушиваться в то, что она говорит.
А говорит госпожа Маргарет Грин коротко, отрывисто… неприятно. Но исключительно по делу. Что Алёну вполне устраивает. Потому что к задушевным разговорам она совершенно точно не готова. И из-за нежелания, чтобы в её личную жизнь влезали посторонние, и из-за недостаточного всё ещё словарного запаса. Последнее даже важнее.
Так что она кивает на каждое слово, падающее приказом ей на плечи, и старается запомнить важную информацию. Подсобка с тряпками, мётлами и прочими орудиями труда, склад с чистым бельём, котельная, прачечная… Склад продуктовый, к которому почему-то Алёна теперь тоже имеет некоторое отношение. Хотя, кажется, поддержанием чистоты на кухне занимается совершенно отдельная девушка, и именно Алёна не должна с этим соприкасаться. Впрочем, ничего удивительного — Алёна за то немногое время, что успела проработать на Земле, успела уяснить, что ни один работодатель не станет указывать все тонкости работы. А то рискует ни в жизнь не дождаться ни одного желающего на него поработать. Так что… Можно порадоваться и тому, что помимо неё тут ещё штук пять уборщиц. И то прекрасно.
— Так что? Вам всё понятно? — врывается в её мысли голос Маргарет, остановившейся в дверях комнаты, которая теперь будет принадлежать Алёне. Алёна вздрагивает и торопливо кивает. Они сейчас стоят рядом с дверью комнаты, которую Алёна будет отныне занимать всё то время, что проведёт здесь в качестве уборщицы. И это, надо признать, гораздо большее, чем можно было себе представить. Потому что — собственная комната, которую не надо делить с другими коллегами… это просто счастье! Пусть даже она на первом этаже, а от окна даже сейчас, в самом начале осени, ощутимо тянет холодом… надо будет потом что-то с этим сделать, кстати… Пусть даже душевая тут и одна на всех. Но это как раз и мелочи. — Если не секрет — почему вы решили работать у нас?
— Потому что… — Алёна жмурится, пытаясь сообразить, насколько откровенной можно быть сейчас. Если она хочет расположить к себе начальство — а от этого зависит, между прочим, то, насколько комфортно ей будет тут находиться — надо постараться создать образ… Только вот какой конкретно? Некоторым начальникам нравится, когда подчинённые заглядывают к ним в рот и исполняют любые прихоти. А другим — самостоятельные. А есть ещё… много кто. И вот к какому типу относится Маргарет Грин? Как же жаль, что Милли и её знакомый, личность которого так и осталась для Алёны нераскрытой, не предоставили инфу на тех, с кем Алёне придётся контактировать! — Потому что в силу обстоятельств… — Алёна запинается, с трудом подбирая слова. И только теперь понимает, насколько Милли была права, говоря, что ни на что, кроме этой работы она пока что не способна. Что ж. Надо постараться и изменить это. — В силу обстоятельств сейчас это единственное, что я могу делать. Мне бы, конечно, хотелось более… эм… престижную работу, но я понимаю, что до этого момента мне надо подтянуть знания по многим областям… во многих областях.
Она не знает, получилось ли у неё сейчас быть убедительной, но Маргарет Грин кивает и уходит, оставляя Алёну наедине с собой.
Алёна закрывает дверь комнатушки, отметив, что тут и правда есть всё, что может понадобиться… если не ожидать роскоши, разумеется. Кровать, шкаф, пара полок. Зеркало, стол и стул. Прекрасно. Это даже больше, чем было в её квартирке, полученной после выпуска из детдома. И которая теперь принадлежит этому ублюдку… Алёна развешивает одежду в шкафу, переодевается в более свободные штаны и футболку и подходит к окну. И принимается осматривать его. Надо выяснить, откуда именно тянет… А о том, где именно искать артефакт, так зачем-то нужный Милли, она сейчас думать не хочет. Всё равно до тех пор, пока не будет составлен хотя бы начерно план Дома, пытаться что-то в нём найти не имеет смысла.
Алёна опускается на скрипнувшую кровать и прикрывает глаза, заставляя себя поверить в то, что она тут не просто уборщица, а агент под прикрытием, ищущий… Алёна громко фыркает и качает головой от нелепости этого образа.
Осколок. Район дно. Дом Листьев. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 11:16 по местному времени.
На острове, где расположен Дом Листьев, Эдгар не бывал ни разу за всю свою жизнь. Что, впрочем, и понятно — до семнадцати лет он жил в Старом городе, откуда, конечно, выезжал, если была необходимость, но старый лидер «Светоча» ни разу не отправлял его именно в дно, а потом… сначала психушка, потом двоюродный дед, решивший взять на себя его реабилитацию, попытка как-то обустроить собственную жизнь, потом… Так что не до посещения достопримечательностей как-то было. В особенности таких, как этот остров, про который страшных историй ходит немногим больше, чем достаточно. Собственно говоря, Эдгар и теперь бы предпочёл быть дома. Может, спуститься в бар, что находится в подвале дома, и познакомиться с парочкой девчонок, которые не имеют ничего против секса без обязательств. Ну, либо можно было бы попробовать покатить к Ольге… с закономерным, увы, результатом. Но уж точно не тащится едва ли не на другой конец города в приют для ожидающих второго совершеннолетия. Потому что Эдгар сильно сомневается, что тут можно увидеть хоть что-то хорошее. Даже если бы не было этой истории с пропавшими и погибшими подростками.
Эдгар замирает на середине перешейка, соединяющего остров и остальной город, ощущая, как его накрывает.
Это… похоже вязкое облако, которое окутывает с головой, не давая сделать ни вдоха. Эдгар встряхивает головой, пытаясь прогнать ощущение, после которого гарантировано придёт боль. Он медленно поднимает руку, взъерошивая волосы. Идти дальше не хочется совершенно. Это… как будто бы нырнуть в чан с киселём, в котором плавают трупы в разных стадиях разложения. К горлу подкатывает тошнота, которая только усиливается, когда вместе с вязкостью воздуха накатывает лёгкий гнилостный запах и тонкий разноголосый шёпот, вливающийся в уши. Хочется поддаться слабости и прижать к ушам ладони. А потом развернуться и бежать отсюда так быстро, как это только возможно.
Вот сейчас самое время повернуть назад, связаться с той отвратительной дамой и сообщить ей, что отказывается от дела, и… Ага. И задаток, половина которого уже пущена в дело, отдать. Глупости, конечно. Никогда он себе подобного не позволит. И не потому, что придётся расставаться с деньгами и дать знать коллегам по ремеслу, что он позволил себе слабость, что автоматически сдвигает его с нынешнего места если не во главе их компании, то близко к оному. Вовсе нет. Но Эдгар вполне обосновано опасается, что с его-то репутацией подобная выходка — учитывая вмешательство Ольги, которое не могло не привлечь к себе внимания со стороны определённых структур — может обернуться заключением. В лучшем случае. Всё же город очень плохо забывает прошлое своих жителей. И крайне суров к тем, кто осмелился попасться. Так что в любом случае придётся идти теперь до конца. Каким бы он ни был.
Только вот… Как выдержать тут хотя бы один час?
Эдгар заставляет себя идти в прежнем темпе — не ускоряя и не замедляя шага — но с каждой секундой кожей, кровью и костями ощущает, как его всё сильнее опутывает липкий склизкий кокон, сдавливающий голову. Кажется, что теперь в уши и глаза вливается мерзкая жижа. Холодная, как кровь мертвеца.
Давно он не ощущал этого.
Семнадцать лет.
Правда, тогда сила города воспринималась немного… иначе. Хотя с тех пор он ни разу и не были в Старом городе. Собственно, после зачистки, устроенной властями, в Старом городе не был ни один человек. Наверное. Потому что если воспринимать то, что он видел в снах не так давно, нашлись смельчаки из числа старых соратников мёртвого ныне лидера, сумевших пробраться через все кордоны и не побоявшихся силы того места. Хотя — им ли, взращенным на этой отраве, её бояться?
Но тогда почему сам Эдгар не в состоянии воспринимать это хоть как-то нормально? Ведь он из числа тех, кто впитывал это с рождения! Так отчего…
Эдгар вздыхает, пытаясь примириться с мыслью, что теперь до того момента, пока он не выполнит заказ, ему придётся как-то сосуществовать с… этим. А ведь даже капли силы, которая, разумеется, неоднородна и имеет немного разную природу, но так или иначе созвучна с той, что берёт исток в Старом городе… даже капли этой силы, что в любом случае проникают в воздух в во всём городе, вызывают такие кошмары, от которых Эдгар по несколько часов — в лучшем случае — приходит в себя. Это не говоря про более позитивные с точки зрения сути города картинки. Вроде того сна с новым хозяином «Светоча»… если, конечно, сон был правдив. В чём Эдгар почти и не сомневается.
Правда, при этом он так до конца и не может ответить самому себе, почему не предпринял хоть что-то. Ведь… ведь любой добропорядочный горожанин — пусть даже к жителям Осколка подобное определение в принципе не применимо — должен был бы сообщить о любых движениях в отношении «Светоча». Ведь никто же не хочет возрождения этого кошмара, не правда ли?
Ведь именно так должен мыслить любой обыватель?
Да. Именно так.
Только вот Эдгар, как ни противно это ему признавать, с трудом может отнести себя к обывателям. И к добропорядочным. Пусть даже он и не мечтает о возрождении «Светоча»… конечно, нет. Но сдавать бывших соратников, даже если он половину из них терпеть не может, Эдгар не станет. Пусть, если им угодно, стражи порядка города сами напрягаются.
По крайней мере до тех пор, пока бывшие друзья не перейдут черту.
Эдгар перешагивает через явно не так давно упавшую ветку, и думает, что очень повезло всем — в особенности администрации Лиственного — что в тот момент, когда она упала, мимо не проходил никто. В противном случае могло бы быть… весело. В лучшем для всех случае — ушибы. Про худший можно не думать. Эдгар усмехается. Местным и событий конца лета должно было хватить…
А можно ли считать пересечением черты тот сон? Ведь новый хозяин и… Змея — Эдгар и в мыслях сейчас не хочет называть имени третьего из увиденных им тогда людей, чтобы не призвать его сюда ненароком, пусть даже слухи о подобных способностях в его отношении и были всего лишь слухами — явно занимаются не тем, что… та груда трупов в зале слишком красноречиво говорит о их роде занятий. Но… Но как вообще можно сослаться на сон?! Учитывая его тесное общение с психиатрами и не один год, проведённый в не самом весёлом заведении города. Можно подумать, его словам прямо так и поверят. Даже если наплевать на психический статус — кто поверит бывшему преступнику? Пусть тот и исправился, как говорят, и оказывает — не бесплатную, разумеется — помощь правосудию. Нет уж. Так рисковать своей репутацией, которая и без того далека от идеальной, Эдгар не собирается.
Он пересекает овраг, чуть даже жалея, что сошёл с дороги, чтобы проветрить голову и хоть немного сжиться с тем, в чём придётся теперь существовать, и замирает посредине просеки, прислушиваясь к собственным ощущениям.
Сейчас чувство присутствия силы города, которая тут смешивается с собственной аномалией, немного стихло. То ли она решила отступить, поприветствовав, то ли сам Эдгар всё же сумел хоть чуточку адаптироваться к давно уже забытому ощущению. Но как бы это ни было, сейчас дышится легче, чем в тот момент, когда он пересекал перешеек.
Быть может, у него получится прожить тут некоторое время и не сойти с ума?
Эдгар усмехается и, прикинув, в какую, собственно говоря, сторону ему нужно идти, прибавляет шаг. И через минут десять останавливается около стены, отгораживающей Лиственный от остального острова… Надо полагать, подростки, вынужденные тут жить, регулярно сбегают. Как минимум — за стены. Но вряд ли им удаётся покинуть сам остров, конечно. Особенно после недавнего события, в результате которого дирекция спешно усилила охрану, благодаря чему, собственно говоря, Эдгару и удалось — при помощи Ольги, перед которой он в вечном долгу — законно остаться не территории Дома.
Он приглаживает растрепавшиеся от прогулки по осеннему лесочку волосы, одёргивает слишком тёплую для начала осени куртку и небрежно стучит в ворота.
Сначала приоткрывается окошко в будочке, встроенной в стену, сбоку, и его неспешно рассматривают. Эдгар размеренно дышит, всем своим видом показывая, что его ни капли это не беспокоит. Да и в самом деле — не беспокоит. Гораздо больше портит настроение прикосновение к сознанию силы города, вроде бы немного отступившей, но явно считающей своим долгом напоминать о себе такими вот поглаживаниями сознания. От которых к горлу подступает тошнота. Спустя минуту или около того окошко закрывается с громким скрипом. После чего ворота медленно едут в разные стороны. Эдгар выжидает, когда между створками расстояние станет не меньше метра, и только потом расслабленной походкой пересекает границу. В памяти всплывает то, как за любую попытку сорваться с места прежде, чем будет позволено, в Старом городе следовал разряд боли. И хорошо, если наблюдающим был кто-то более-менее снисходительный, воздействующий исключительно на нервные окончания. В противном случае в довесок к боли можно было получить ещё и рассечённую спину, к примеру.
— Кто и зачем? — вырывает его из воспоминаний голос сбоку.
— Эдгар Стоун. Соискатель на вакансию охранник, — максимально вежливым тоном отвечает он, останавливаясь так, чтобы ворота могли закрыться ровно в десяти сантиметрах за его спиной. Ох, это тоже прививалось в Старом городе. И до сих пор Эдгар считал, что годы реабилитации вытравили из него привычки и память. Зря, само собой. Стоило только оказаться в непосредственном контакте с проклятой силой города, как всё вернулось. Будто бы и не было семнадцати лет вдали. — Вы назначили собеседование на сегодня. Я прибыл так быстро, как только мог.
— И именно поэтому ты шлялся по лесу добрых сорок минут? — с изрядной долей ехидства уточняет… начальник. Эдгар уже ни капли не сомневается в том, что его приняли. Тон, пусть даже его временный босс и явно старается выглядеть сурово, выдаёт с головой. И послевкусие от слов, оседающее на языке. Оно сообщает ту часть информации, которую господин Уоррен не считает нужным разглашать. Но которая необходима Эдгару, чтобы правильно выстроить сейчас диалог.
Всё же после того, как их обучали в «Светоче», подобные вещи как на ладони. И даже не нужно прибегать к чему-то вроде прямого считывания памяти — Эдгар чуть сжимает пальцы левой руки в кулак, чувствуя, как поскрипывает кожа перчаток.
— Я всю жизнь провёл в воздухе, — поясняет Эдгар, опуская годы, что прошли в Старом городе. Потому что собеседник вряд ли оценит. Эдгар бы на его месте точно не оценил. — И мне не довелось ни разу побывать на природе. Так что не смог противиться…
Фраза, которую, впрочем, Эдгар не планировал завершать, обрывается смешком начальника. И Эдгар расслабляется окончательно.
И уже не особенно фиксируется на том, что происходит дальше. Только отмечает краем сознания, где ему придётся некоторое время теперь жить, какой участок острова ему придётся охранять и прочие мелочи.
В выделенную ему комнату — отдельную, что приятно удивляет, ведь настраивался он на проживание как минимум с пятью соседями, как это было в «Светоче» в первые годы его служения — он добирается спустя час, половину которого пришлось слушать инструкции, а вторую… беседовать с местным психологом, который оказался…
Эдгар прикрывает двери и опускается прямо на пол. И, стянув перчатки, запускает пальцы в волосы, понимая, что встречи с прошлым начинаются гораздо раньше, чем можно было бы предположить. При том, что в идеале Эдгар рассчитывал на то, что эти встречи и вовсе не произойдут. Впрочем, плевать на грядущие. Достаточно и того, что в роли психолога тут работает бывший последователь «Светоча». Который ни единым жестом не показал, что узнал его. Но при этом отказался от рукопожатия, что, по мнению Эдгара, сдало его с головой. Потому что здесь никто не знает о его способностях. А обычные люди, как правило, не опасаются того, что кто-то через простое прикосновение выведает все их секреты. Так что…
Но вот то, что Юрий выжил и явно ни разу не был привлечён даже в роли свидетеля, неприятно удивляет. Он, конечно, всегда был изворотливой крысой, но как именно он сумел уйти от правосудия, которое тогда, семнадцать лет тому назад, вообще практически не разбирало, кто виновен, а кто нет, предпочитая вырезать всех, кто хоть на каплю казался опасным, не совсем понятно. Вернее, тут явно была либо сделка, либо Юрий сумел так качественно спрятаться, что про него до сих пор и не знают.
Хотя, конечно, эта бледная поганка прятаться всегда умела просто прекрасно. Собственно, это, наверное, единственное, что он и умел в совершенстве. Трус. И почему только лидер дал ему место среди срединного круга?..
Эдгар откидывает голову, шумно выдыхая.
В сторону все размышления. По крайней мере — пока. Стоит разложить вещи и, наверное, попытаться заснуть, чтобы не клевать носом в первый свой рабочий день. Что, конечно, будет непросто, учитывая мысли о бывшем товарище и силу города, которая сейчас не давит на мозги, но постоянно ощущается где-то поблизости.
Весёленькое ему предстоит время. Определённо.
Надо будет по завершении стрясти с дамочки бонус за потраченные нервы. Пусть даже это и выглядит мелочно с его стороны. Плевать.
***
Осколок. Район дно. Дом Листьев. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 11:17 минут по местному времени.
Общественно-полезные работы не приносят тому, кто ими занимается, никакой радости. По крайней мере Йосс не знает ни одного человека, кому было бы в кайф отмывать перила, сгребать опавшую листву и заниматься ещё чем-нибудь в том же духе. Ну, разве что можно пообниматься с собаками, но учитывая то, что Выдра… то есть Ольга Сергеевна — Йосс хмыкает, думая, что — только опасение забыться и назвать эту даму так прямо в лицо заставляет каждый раз поправляться даже мысленно — прекрасно знает о её слабости к живности, туда Йосс ни за что не направят после такого проступка, как последний. И это при том, что она всего лишь попыталась сбежать, а не устроила драку, пожар или что-то в этом духе, из-за чего было бы больше ущерба.
Странная она всё же женщина. Очень странная.
Йосс задумчиво рассматривает покрасневшие от черенка грабель, с которым не расставалась три часа, ладони и думает, что будет просто прекрасно, если потом на них не появятся мозоли. А такое точно может случиться. Она ни капли в этом не сомневается. Не сказать, что это сильная беда, но приятного всё равно маловато. Йосс останавливается на площадке между этажами и опирается на перила, радуясь, что их отмывать не ей. По крайней мере — не в ближайшие недели точно. Если только она не устроит опять что-то… Нет, Йосс вовсе не планирует ничего такого, но… Но бывает всякое. Так что остаётся надеяться на то, что, как она слышала, сегодня как раз приняли новую уборщицу взамен сбежавшей Сонечки, не оценившая специально выловленного для неё в подвале таракана, которого опустили ей на причёску.
Визгу было… Хотя Йосс решительно не понимает, с чего там вообще было визжать. Подумаешь — несчастное насекомое! Стряхнула и забыла.
Интересно, новая уборщица такая же трусиха или нет? И… ох, нет, конечно же! Йосс вовсе не собирается никому портить жизнь намеренно — ну, за исключением сучки Эммы, но это отдельный случай, да и ничего толком против неё она сделать не в состоянии — но мало ли что? Вдруг опять напорется на идиотский спор и проиграет, как с Сонечкой? Из-за увольнения которой у прочих уборщиц прибавилось работы, которую в рамках трудотерапии свалили на таких, как Йосс.
Она смотрит в пролёт, надеясь выцепить там проходящего Блеза, но то ли его, как и Кота, нет в Доме сейчас, то ли он где-то в другом месте, что, вообще-то странно — в это время суток Блез всегда находится в каминной комнате. Без разницы — один или с кем-то. Уж в этом Йосс уверена на все сто. Не просто же так она за ним следит вот уже третий год?
Только сегодня его почему-то нет…
Йосс поджимает губы и отталкивается от перил, выпрямляясь. Крутит головой, решая, куда именно теперь идти, и всё же, спустившись в подвал, сворачивает к переходу в корпус общежития. Женского.
Время, конечно, учитывая выходной день, не то, чтобы у кого-то из преподавателей могли возникнуть вопросы, почему это Йосс шляется по коридорам и не занята полезным делом, но уж лучше всё же не попадаться лишний раз кому бы то ни было на глаза. И того, что она накосячила с побегом, уже хватает. Йосс морщится, вспоминая, как бездарно была исполнена попытка сбежать. Если бы кроме охраны и Выдры… Ольги Сергеевны, конечно же… были ещё и свидетели среди сверстников, то можно было бы уже смело закапываться в могилу. Потому что Йосс ни капли не сомневается в том, что спокойной жизни бы ей после такого не дали.
Даже Ольга Сергеевна. Даже при том, что она испытывает чувство вины.
Йосс едва ли не бегом пересекает коридор и взбегает по лестнице, поднимаясь на нужный этаж. Доходит до комнаты…
То, что Ирка вконец обнаглела и, пользуясь отсутствием Йосс, нагло шарится по её вещам, заставляет на несколько секунд застыть в неверии. Эта… эта! И ведь Йосс не раз просила всё ту же Ольгу Сергеевну, а потом и Мэг отселить от неё эту… тварь. Ну, блин! В женском корпусе общежития ещё несколько нераспечатанных вовсе комнат! Почему надо обязательно впихнуть кого-то к ней?! Она же не раз говорила, что попросту не способна ужиться с кем-то на одной территории. Если это не… Йосс мотает головой, убирает с лица попавшие в глаза волосы и запрещает себе думать о тех, кого всё равно уже нет в живых.
— Положи на место, — резко приказывает она, с грохотом захлопывая дверь в комнату.
Ирка ожидаемо подпрыгивает, держа в руках старый альбом для фотографий. Сейчас такие не выпускают, предпочитая размещать изображения в иллюзории. Но папа всегда находил время на то, чтобы распечатать фотографии и вклеить их на свободную страничку. Вместе с Йосс мамой и Стари. Это было чем-то вроде ритуала, когда сначала из десятка схожих фото они отбирали самое красивое, а потом искали для него лучшее место на странице и придумывали идеальную подпись, которую всегда делала мама — у неё был самый красивый почерк из тех, что видела Йосс.
Последнее фото датировано семнадцатым февраля… днём, когда Йосс захотела в честь своего дня рождения торт со взбитыми сливками — и ничего, что праздник должен был быть только на следующий день — и выпросила маму пойти и купить его, а папа взялся подвезти её до кондитерской, которая находится… если, конечно, не разорилась за три года… на углу. И вполне может быть, что ничего бы и не случилось, но с ними напросилась сначала Стари, а потом и Ольга Сергеевна с дочкой, которую Йосс терпеть как не могла, так до сих пор и не может, из-за чего выезд немного отложился. И…
Как раз в этот момент, когда они оказались на перекрёстке, туда на полной скорости влетели три авто, перестреливавшихся на полном ходу.
Их, разумеется, поймали и осудили — учитывая, что все эти уроды принадлежали к мелким бандам и не имели связи с теми же лигийцами или кем-то сходим по влиянию — только вот…
Йосс в два шага пересекает комнату и вырывает у Ирки альбом, толкая её так, что та валится на пол.
— Совсем спятила, дура?! — шипит Ирка, потирая колено.
— Заткнись. Просто заткнись и желательно сдохни прямо сейчас, — ровным тоном произносит Йосс, осматривая альбом на предмет повреждений. К счастью, тот цел. Только заляпан теперь пальцами этой дряни. Но Йосс придумает, как избавиться от отпечатков, которым тут совершенно не место, позже.
— Сама не хочешь? — отбивает фразу Ирка. — Может, там с родаками встретишься…
Йосс заставляет себя дышать ровно. В конце концов, подобное она слышит не в первый и, к сожалению, не в последний раз. В разных вариациях и от разных людей. Так что беситься тут совершенно точно не от чего. Но вот то, что эта дрянь лапала альбом, точно заслуживает наказания. Йосс аккуратно закрывает альбом, откладывает его так, чтобы не задеть случайно, и поднимается на ноги. Ирка следит за ней настороженно. Ну… с Иркой они не первый день соседки, что, конечно, сильно… огорчает… так что она прекрасно знает, чего можно от Йосс ждать.
Странно при этом то, что она не перестаёт нарываться при каждом удобном и неудобном случае.
Первый удар Ирка ухитряется заблокировать локтем. Но от последующих это её не спасает. Йосс сбивает Ирку с ног и от души пинает в живот, который та не успела закрыть. И жалеет, что сейчас не в туфлях с острым носом — было бы более болезненно, чем кроссовками. Ирка пытается вопить, но дыхание Йосс у неё выбила, так что та просто стонет, пока Йосс отвешивает пинки по всем частям тела, как придётся. Молча. Просто потому, что эта дрянь, обожающая шариться по чужим вещам, однозначно не достойна слов.
После того, как Ирка только и может, что хрипеть и харкать кровью, Йосс отходит от неё и забирается с ногами на кровать. Следит а тем, как Ирка кое как поднимается на ноги и, шатаясь, плетётся к выходу. И думает, что, быть может, стоило разукрасить ей и личико, а не только по корпусу бить. Ну… или волосы выдрать, например. Она же так трепетно относится к своей причёске, которая один в один похожа на ту, что была у Эммы в прошлом году, пока та не додумалась своей тупой башкой перекраситься в чёрный и выпрямить волосы.
В том, что она поползла жаловаться, нет ни малейшего сомнения. Но Йосс откровенно плевать. Как и на то, что она сейчас сорвалась. А ведь обещала.
И Выдре, то есть, Ольге Сергеевне, и самой себе, что ни за что не позволит никому довести её до такого.
Йосс вытаскивает маникюрный набор и сосредоточенно приводит в порядок ногти, под которые даже при том, что на ней был матерчатые перчатки, ухитрилась забиться садовая грязь. И думает, что, наверное, придётся теперь отмывать ковёр от крови — вряд ли Мэг отправит для этого уборщиц. Учитывая то, кто автор этого безобразия. А ещё о том, что вещи надо куда-то от этой твари прятать. Потому что урок ей на пользу точно не пошёл. Как и предыдущие. И Йосс ни капли не сомневается, что та так и продолжит шариться по чужим вещам.
Когда в комнату приходит Ольга Сергеевна, Йосс уже почти закончила с ногтями на правой руке. И теперь рассматривает левую. На которой половина ногтей обломана сегодня в неравной борьбе с листопадом.
— Тебе спокойно не живётся?
Даже не на вы? То есть, Ольга Сергеевна, конечно, общается с ней на ты, но… не с ходу. И не при посторонних — Йосс видит, как в коридоре кто-то маячит. И не по официальным поводам. А то, что сейчас повод именно официальный, Йосс ни капли не сомневается. Какие уж тут могут быть сомнения?!
— А я должна была спокойно стоять и смотреть, как эта мразь в моих вещах копается, что ли? — ровным тоном интересуется Йосс, рассматривая Ольгу Сергеевну. Сейчас та выглядит до того строго, что большинство подопечных Дома и вовсе не рискнут поднять на неё взгляд. Не считая таких, как Кот и его компания, конечно. Ну, и ещё Йосс в силу обстоятельств, но об этом точно никому постороннему знать не стоит.
— Ты понимаешь, что своими выходками портишь себе репутацию? — вздыхает Ольга Сергеевна, опускаясь на краешек кровати рядом с Йосс. Та принимается за мизинец на левой руке, подравнивая ноготь пилочкой. И заставляет себя не думать, что Ольга Сергеевна сейчас находится слишком близко. Слишком близко для человека, виновного в смерти её родителей… — Через несколько лет ты выпустишься во взрослую жизнь. И подумай, кто согласится взять тебя на работу с таким шлейфом скандалов? — Йосс пожимает плечами. Можно подумать, в городе мало мест, куда можно устроиться! И где будет наплевать на репутацию в стенах всего-то приюта для ожидающих второго совершеннолетия. — Штрафные работы продлеваются. И… вижу, с Сорокиной ты не в состоянии ужиться. Так что с сегодняшнего, — Ольга Сергеевна кидает взгляд на часы, которые почему-то предпочитает внутреннему таймеру иллюзория, — вечера у тебя будет новая соседка. Постарайся поладить хотя бы с ней. Потому что я больше не могу закрывать глаза на то, что ты творишь. И отмазывать от справедливого наказания — тоже.
Йосс кивает, удерживая внимание на ногтях. До тех пор, пока дверь за Выдрой — на тот раз она даже не одёргивает саму себя — не закроется. И только после этого тяжело выдыхает. Новая соседка?
Только этого и не хватало.
Ну, вот почему нельзя оставить её тут одну? Места же в Доме навалом!
Отмазывать от наказания… Можно подумать, Йосс не знает, почему Ольга Сергеевна, чудом выжившая в тот день, это делает. Пф! Можно подумать, что Йосс эта попытка замолить грехи так уж нужна! Пусть бы лучше сосредоточилась на собственной дочери, которая так и не вернулась к нормальной жизни — насколько Йосс знает, Ася так до сих пор и не разговаривает. И вообще не пришла в себя полностью. Всё же то ли травмы были слишком серьёзные — Йосс в тот время было откровенно на это наплевать, а позже выяснить подробности уже не получилось, так что приходится довольствоваться обрывками информации — то ли полгода комы… но… Но есть то, что есть.
Но странно, что Ольга Сергеевна не оставила работу здесь и не сосредоточилась на дочке. И капает на мозги Йосс при любом удобном и неудобном случае.
Ладно. Йосс откладывает пилочку и рассматривает правую руку придирчивым взглядом.
Ирка в комнату не возвращается — как поняла Йосс, та предпочитает отлёживается в медкабинете. Вместо неё приходят парочка охранников и под руководством Мэг переносят её вещи. Йосс всё это время не сдвигается с места, просто наблюдая за тем, как охранники покидают комнату, а следом за ними выходит и Мэг, бросив на Йосс один-единственный взгляд блёклых глаз, от которого по коже продирает морозом.
Вот уж кто точно ни при каких обстоятельствах бы не стал пытаться замолить грехи, как это делает Ольга! Нельзя не уважать.
***
Осколок. Район дно. Дом Листьев. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 10:47 по местному времени.
Сэмми не знает, насколько это место можно считать… как бы это сказать?.. подходящим для проживания подростков, потерявших семью. Потому что если сравнивать с теми условиями, в которых с десяти лет жила сама Сэмми — а её младшие братья и сёстры живут и сейчас, и ничего Сэмми с этим не может поделать — то Дом Листьев просто запредельная роскошь. Если ориентироваться на квартиры некоторых из тех, с кем Сэмми приходилось работать до того, как на неё обратила внимание Сесс, то это место не просто оставляет желать лучшего, а и вовсе можно называть трущобами. Но наверное, это нечто посередине. Только вот Сэмми всё равно не знает, подходит такое место для сирот или нет.
В конце концов, она никогда до сих пор не интересовалась жизнью детей… любого возраста… потерявших родителей. В любом из смыслов этого слова — разумеется, Сэмми прекрасно осведомлена о том, что здесь проживают и те, кого по тем или иным причинам либо изъяли из семьи, либо сдали родители.
Возможно, это место могло бы быть иным. Возможно, детям было бы лучше оказаться где-то где не так чувствуется отчуждённость не только от города, что в некотором смысле даже благо, но и от мира в целом. И это… неправильно. Наверное. Всё же Сэмми признаёт, что мало что понимает в педагогике. Да она даже не может толком найти общий язык с собственными младшими братьями и сёстрами! Но всё же Сэмми кажется, что коридоры, выкрашенные в уютный бежевый тон, и ковры под ногами должны как-то… положительно влиять на самочувствие… Наверное.
Сэмми пересекает коридор, стараясь не столкнуться с спешащими куда-то юношами и девушками в одинаковых серо-зелёных форменных костюмах, и пытается сообразить, куда ей идти дальше. Почему-то никто не потрудился объяснить, где вообще искать этого самого директора. При том, что, как Сэмми кажется, он мог бы и сам встретить её. Всё же — она ведь девушка! Сэмми хмурится останавливаясь посреди коридора.
До сих пор во всех архивах, где ей приходилось выискивать информацию по заказам Сесс, ей попадались исключительно вежливые сотрудники, которые всегда шли навстречу. И уж точно ей не приходилось обшаривать архивы, чтобы найти человека, который за ними следит! Это… просто неуважение какое-то! Она передёргивает плечами и вздыхает. Кажется, стоило перед поездкой сюда записаться к врачу по поводу блокаторов. Потому что Сэмми очень сейчас кажется, что либо те, что она принимает сейчас, работают не так, как надо, либо не работают и вовсе. И всё вот эти приступы раздражения и прочее — следствие подступающего «жара». Который наверняка выбьет её из колеи на несколько дней. Только вот в отличие от нормальных омег у неё это… Сэмми поджимает губы, возобновляя движение. Просто, чтобы не привлекать лишнего внимания. И старается не думать хотя бы сейчас о собственных проблемах с… Только вот сложно не думать. если означенные проблемы в скором времени грозят обрушиться со всей мощью?
Наверное, в чём-то Сесс была права. И точно не стоило браться за работу в разгар цикла.
И наверное поездка в колонию могла бы в таком случае обернуться чем-то… не очень хорошим. Хотя кое-кто из тех, кто в курсе её проблем — в особенности подружки матери, с которыми та, разумеется, поделилась… по большому секрету!.. несостоятельностью старшей дочери как омеги — точно бы сказали, что для того, чтобы стать настоящей омегой, надо лечь под хорошего самца, а с ними в колонии точно не будет проблем. И вообще — все проблемы у Сэмми из-за воздержания… Если переводить на литературный язык то, что ей не раз говорили различные «доброжелатели» разного пола. Сэмми вздыхает, думая, что вот уж такого приключения, как групповое изнасилование слетевшими с катушек альфами, ей совершенно точно не нужно.
Так что, по-хорошему, стоило бы поблагодарить Сесс за внимание и желание избавить её от лишних опасностей, но внутри всё скручивает от обиды и злости на неё. Как минимум — за то, как именно она себя вела. Ну, как вообще омега может позволять себе такой тон?! Тем более — с другой омегой.
Впереди Сэмми, наконец-то, всё же видит нужную дверь с выполненной в коричневато-золотистых тонах табличкой, сообщающей всем желающим о том, что за ней находится директор Дома Листьев.
Неужели?! Она всё же его нашла!
Сэмми поправляет убранные в пучок на затылке волосы, думая, что причёска всё же не оправдывает себя, и с ней Сэмми выглядит не старше, а… просто глупо. Как ребёнок, влезший в родительскую одежду. Ох, ладно. Всё равно сейчас уже поздно что-то менять. Она одёргивает полы светло-сиреневого жакета, за который в прошлом году отдала сумму, на которую её семья могла бы жить месяц… и мама до сих пор не упускает случая напомнить Сэмми об этом при том, что в этих словах нет ни намёка на то, что Сэмми должна была отдать эти деньги семье — вовсе нет. Просто мама считает её транжирой. Сэмми поправляет загнувшийся край рукава и решительно стучит в дверь. И радуется, слыша разрешение войти.
Ну, хотя бы директор и правда находится за дверью. И не придётся искать его по всему Дому. Учитывая то, что тут пять корпусов, поиски бы точно затянулись. И Сэмми бы совсем не хотелось тратить время на бесцельное блуждание по окрестностям Дома. Тем более, что сегодня она слишком рано встала и теперь хочет поскорее уже разобраться с бумажной частью и хоть немного отдохнуть перед первым рабочим днём.
— Добрый день, — самым приветливым голосом, на какой вообще способна, начинает Сэмми, прикрыв двери. — Я — Саманта Льюис и…
— И вы — наш новый библиотекарь, — расплывается в улыбке, от которой Сэмми невольно тянет улыбнуться в ответ, темноволосый мужчина, сидящий на стремянке, на верхней ступеньке которой стоит очень красивая темноволосая женщина в строгом костюме и время от времени передающая вниз коробки, с которых летит пыль. От чего мужчина за те пару минут, что Сэмми тут находится, успел чихнуть уже рад пятнадцать. — Вы не представляете, как сильно я вас ждал!
Сэмми чувствует, что краснеет. И понимает сразу несколько вещей.
Во-первых, этот мужчина шутит. И вовсе не флиртует, как ей только что показалось — за что можно винить не работающие как следует блокаторы, не иначе.
Во-вторых — и это тоже вина блокаторов — он просто потрясный. Брюнет с печальными синими глазами, тонкими чертами немного усталого лица и слегка отросшей щетиной. И Сэмми точно бы не отказалась познакомиться с ним поближе. Если бы не то, что теперь она вроде как его подчинённая, а служебные романы это гадость полная.
…И если бы она не была… бракованной, разумеется.
И в-третьих, он — альфа. Это понятно по ноткам морского бриза и спелого винограда. И… она с сожалением понимает, что не чувствует третью ноту феромонового ряда. То ли из-за собственной проблемы в том числе и с обонянием, то ли по миллиону иных причин. Начиная от того, что директор может намеренно скрывать её, и заканчивая их с ним несоответствием друг другу. Пресловутые истинные пары, на которые пускают слюни романтически настроенные девочки-омеги и скучающие домохозяйки… Да, и она тоже. Разумеется.
Но — альфа.
При том, что, насколько Сэмми помнит, альфам запрещено… не рекомендуется, вернее… работать с нестабильными подростками, у которых не устоялась магия, циклы гона и «жара» и феромоновый ряд. Не то, чтобы кто-то считает их поголовно скотом, не умеющим сдерживать животные инстинкты, но всё же предпочитают перестраховываться в таких вещах и не подвергать подрастающее поколение лишнему риску. И тем не менее — вот он. Сергей Витальевич Белкин. Альфа. И Сэмми на него реагирует. Совсем не к месту.
Она вдыхает и выдыхает, заставляя себя отвлечься от ненужных сейчас тем вроде собственного цикла, таблеток и прочей ненужной сейчас ерунде.
— Ну… можете считать, что ваше ожидание закончено, — внутренне не до конца уверенная, что не несёт сейчас откровенную чушь, сообщает Сэмми и улыбается.
И получает ещё одну улыбку в ответ.
— Сергей Витальевич, — строгим тоном одёргивает его женщина, от чего тот заметно сникает. — Прекращайте флиртовать на рабочем месте. Тем более — с нашим новым библиотекарем. Это вас не красит. — Женщина, чьего имени Сэмми не знает, сбрасывает директору на голову ещё одну папку. — Вот она! Подборка по колебаниям уровня воды за последние пятьдесят лет. Вы рады?
— Я счастлив, — печально кивает Сергей Витальевич, сдувая с папки, которая оказывается ярко-жёлтого цвета, пыль. И тут же опять чихает. — Что ж. Раз вы были столь любезны, чтобы помочь мне, то… не соблаговолите ли вы…
— Ввести девушку в курс дела? Разумеется. Пойдёмте, Саманта, — Женщина проходит мимо, обдавая запахом парфюма, который, к счастью, и не пытается маскироваться под феромоновый ряд, и… чем-то, что всегда сопровождает магов.
Ещё интереснее. Не то, чтобы магам запрещено работать с детьми. Вовсе нет. Скорее, это даже приветствуется, учитывая, что магические способности, которые превосходят бытовой уровень, доступный почти любому жителю осколка, просыпаются так же в период от первого до второго совершеннолетия, и требуют присутствия кого-то сведущего. Но… почему-то сочетание альфы-директора и этой женщины с магическими способностями кажется Сэмми… странным.
Она следует за женщиной, стараясь не отстать, и подмечает, как попадающиеся на глаза воспитанники Дома почтительно кивают в знак приветствия и стараются, как кажется Сэмми, выглядеть как можно более незаметными. Женщина тем временем представляется. И оказывается, что это завуч — Ольга Сергеевна Маслова, про которую Сэмми читала вчера полвечера, пытаясь подготовиться к встрече и прикинуть, как подать себя с лучшей стороны.
Напрасно. Встреча изначально пошла не по плану. Ни по одному из планов, которые Сэмми успела вчера набросать для себя. И теперь она не знает, что с этим делать. Потому что… если завуч или директор, который, конечно, выглядит сногсшибательно, но это вообще не имеет никакого отношения к делу, заподозрят, что она тут для того, чтобы узнать подробности случившегося, Сэмми не продержится здесь и пары секунд — они ведь так старательно врали всё это время, не правда ли? Даже ухитрились скрыть большую часть информации по происшествию так, что потребовалось немало времени, чтобы докопаться хоть до чего-то. И Сэмми даже боится себе представить, что в таком случае может оставаться скрытым.
Плохо. Только Сэмми понятия не имеет, как выправить ситуацию. Или… не стоит беспокоиться раньше времени? Вроде бы пока что Ольга Сергеевна не выглядит как…
— Что с вами не так, Саманта? — Вопрос заставляет обмереть. И… — Вы витаете в облаках. И ваш пульс учащён. Что-то не так?
— Это… — Если сделать вид, что её беспокоит работа блокатора — а она и правда беспокоит — Ольга Сергеевна поймёт? Как женщина? Пусть даже она и бета? Должна же понять? Да и… быть может, это отвлечёт лишнее внимание от прочего… Пусть даже пока что Сэмми и не прокололась ни на чём. Просто времени не было. — Я не уверена, что мои таблетки для маскировки запаха и… остального… работают должным образом, — чуть тише, чем хотела изначально, сообщает Сэмми. — Кроме того я не знала, что Сергей Витальевич — альфа. И не думаю, что мне стоит тут оставаться.
— Глупости, — отрезает Ольга Сергеевна, отпирая двери в библиотеку и ударяя ладонью по выключателю. — Это я насчёт директора. Он прекрасно умеет контролировать феромоны. И никогда не сделает ничего, что могло бы опорочить репутацию омеги. Что до ваших препаратов… советую сегодня же зайти в нашему врачу и проконсультироваться с ней по этому поводу. Больше проблем у вас нет? В таком случае — позвольте познакомить вас с вашим местом работы.
Сэмми медленно кивает, окидывая помещение взглядом. Вроде бы… стеллажи с книгами, столы… обычная библиотека, какой она и бывает в любом учебном заведении. Ничего необычного.
— За вашим столом находится дверь в хранилище книг, — сообщает Ольга Сергеевна, взмахом руки указывая на неё. — Там… немного беспорядок после последнего сотрудника, который предпочёл посвятить свою жизнь общению с запрещёнными веществами. С этим вопросом — к госпоже Грин. Думаю, она выделит вам в помощь пару своих подчинённых. Ваша комната находится в учительском корпусе, на первом этаже. По правилам библиотека начинает работу в девять часов утра с одним фиксированным выходным… увы, поскольку напарника у вас нет — я надеюсь, что это в скором времени исправится — второго выходного у вас не будет. По крайней мере — пока. Если…
— Меня устраивает, — пожимает плечами Сэмми и тут же мысленно залепляет себе оплеуху. Слишком радостно она это сейчас сказала. Как бы Ольга Сергеевна не посчитала её… — Это же не навсегда?
После того, как Ольга Сергеевна заканчивает немного путанный — интересно, из-за чего? — инструктаж и покидает её, Сэмми опускается на первый попавшийся стул и ещё раз пробегается взглядом по непосредственному месту работы. Надо будет привести тут всё в порядок. И подумать о том, с чего начинать поиски. Всё же она при всей решимости доказать Сесс, что может работать наравне с остальными, никогда до этого не занималась именно таким видом поиска информации. Блоги и комнаты в иллюзории, архивы… да. Бесконечно да. Но общение с живыми людьми — с целью выпытать у них то, что они точно не готовы рассказывать? Это…
— Это будет непросто…
***
Осколок. Железо. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 15:39 по местному времени.
Никита понимает, что должен сказать хотя бы слово, чтобы Лизка не изводилась. Потому что он всё же старше — пусть даже и всего-то на шесть минут — и именно он должен беспокоиться о ней, а никак не наоборот. Но не может выдавить из себя ни слова. Горло перехватывает всякий раз, когда он пытается заставить себя говорить. Да и не знает он, что вообще можно сказать.
Он косится на Лизку, которая медленно идёт справа от него, время от времени поправляя лямки рюкзачка, и чувствует, как ощущение вины накрывает едва ли не с головой. Она смотрит прямо перед собой, даже не поворачивая головы к тёте Нине, когда та причитает в сотый, наверное, уже раз причитать на тему того, что им придётся отправиться в приют, и как они себя чувствую и… Лизка даже головы к ней не поворачивает. Только раз за разом отвечает, что всё в порядке, и не надо о них беспокоиться. При этом Никита видит, как подрагивают у неё уголки губ — так, как будто бы ей неприятно присутствие тёти Нины. Никита припоминает, что так она начала относиться к соседке после того визита к чиновнику, приказавшему отправить их в этот самый Дом Листьев. Хотя это странно — насколько Никита помнит, хотя в последнее время ему сложно концентрироваться хоть на чём-то, кроме воспоминаний о том, что папы и мамы теперь… насколько Никита помнит, ничего такого тётя Нина не сказала, чтобы Лизка реагировала подобным образом. Даже наоборот — она так возмущалась решению того чиновника, что… Наверное, надо бы спросить, что именно у них случилось, но слова по-прежнему не желают идти.
Они в сопровождении людей, которых, вероятно, направил всё тот же чиновник, садятся в машину, и Никита только чуть поворачивает голову, глядя на то, как постепенно отдаляется дом, который теперь вообще уже почти перестал им принадлежать, и тётя Нина. И с трудом сдерживается, чтобы не сорваться с места и не броситься назад. Он сжимает ладонь Лизки и чувствует, как та вздрагивает. Она медленно поворачивает голову и пристально смотрит ему в глаза. Никита пожимает плечами, уже даже не пытаясь говорить. Потому что и так понятно, что ничего не выйдет. И он только надеется, что рано или поздно это пройдёт. Потому что ему и самому это неприятно. Тем более, что кроме Лизки вряд ли кто-то его поймёт без слов. А в этом непонятном Доме Листьев… а что вообще там их ждёт? Никита напрягает память, пытаясь вспомнить хоть что-то про этот приют — ведь точно же что-то было! Папа, вроде бы рассказывал… Мысли убегают, прячутся. Никита прикусывает изнутри щёку и сдаётся, принимая то, что сейчас ничего не помнит. И надеется, что это тоже пройдёт вместе с немотой. Он поглаживает большим пальцем руку Лизки и старается выразить беспокойство без слов. И Лизка наклоняется и успокаивающе гладит его по плечу.
— Я не знаю, — шепчет она. — Но вряд ли что-то хорошее.
Никита кивает и отворачивается. Вряд ли что-то хорошее. Но почему-то эти чиновники считают, что им с Лизкой в этом Доме — самое место.
В окно он не смотрит — смысла в том, чтобы запоминать дорогу, нет никакого. Потому что даже если сбежать оттуда, куда их сейчас собираются запихнуть, идти им всё равно некуда. Он хмурится, заставляя себя всё же вспомнить то, что говорил этот чиновник тёте Нине. Дом… продают за долги. И жилья у них теперь не будет. Но как же это… А ведь будь им уже восемнадцать, никто бы и не подумал отправлять их в какой-то там приют! Да, разумеется, это только первое совершеннолетие, но… и почему это не произошло с ними на полгода позже!
То есть…
То есть, конечно же, нет! Лучше бы этого вообще никогда не случалось. Никита жмурится, понимая, что вообще не понимает, как правильно сейчас выстроить мысль, чтобы она не была настолько чудовищной. Как будто бы он пытается выгадать момент, который был бы более полезен для смерти мамы и папы. А это… Он прикусывает губу и качает головой в ответ на взгляд Лизки.
Но даже если бы им было восемнадцать, и их бы не… глупости. Дом же специализируется именно на прошедших первое совершеннолетие. Тем более, что им некуда идти. А чиновники всяко пытаются быть «хорошими» и… позаботиться о сиротах. Не очень понятно — с чего вдруг, но… Никита прислоняет голову к стеклу, игнорируя то, что от тряски он едва ли не бьётся теперь в окно, и шумно втягивает воздух, пытаясь сбить подступившие слёзы отчаяния. Потому что он никак не может толком додумать мысль. И это пугает.
Первый пропускной пункт, возле которого их высадили, Никита рассматривает тщательно. Насколько это позволяет время — документы у сопровождающих их людей охрана просматривает достаточно небрежно. Но и этого хватает, чтобы понять, что, если всё же придётся отсюда сбегать, что пока что видится скорее возможностью, чем целью, то нужно выбирать маршрут, который будет лежать подальше от этого места. Потому что Никита не уверен в том, что Лизке удастся убежать от этих людей. Или — что получится просочиться мимо них незаметно.
По воде?
Ни он, ни Лизка, к сожалению, почти не умеют плавать. Только держаться на поверхности. Да и всё. Кроме того вряд ли берега не патрулирует охрана.
— Половина реки проклята, — на грани слышимости шепчет Лизка, чуть сбившись с шага, чтобы иметь повод опереться на него, не вызывая подозрения у сопровождающих. Ах, да. Проклятие. Никита морщится. Тогда — тем более. Даже если получится спереть лодку — которая не факт, что тут есть — плыть он не решится. Да и в случае, если тут есть лодки — охрана совершенно точно будет патрулировать берег. Никита поправляет рюкзак, понимая, что муть, не дававшая толком сосредоточиться последние дни, немного отступила.
Настолько, что он даже может удивиться тому, что тут столько народа в охране. Зачем такое количество на один-единственный приют? Это что — колония? Тюрьма?
Он старается не замедлять шага, проходя узкий перешеек, соединяющий почти остров с большой землёй, до второго поста охраны. Которая уже более придирчиво рассматривает документы. Причём, двое из пяти охранников не отпускают из рук автоматы. Точно тюрьма.
Впрочем, стоит им пройти через шлагбаум и чуть отойти от пропускного пункта, все мысли об устройстве Дома, количества охраны, попыток сбежать, их с Лизкой будущем и прочих мелочах вылетают из головы, которую как будто бы с размаху погружают в холодный кисель. Который окончательно вымывает то марево, которое поселилось в мыслях со дня смерти родителей. И это… неприятно. Не только потому, что вернулась ясность мыслей, но и из-за мерзкого ощущения этого самого трупного киселя. Почему-то возникает именно такая ассоциация. Что-то густое, липкое и холодное. Зеленовато-сизое, покрытое расцветающими островками плесени. Что-то, что облепляет лицо, втекая в уши, нос и горло, лишая возможности дышать и оставляя привкус тлена на корне языка, от которого к горлу подкатывает рвота. Никита чувствует, что как будто бы раздваивается. Он фиксирует, что спокойно идёт рядом с Лизкой, которая односложно отвечает сопровождающей их женщине, и в то же время едва ли не корчится от отвращения. И чувства, как будто бы он прямо сейчас задыхается. Но…
Чем дальше они отходят от берега, тем больше нарастает это странное пугающее ощущение. Теперь помимо киселя, покрытого пятнами разложения, Никита чувствует, как время от времени к коже прикасается что-то огромное и склизкое, как рыба или какой-то другой водный гад. Он передёргивается от отвращения. И слышит… голос?
Голоса…
Вернее…
Как будто бы кто-то говорит сразу сотней или тысячью голосов одновременно.
Шёпот, крик, пение. Ласковые уговоры, угрозы, монотонное произнесение чего-то, что Никита не в состоянии понять. Но хочет прижать ладони к ушам, но понимает, что тело продолжает спокойно идти по дороге. При том, что даже Лизка сейчас не замечает ровным счётом ничего странного. Лизка, которая всегда чувствует его едва ли не как саму себя.
И это пугает ещё больше.
Один… Он один. И всегда теперь будет… Один?
Нет. Нет, нет, нет!
Это не так.
У него всё ещё есть Лизка. Лизка, которая по утрам смотрит на мир через завесу спутанных светлых — так непохожих на его собственные — волос одним только правым глазом. Потому что левый спросонья не открывается. Лизка, не вписывающаяся в повороты до тех пор, пока не зальёт в себя три огромные кружки чая. Лизка, которая всё, что у него теперь осталось.
Никита дёргается, каким-то непонятным для самого себя способом сбрасывая это навязанное непонятно чем или кем ощущение ненужности. То сползает с тела клубком могильных белых червей, оставляя после себя ощущение боли и чего-то, что тянет… куда? Никита заставляет себя перестать концентрироваться на наносном. И тут же в его уши вливаются вполне обычные звуки. Перестук каблуков по асфальту. Шорох травы по обе стороны от дороги, шум ветра в расцвеченных красками осени кронах деревьев. Разговор Лизки с женщиной. Вернее — попытки Лизки отвязаться от пытающейся изображать участие женщины. Неудачные, увы. Но это всё обыденно. Только…
Что сейчас это было?
Он не знает. И явно не у кого сейчас спрашивать. Да и вообще остаётся надеяться, что это было что-то вроде реакции психики на всё, что с ними в последнее время произошло. И больше не повторится… Ну, может же он на такое надеяться?!
Наверное, да. Только вот Никита понимает, что это не имеет ничего общего с его недавним состоянием. А ещё: он вспоминает, что именно из себя представляет Дом — по обрывкам страшных историй, шёпотом передающихся в компашках подростков, по постам, на которые он время от времени натыкался на форумах иллюзория… в доступной для съёмника части иллюзория, конечно. И вряд ли в той части, что доступна при полном погружении через татуировку, этих историй меньше.
А ещё — по словам папы. Что-то в Доме Листьев произошло летом. Кажется… кто-то пропал. Никита ведёт головой, с досадой понимая, что выкинул это из памяти, посчитав неинтересным — в тот момент его больше занимали перспективы свалить на ночь с друзьями полазать по одной заброшке. Эндрю и Толик обещали достать что-то вроде тех амулетов, что носят кошки Незрячего, чтобы порождения разломов и аномалий их не замечали, а также альпинистское снаряжение… Увы, вылазка тогда сорвалась. Но из-за подготовки к ней Никита полностью упустил то, что теперь, как оказывается, очень даже важно.
Придётся теперь разузнавать самостоятельно…
Когда за ними закрываются ворота Дома, последние отголоски, которые всё же преследовали Никиту всю дорогу до места, стихают. Как будто бы ворота их отрезают напрочь. Ну… не то, чтобы Никита так уж рад тут находиться, но то, что это — чем бы оно ни было — сюда не проникает, делает это место хотя бы немного симпатичным.
Наверное.
Так что Никита выдыхает чуть свободнее и осматривается по сторонам.
Впрочем, смотреть тут особенно и не на что. Несколько зданий, огороженных стеной. Дорожки, клумбы. Какое-то количество их с Лизкой ровесников в отдалении. Охрана ещё.
Внутри одного из зданий, куда их заводят, тоже нет ничего примечательного. В смысле — похоже на обстановку какой-нибудь элитной школы, что заставляет задуматься, кстати, сколько денег тратит город на это место. И сколько при этом администрация кладёт себе в карман. Никита морщится, думая, что привычка докапываться до таких вещей — папина. И… сейчас совершенно не хочется касаться этого. Этих воспоминаний. Потому что страшно, что его снова отбросит в прежнее состояние, и Никита совершенно не представляет себе, как можно самостоятельно выбраться из него. Ну, не идти же шататься по острову, чтобы эта дрянь, которая в него вцепилась, ещё раз прочистила мозги?! Тем более, что может же и не сработать как надо…
Так что он заставляет себя выкинуть лишние мысли и попытки оценить место, просто фиксируя в памяти ковры под ногами, светильники, картины в дизайнерских рамках. И думает, что полгода в роли парня одной из самых богатых девчонок железа добавили ему знаний о самых модных в этом сезоне интерьерах, шмотках и прочей дребедени, о которой ему и знать-то никогда не хотелось. Но свидания с такой девушкой всё же стоили этих мучений. Явно.
В кабинете директора он забивается в угол дивана и молчит всё то время, пока сопровождающие утрясают с этим самым директором какие-то вопросы, подписывают бумаги и прочее. Лизка прижимается к нему сбоку и дышит размеренно. Явно психует сейчас. Но старается не подавать вида.
Потом, когда сопровождающие, пожав руки директору, берутся проводить их с Лизкой до их новых комнат, они толпой идут из одного корпуса в другой. Который уже далеко не так хорошо выглядит. Надо думать, всё деньги ушли на ремонт администрации? Никита чуть слышно хмыкает и видит рядом парочку парней, которые с любопытством его разглядывают. И, бросив взгляд на идущую достаточно далеко от него Лизку, пожимает плечами и, чуть замедлившись, кивает парням. Которые, как будто бы только того и ожидали.
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 17:32 по местному времени.
Йосс занимается тем, что пытается взглядом заставить кровать рухнуть. Она транслирует мысль о том, как у кровати обламываются ножки и она складывается, попутно ломая балку, к которой крепится балдахин. Представляет, как вокруг поднимается облако пыли…
Увы, в реальности ничего такого, само собой, не происходит. То ли магии у Йосс на это не хватает, то ли концентрации. Кровать, которую в скором времени должна занять новая соседка, стоит, как и стояла. И балдахин чуть покачивается на сквозняке.
Кстати.
Йосс после нескольких минут борьбы с собственной ленью всё же сползает с собственной кровати чтобы запереть окно. Потому что холодно, между прочим. Как бы Йосс ни пыталась убедить себя в обратном. Видимо, магии сегодня, да и в любой другой день, не хватает даже на это… если не применять, разумеется, рисунки, которых Йосс не знает. Так что она просто закрывает створку, которую открывала ещё уборщица — нет, не новая, хотя имени Йосс вспомнить не может — которая тут была около часа тому назад, чтобы проветрить.
Хотя по мнению Йосс вообще проветривать тут было необязательно… наверное. Это ж уборщице что-то в голову взбрело. И Йосс согласилась. Зачем-то. Вернее, не возразила. Ладно. Можно считать, что это она для того, чтобы выгнать из комнаты последние напоминания об Ирке. А вовсе не потому, что сопротивляться желанию уборщицы сделать как лучше не очень-то и хотелось. Просто лень. Хотя… Йосс прищуривается, глядя на то, как по двору куда-то идёт Мэг в своём тряпье, делающем её похожей на деревенскую знахарку. Странно до сих пор, почему Старец и Ольга Сергеевна, требующие от всех соблюдения дресс-кода, позволяют завхозу выглядеть так, как она сочтёт нужным. Так вот. Вероятно, совет насчёт проветривания дала именно Мэг. По крайней мере это объясняет и то, почему Йосс не очень-то и хотелось спорить, и то, что уборщица не смогла при этом толком объяснить, на кой нужно это проветривание. Занятно… Йосс понятия не имеет, обладает ли Мэг способностями к магии, но не сильно удивится, если это и правда окажется так. Потому что иначе она не в состоянии объяснить, как именно та убеждает окружающих делать то, что хочет.
Но странно при этом, что она из раза в раз ограничивается исключительно тем, чтобы донести до окружающих необходимость соблюдать правила и всё в том же духе. Будь у самой Йосс такие способности, если, конечно, это и правда какие-то особые способности, она бы точно не стала торчать в приюте в должности завхоза. Да и в осколке в принципе.
Йосс вздыхает и бросает на пустующую пока что кровать и со вздохом признаёт, что сама способности к магии имеет только в довольно скромных объёмах. Лишь немногим превышающих то, что могут обычные жители города. Ну, например, нанести более продвинутые рисунки вроде тех, что обычно носит на ногах для… на всякий случай вроде побега, который не удался. Или взломать замок импульсом. Но и только. Увы.
Дверь приоткрывается, и в комнату, сопровождаемая Мэг, которая успела подняться сюда за — Йосс бросает взгляд на часы и признаёт, что простояла перед окном достаточно долго и даже сама этого не ощутила — Выд… в смысле, Ольгой Сергеевной и какой-то незнакомой женщиной заходит девчонка. И Йосс даже чувствует некоторое разочарование. Потому что она… никакая.
Блёклая, почти как та же Мэг, хотя в случае с госпожой завхозом глаз цепляется за нестандартные шмотки всё же, в бесцветном каком-то платье, которое сто лет как вышло из моды, с косами невнятных светло-русых волос и голубыми глазами. Вот же… вообще-то блондинка голубоглазая обычно более эффектно выглядит. Но эта… мышь какая-то бледная.
Йосс полностью разворачивается к вошедшим, опирается поясницей о подоконник и, скрестив руки на груди, наблюдает за тем, как девчонке объясняют, куда она может положить вещи, во сколько подъём и прочие мелочи, которые на самом-то деле не так уж и важны. Ну, не собирается же эта мышь учиться на отлично и всё такое прочее? Йосс сдерживается, чтобы не фыркнуть. И принимает самый невинный вид под взглядом Ольги Сергеевны. Которая явно не верит в то, что Йосс пытается изобразить.
Ну, разумеется! Кому как не Ольге Сергеевне знать, что Йосс из себя представляет… Но она и правда не собирается запугивать соседку с самого первого момента! Если, конечно, та сама её не вынудит к такому.
Йосс дожидается, пока двери за этой компанией — Ольга Сергеевна напоследок бросает Йосс ещё один предупреждающий взгляд — закроются, и внимательно смотрит на соседку. Та то ли виртуозно притворяется, то ли и правда не замечает этого, сидя на краешке кровати и глядя в одну точку, прижимая при этом к груди розовую — кошмарного оттенка розового — кофту как самое дорогое, что у неё есть в жизни. Ну, и что прикажете делать? Ну начинать же разговор первой! Это… Йосс вздыхает. Это не в её правилах!
Она отлепляется от подоконника и пересекает комнату, начиная рыться в тумбочке. Хотя там сейчас вообще не лежит ничего. Потому что всё, что представляет хоть какую-то ценность, Йосс уже спрятала. Во избежание. Так что сейчас она по большей части тянет время, чтобы если и не вынудить новую соседку первой начать разговор, то хотя бы как-то смириться с тем, что придётся взять это на себя. Даже если очень этого не хочется.
— А… — Йосс замирает, не веря собственному счастью. Она прикрывает глаза, вслушиваясь в тающий отзвук тихого неуверенного голоса. Неужели повезло?! Йосс оборачивается и смеривает соседку внимательным взглядом. Та, впрочем, фразу не продолжает. То ли не знает, что сказать, то ли…
— Йоссора, — снисходит до ответа Йосс, понимая, что продолжения пока что не ожидается. — Лучше Йосс.
— Лиза. — Девчонка всё также сидит на краешке кровати, правда, успев отложить кошмарной расцветки кофту в сторону и теперь то стискивает покрывало, то отпускает его. Йосс практически слышит, как скрипят нити покрывала при соприкосновении с ногтями. Воображение, конечно, не более, но… Можно только порадоваться тому, что ткань на покрывало пошла достаточно качественная, чтобы пережить подобное издевательство. Будь это не так, она бы точно уже начала расползаться от подобного к ней отношения.
И что это она так переживает? Неужели Ольга Сергеевна… или кто-то ещё, что вполне себе может быть, конечно же… изменила собственному правилу и рассказала девчонке… Лизе про то, что по её мнению из себя представляет Йосс? И теперь Лиза боится лишний раз слово не то сказать? Ну… мило. Но это вообще не означает, что Лиза не может оказаться такой же любительницей пошариться по чужим вещам, как предыдущая соседка. Йосс выпрямляется и окидывает Лизу строгим — насколько это получается изобразить — взглядом сверху вниз.
— Значит так, — начинает Йосс, понимая, что не стоит повторять ошибок прошлого. — Хочу сразу обозначить. Я терпеть не могу, когда прикасаются к моим вещам. И не терплю, когда ко мне лезут в душу. Так что если планируешь навязаться мне в подруги, то можешь сразу выкинуть эту мысль из головы. То, что мы вынуждены делить одну комнату, не подразумевает необходимости общаться. Понятно?
— Более чем, — пожимает плечами Лиза пустым голосом, который царапает по сознанию своей… неправильностью? Как будто бы он не должен быть таким. Да и вообще… Ох, да какое Йосс дело до того, какой там у Лизы должен быть голос?! Можно подумать, это так уж интересно… Можно подумать, то, что у девчонки явно какое-то горе — а в противном случае она бы тут точно не оказалась — что-то меняет. Так-то тут все с подобной красотой. И строить из себя жертву уж точно самая глупая идея из возможных. — Укажи только, какие вещи являются твоими, чтобы я их случайно не коснулась. И да. Я тоже предпочту, чтобы меня оставили в покое.
— Ну, значит, уживёмся, — кивает Йосс, поясняя в несколько слов, что из вещей категорически нельзя трогать.
Собственно говоря, таковых в комнате минимум — не так уж и много получилось в своё время забрать из дома родителей, который до сих пор стоит законсервированный до её второго совершеннолетия. Если, конечно, тогда получится внести нужную сумму — которой до сих пор на счетах нет и не предвидится. В противном случае… Йосс поджимает губы, заставляя себя сосредоточиться на вещах, которые после смерти родителей удалось притащить с собой. Все они умещаются на паре полок рядом с её кроватью и в её шкафу. Это несколько статуэток, шкатулка с любимыми украшениями мамы, фотоальбом и ловец снов. Незаконченный до сих пор. Его они начали с папой за несколько дней до… Лиза кивает и, как будто бы забывает о существовании Йосс. Она некоторое время — не то, чтобы Йосс следит за этим специально, но всё же копошение соседки заставляет обращать на неё внимание — сидит на кровати, а потом принимается разбирать сумку. В которой, как видит Йосс, вещей едва ли не меньше, чем у самой Йосс было в день приезда в Дом. Потом, конечно, она сумела разжиться и платьями, и косметикой и много чем ещё, что, к слову сказать, та же Ирка не раз заимствовала, когда была уверена, что Йосс не заметит.
Йосс морщится, вытаскивая косметичку, и одним глазом продолжает следить за раскладываемыми вещами соседки.
Пара шмоток, несколько блокнотов и съёмник. К которому Лиза прикасается так, как сама Йосс дотрагивается до альбома. Это…
Это её ни коим образом не касается.
Йосс кидает взгляд на часы, висящие над дверью, и понимает, что ей давно уже пора отправляться сражаться с опавшей листвой. Она смотрит на ладони, представляя, что их ждёт вот уже через полчаса. Бедные её руки… И стоило ли ради общественно полезного занятия краситься?
Да. Однозначно — да. Вдруг там окажется поблизости… Йосс поправляет волосы, думая, что она точно ни за что бы на свете не стала портить восхитительный пепельный блонд, перекрашиваясь в чёрный. Даже если Блезу нравятся брюнетки. Хотя нет. Учитывая, что до прошлого года Эмма красовалась с обычными слегка подкрашенными на кончиках зелёным русыми волосами, брюнетки как таковые ему без разницы.
И это, на самом деле, похуже. Но думать о подобном и портить и без того не очень-то хорошее настроение Йосс сейчас точно не собирается.
Во дворе она оказывается даже быстрее, чем предполагала. И только пожимает плечами в ответ на удивлённый взгляд деда Семёна, вручившего ей грабли. Ну, да. Она именно что торопилась поскорее причинить окружающему миру добро! В виде уборки опавших листьев… Вот смысл их убирать-то? Всё равно же заново нападают. Не проще ли подождать, пока деревья сбросят всю листву и тогда уже убрать всё скопом?
Она отходит к самой стене, чтобы не попадаться на глаза остальным товарищам по несчастью. И жалеет, что не взяла наушники, чтобы не слушать их бессмысленный трёп. Впрочем… Она слышит, как упоминают её новую соседку, и решает, что стоит поучаствовать в разговоре.
— Говорят, их родителей прямо на кусочки разорвали — полиция ползала по складам и собирала то, что от них осталось! — шёпотом сообщает Мэри, опираясь на грабли и вороша собранную листву носком сапожка с узорными цепочками на голенище.
— Да ладно! У нас появился очередной маньяк? Страшно… — Долли прикусывает губу и косится по сторонам, как будто бы ожидает, что этот самый маньяк вот прямо сейчас выскочит из пустоты двора, где кроме них нет никого, и убьёт с особой жестокостью. Она кутается в большеватую для неё форменную куртку и пытается натянуть рукава на пальцы. Мёрзнет? Сейчас? Йосс косится на небо с то и дело скрывающимся за лёгкими облаками солнцем, и только мысленно качает головой. Как можно быть такой мерзлякой?
— Долл, — фыркает Йосс, от чего Долли подпрыгивает на месте и визжит. Йосс морщится, а Мэри и Майк одновременно отвешивают Долл подзатыльник. На Йосс они смотрят с осуждением. Йосс пожимает плечами. — У нас охрана на воротах и два пропускных пункта. И патрули. Никакой маньяк, если он и существует, сюда так просто не доберётся.
— Тем более, что говорят, будто бы эти двое раскопали что-то про Лигу, и та с ними так разобралась, — добавляет Майк, возвращаясь к борьбе с листвой. А Йосс пытается представить, что этот тихоня мог сотворить такого, чтобы его отправили сюда. И почему в отличие от обычных дней тут нет Винса и Берта? Неужели они взялись за ум и перестали вести себя как последние придурки? Йосс качает головой и сосредотачивается на том, что Майк сказал.
О! Даже так? Лига? И… Йосс заставляет себя изобразить живейшее любопытство. Что вознаграждается ворохом противоречивой информации про Лизу и её брата. Значит, журналисты? Ну… бывает и такое. Если их родители и правда решились пойти против Лиги, то они просто идиоты. Теперь уже — идиоты мёртвые. Ну, и наплевать бы на них, но почему от их глупости должны страдать дети? Неужели невозможно соотносить риски и… Йосс поджимает губы, думая, что вот только жалости к новой соседке по комнате ей сейчас и не хватает. В самом-то деле.
***
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 15:17 по местному времени.
Ему достаётся сектор, расположенный в дальней части острова. Разумеется, Эдгар и не надеялся на то, что его сразу поставят на охрану самого Дома, но и то, что по итогу его запихнули куда-то в самую глушь, особой радости не вызывает. Как, находясь тут, можно хоть что-то выяснять, Эдгар не имеет ни малейшего понятия. Особенно с маячащей на границе сознания силой города. Которая, конечно, не проявляет себя так ярко, как в день прибытия, но методично капает на мозги. И Эдгар вынужден постоянно себе напоминать, что не стоит пытаться заглушить это ощущение алкоголем. И потому, что это, по сути, путь в никуда, и потому, что начальство и временные напарники точно не оценят, если он будет заступать на смену с похмелья. И кому это надо?
Только вот постоянное присутствие силы на самой грани сознания бесит. Тем, что Эдгар прекрасно понимает — она ждёт. Ждёт, пока он допустит ошибку. Хотя бы на мгновение отпустит контроль.
Наверное, подобная причина в принципе не может прийти в голову рядовому жителю города… если таковые в Осколке вообще существуют, конечно. Потому что порой Эдгару всерьёз кажется, что в городе все жители так или иначе, но принадлежат хотя бы к одной из фракций… а то и к нескольким разом. Он лично знает одну милейшую семейную пару — соседей из квартиры напротив — муж и жена в которой в тайне друг от друга… Эдгар надеется на это во всяком случае, потому что иначе это всё вообще прекрасно… занимают немалые посты в Лиге и противостоящей её полиции. Ах, да! Сестра мужа при этом состоит в профсоюзе, который, вроде как, имеет ряд претензий к администрации, а племянница жены была замечена в компании одной из мелких банд, которая пытается создать альянс против Лиги. Странно, что в их семейном кругу ещё не появился никто из «Светоча»!
Хотя, быть может, что и появились…
Эдгар медленно движется по тропке, осматриваясь вокруг. В то, что кто-то решит проникнуть на территорию Дома с этой стороны острова, он ни капли не верит. Всё же таких идиотов, которые решат сначала плыть по проклятой стороне реки, а потом пытаться взобраться по скалам, в городе не водится. Подыхают раньше, чем получат возможность осуществить подобное. Да и в то, что кому-то может прийти в голову сбежать по этой дороге, поверить не получится, хотя Эдгар не поручится за то, что в чью-то глупую голову не придёт подобная мысль. Всякое ж бывает. В метрах десяти от того места, где он сейчас находится, начинается вода, скрытая не увядшим ещё камышом и рогозом. И со скалы это смотрится даже мирно. Прям навевает мысли об удочке и нескольких часах медитации над поплавком. Эдгар чувствует воду… правда, и сам не до конца понимает, как именно. Потому что точно не по запаху. Да и плеска сегодня не слышно — день ясный и безветренный. Магия, что ли? Та, что не должна просыпаться ни в коем случае. Та, из-за которой эта сторона реки и считается проклятой — и наплевать, что река едина, и вода в ней по идее должна смешиваться. На проклятие это не имеет никакого влияния. Магия, чтоб её.
Именно та, из-за которой сила города бесит.
Бесит тем, что, присутствуя сейчас где-то в глубине души, напоминает Эдгару о том, кем он был… кем он остаётся до сих пор. Стоит только дать слабину хотя бы на мгновение, как в памяти всплывают коридоры катакомб Старого города. Тренировки, боевые задания — которых, конечно, в его семнадцать лет было ещё слишком мало, но первую кровь он взять успел. И даже отличился в этом, кажется. По крайней мере наставник, который не пережил день штурма, удостоил его уважительного взгляда, увидев то, во что он при помощи карманного ножика и самой капельки магии превратил тело противника… Нет, тот ни разу не являлся ему в кошмарах. По крайней мере — во времена, когда он был в Старом городе. После… Эдгар не помнит, был ли конкретно этот момент в череде снов. Тем более, что лица его он и не помнит. Тогда это не имело значения — что молодому последователю «Светоча», у которого блестящие перспективы, до какого-то жалкого неудачника? Теперь… спустя семнадцать лет даже если это лицо и является в череде снов, идентифицировать его Эдгар не сумеет. Да и чёрт с ним. Какое теперь-то дело до умершего столько лет назад? То, что он будет помнить его лицо, не вернёт его к жизни. Значит, и думать о нём не стоит.
Эдгар спрыгивает вниз, самую малость корректируя падение магией, чтобы не разбиться. Магия впрыскивается в кровь, заставляя на мгновение забыть о том, кто он, и где. Как тогда, годы тому назад. Потом — Эдгар знает — придёт боль. Она всегда приходит. С тех самых пор, как он отрёкся от «Светоча» и забыл дорогу в Старый город, сила, что была дарована ему лидером, всегда взымает плату. С этим, конечно, пришлось смириться. Хотя воспоминание о том, насколько легко можно было проделывать такое, как сейчас — да и много больше, не ограничивая себя необходимостью рисовать знаки специальной краской, с которой не расстаются как рядовые обыватели, так и сильные маги города — заставляет сомневаться в выбранном пути. Даже при том, что Эдгар знает, насколько следование идеям лидера было неверным.
Он с некоторым трудом выбирается из нагромождения камней, расположившихся у подножия скалы, замечая несколько змеиных гнёзд и заросли лиловой дрёмы, одно только нахождения рядом с которой способно отправить человека в кому. Приходится спешно наносить соответствующие знаки на предплечье, думая, что по возвращении домой стоит поблагодарить Ольгу за то, что она не пожалела времени и сил на то, чтобы приучить его всегда таскать с собой набор. Он опускает закатанный рукав и, перепрыгивая с камня на камень, направляется в воде. Та спокойна настолько, что кажется даже несуществующей. Как будто бы сама река не более, чем плод воображения. Одна из черт проклятой стороны, если Эдгар правильно сейчас помнит её характеристики, конечно.
Он встряхивает головой, пятернёй зачёсывает волосы назад и останавливается на самом краю берега. Смотрит на то, как вода лениво покачивается, что видно только у самой её кромки, и думает, водяные змеи в скалах гнездятся или нет. То есть, имеет смысл опасаться из рядом с зарослями камыша и рогоза или нет? То, что тут есть лягушки, он прекрасно слышит, но змеи… В какой вообще они предпочитают жить обстановке? Эдгар передёргивает плечами. Змей он терпеть не может, и не собирается искоренять это в себе. Ни к чему. Достаточно просто не находиться там, где те могут появиться. В скалах этих, например.
Сбоку раздаётся плеск. Эдгар поворачивает голову и видит, как к небольшой почти не видной со стороны небольшой песчаной косе пристаёт лодочка. То есть, придурки, плавающие по проклятой, всё же существуют в природе? Эдгар наблюдает, как из лодки на песок выпрыгивает юноша с серыми… как их принято называет «пепельными» волосами. Затаскивает лодку в небольшую явно рукотворную пещеру в скале и отряхивает руки. Потом вскидывает голову и встречается взглядом с Эдгаром. Эдгар вздрагивает от прошившего тело разряда тока. Того, которого он надеялся больше никогда не почувствовать… того, о котором втайне от себя самого мечтал. Этот… мальчишка в «Светоче»?! Так, значит… Эдгар приопускает веки, скрывая глаза, чтобы парнишка не прочитал по ним, кто стоит напротив. И надеется, что его не успели обучить распознавать тех, кто разделяет с ним веру. Потому что от этого будет слишком много… проблем.
Парень окидывает его холодным взглядом, который слишком о многом может рассказать тем, кто знает, как именно читать подобное. Только Эдгар сейчас предпочитает притвориться неграмотным в этом плане. По крайней мере до тех пор, пока не поймает парня за руку. Ну, ведь может же такое быть, что последователи «Светоча» никак не связаны с тем, из-за чего он тут оказался? Может. И Эдгар искренне надеется, что именно так оно и будет. И ему не придётся контактировать с собственным прошлым. Тем более, что уже одного только присутствия Юрия для подобного вполне себе достаточно. И Маргарет, теперь носящей фамилию Грин…
Хотя про бывшую знающую «Светоча» думать не хочется совершенно. Особенно если вспомнить, насколько у неё и тогда-то был непростой характер. А теперь… Хорошо ещё, что ему не нужно с ней общаться. Ну, если, конечно, расследование не приведёт к…
Он заставляет себя выкинуть лишние мысли и сосредоточиться на парне и приветственно кивает.
— Добрый день, молодой человек. Вы можете объяснить своё здесь присутствие?
— Могу, — пожимает плечами парень. И Эдгар не до конца понимает, что именно в его голосе царапает сознание. Но предпочитает пока что не фиксироваться на этом. Всё же к этому воспоминанию он сможет вернуться и немного позже. Если не сам, то при помощи любого из камешков под ногами парня. Всё же люди слишком беспечно относятся к свидетелям их слов и поступков! Хотя их можно понять, конечно. Всё же тех, кто может стянуть память с вещей, в городе… да и в мире в целом… слишком мало, чтобы это искусство обыватель считал реальным. Ну, до тех пор, пока не появляется необходимость в услугах таких людей, конечно. Как в случае с той дамочкой, из-за которой Эдгар сейчас находится здесь. — Но не вижу смысла. К чему тебе это знать?
— К тому, чтобы знать, имеете ли вы право находиться на территории Дома Листьев, за безопасность которого я отвечаю на этом участке, — пожимает плечами Эдгар, полностью копируя жест парня. И думает, что во времена, когда он был в «Светоче», подобное было бы расценено как оскорбление, за которым немедленно последовал бы вызов на дуэль по всем правилам… Судя по всему, у нынешнего поколения последователей учения лидера, это не в моде
— Охранник? — вместо этого кривится парень так, как будто бы услышал до края ему надоевшую шутку. Эдгар ещё раз пожимает плечами. — Новенький, что ли?
— Допустим.
— Рин Атталь, — небрежно и устало бросает парень, одёргивая кожаную куртку и едва ли не демонстративно опуская в карман пистолет. — Девятнадцать лет. Воспитанник Дома Листьев. Можешь… можете связаться со своим непосредственным начальством и узнать, почему я имею право на свободный проход.
С этими словами Рин машет рукой в прощальном жесте и лёгкой походкой удаляется, перепрыгивая с камня на камень. Добравшись до скал, он, как видит Эдгар, с размаху ударяет по камню раскрытой ладонью и уходит вглубь оного. Это… Эдгар прищуривается магией отслеживая его путь. Это немного сложновато, что вызывает даже удивление, но, как видит Эдгар, Рин и правда направляется в сторону Дома. С оружием. И с магией. И понять бы, что может быть опаснее… Эдгар дотрагивается до татуировки и спускается в иллюзорий. На самую малость, чтобы не выпадать из реальности. А то мало ли? Нет, конечно, этот Рин вряд ли вернётся, но кто знает, что ещё может появиться по проклятой?
Хотя, кстати, учитывая то, что парень в «Светоче», нет ничего удивительного в том, что он так запросто по реке проплыл. В принципе, сам Эдгар… не теперь, конечно, но раньше — да. Никаких проблем в контакте с магией реки бы не было. Когда-то.
— Стоун? — врывается в размышления голос непосредственного начальника.
— Сэр. Я сейчас встретил молодого человека, который представился как Рин Атталь. Мои действия? — В том, что в случае чего он сумеет перехватить парня, Эдгар ни капли не сомневается. Пусть даже с момента, когда он расстался с «Светочем», и прошло почти два десятка лет, но навыки… остались. Но… действовать без приказа он не собирается. Инициатива бывает… наказуема. Это он помнит по временам обучения в Старом городе.
— Пропусти, — доносится приказ. — Конечно, официально этого не было объявлено, но администрация Дома разрешает воспитаннику Атталю и связанным с ним людям покидать Дом.
— Никто не опасается, что он сбежит? — удивляется Эдгар. Даже так? Это… вариантов, конечно, есть несколько. От того, что директор или кто-то из его подчинённых подчиняется «Светочу», до подкупа или шантажа всё того же директора. При том, что они могут вполне себе сочетаться. Только вот Эдгар пока что не уверен, что ему надо влезать в это. В конце концов, его же не просили разбираться в планах «Светоча»! Только выяснить обстоятельства смерти конкретного человека. В которой, увы, может быть замешан «Светоч». И вот этого бы очень не хотелось.
— Он всегда возвращается.
— Понял.
Эдгар возвращается в реальность. Некоторое время рассматривает замаскированную лодку, воду… потом наклоняется и поднимает несколько камешков. Их он ссыпает в кожаный мешочек. Вечером после смены он разберётся в том, что мог упустить во время разговора с этим Рином. И не только это. Учитывая то, что кое-кто спокойно плавает по проклятой стороне реки, обстоятельства пропажи и гибели парня могут быть гораздо интереснее, чем Эдгар изначально предполагал. При том, что он никогда не жаловался на отсутствие воображения.
Он запрокидывает голову и смотрит на верхнюю часть скал.
Забираться туда, рискуя потревожить змеиное гнездо, он не собирается точно. Пройти сквозь, как это сделал Рин? Не с нынешними силами. Тем более, что значительную часть их пришлось потратить, чтобы спуститься сюда. Значит… придётся идти в обход.
***
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 18:02 по местному времени.
После того, как девушка, представившаяся Йоссорой, выходит, Лиза пододвигает к себе сумку, которую сначала поставила рядом со своей теперь кроватью, и некоторое время рассматривает комнату, в которой ей с этого дня предстоит жить до двадцати лет. Не сказать, что сама комната так уж сильно ей не нравится. Вовсе нет. Она вполне себе уютная. Ковёр под ногами… без рисунка, что радует. Потому что Лиза терпеть не может узоры под ногами — что раздражает в коврах, которых, к счастью, не так уж и много, и в принципе покрытии пола в этом месте. Приятный светлый тон стен и кровать с балдахином… хотя последнее по мнению Лизы немного лишнее, но польза от него есть — всегда можно завеситься и отрезать себя от остальной комнаты. И от соседки тоже.
Соседка…
За всю свою жизнь Лиза никогда не делила комнату с кем-то, кроме Никиты. Да и то только до десяти лет — потом родители перебрались в железо, где купили дом, где им достались комнаты напротив. Но Никита… это же половинка! Он не в счёт. А эта… Йоссора… Йосс, как она сказала себя называть… Лиза передёргивает плечами и, поднявшись с кровати, отходит к окну. Смотрит на унылый двор и пытается представать себе, как тот должен выглядит летом — по словам одной из девчонок, с которой Лиза попыталась хотя бы немного поговорить в то время, пока женщина из опеки, которая сопровождала их с Никитой в этот Дом, разговаривала с местным директором, а потом и завучем, летом двор преображается за счёт вьюнков и прочих цветов. Лиза склоняет голову к плечу. Нет. Представить не получается совершенно.
Да и не до того как-то. В большей степени сейчас думается об оставленном доме, о том, кто его купит, и станут ли новые хозяева выбрасывать те вещи, что не уйдут за долги и не растащат соседи. И можно ли будет как-то связаться с этими людьми и попросить как-то… приберечь вещи до того момента, как они с Никитой выберутся из этого проклятого Дома. Который на первый взгляд вовсе и не похож на то, что про него время от времени приходилось слышать.
Она вздыхает и косится на так и неразобранную сумку. Надо собраться с духом, развесить одежду и сходить в столовую. Тем более, что Айэрри сказала, что займёт для неё место и расскажет всё, что надо знать про Дом — не так, как это сделала завуч, а нормально — что бы Айэрри под этим словом ни подразумевала. Не то, чтобы Лизе есть до этого дело. Можно подумать, правила проживания а интернатах сильно отличаются! Что такого необычного можно рассказать, чтобы… Лиза вообще бы сейчас предпочла отправиться в мужской корпус общежития — узнать бы ещё, где именно он расположен! — и попытаться там выловить Никиту, который почему-то с момента, как они здесь оказались, едва ли не избегает её. Все те полчаса, что они провели возле кабинете сначала директора, а потом и завуча, он едва ли не демонстративно её не замечал. При этом внимательно слушал парочку парней, которых на буксире за собой притащила отстранённая и какая-то немного… странная женщина, которая, как Айэрри шёпотом сообщила, здесь работает завхозом. Лиза вздыхает.
Надо и в самом деле идти в столовую. Просто, чтобы не подводить Айэрри. Всё же раз уж та так добра, что готова помогать новой знакомой, которую только час назад в первый раз в жизни увидела, то не стоит рушить это. Пусть даже Лизе и не нравится вот так вот относиться к людям. Но и испытывать к новым знакомым что-то большее, чем благодарность за помощь, она не может. И вообще бы предпочла, чтобы не приходилось в обмен так много с ними общаться. Особенно сейчас, когда…
Она выходит из комнаты, запирает за собой дверь, чтобы ни у кого не появилось идеи забраться туда и пошарить по вещам — по словам Йосс она поняла, что это время от времени происходит. Хотя странно, что молодые люди, младшим из которых семнадцать лет, опускаются до воровства. Ладно бы это были дети, которым ещё не объяснили, что так поступать плохо, но… Хотя… возможно, тут дело в самой Йосс? Лиза пожимает плечами, не зная, верно ли её утверждение. Но спрашивать об этом соседку, когда та объявится, Лиза точно не станет.
Лиза торопливо идёт по коридору. Смотреть по сторонам нет ни малейшего желания. Всё равно тут почти и нет ничего, что заслуживало бы внимания. В самом деле. Светлые стены, несколько репродукций классических картин, которые должен знать каждый человек, который смеет считать себя образованным, ковёр пыльного бежевого цвета. И ровные квадраты солнечного света, проникающего через окна… Сегодня на редкость ясный день. Лиза качает головой. Она прекрасно понимает, что перемена погоды уж точно не зависит от чьих-либо переживаний или смертей, но кажется, что теперь, после смерти родителей, всегда должно быть только пасмурно. И чтобы дождь шёл стеной. Лиза вдыхает. Глупости, само собой.
Она сворачивает за угол и едва не врезается в кого-то. Спасает только то, что она по давней привычке, от которой её так и не сумели отучить, при повороте держалась рукой за стену. Так что Лиза ухитряется остановиться буквально в паре сантиметров от черноволосой девушки, которая смотрит на неё сверху вниз, что нетрудно благодаря разнице в росте, с выражением брезгливого интереса. Так смотрят на забежавшее в квартиру насекомое, решая, прибить его или проявить милосердие и просто вышвырнуть на улицу. Лиза моргает, пытаясь понять, что произошло, и что…
Нет. Что конкретно произошло, она прекрасно понимает. И какие могут быть последствия — тоже. Слишком уж характерно выглядит эта брюнетка и те несколько девчонок, что стоят за ней. И пусть даже в школе самой Лизе никогда не приходилось быть объектом травли, то, что она сейчас видит, выглядит так, что не остаётся ни малейшего сомнения в дальнейшем развитии событий. И… как ни странно, но сейчас Лизе абсолютно наплевать. Потому что слишком несоизмеримым выглядит всего лишь стать объектом чьих-то тупых шуточек и то, что пришлось пережить за последние дни. Да, быть может Лиза не совсем понимает, что именно может её ожидать — всё же класс у них был исключительно дружный, так что про подобные случаи она только слышала… кажется, в одном из классов в параллели кого-то таким образом довели до самоубийства… по счастью, предотвращённого, но… но вряд ли эта девушка со слишком ярким для приюта макияжем способна выдумать совсем уж невыносимые насмешки или что-то в этом роде. Хотя её взгляд Лизе совершенно не нравится. Так что она невольно делает шажок назад и едва не падает, запутавшись в собственных ногах.
Вот только этого ей и не хватало!
— Вас не учили смотреть, куда вы идёте? — вежливо интересуется девушка тихим голосом. И Лизе мерещится в словах что-то… Вернее, не мерещится. Потому что успевшие их окружить девушки и парни хихикают. И Лиза сильно сомневается, что это они оценили остроумие. Скорее…
— Прости. — Лиза заставляет себя извиняюще улыбнуться. — Я задумалась.
— Вот как? — девушка презрительно морщится. Обходит Лизу по дуге, всем своим видом демонстрируя, что даже наступить на пол там, где стоит Лиза, ей противно. Только вот Лиза ни капли не понимает, с чего такое отношение. Можно подумать, эту брюнетку никто никогда не толкал! Тем более, что ничего же не произошло… Неужели ей настолько скучно, что обязательно надо к кому-то прицепиться на потеху своим приятелям? — И кого только в Дом не принимают в последнее время… — преувеличенно опечаленным тоном произносит девушка, явно работая сейчас на публику, которая тут же поддерживает её одобрительными возгласами. От чего Лизе становится противно. Она терпеть не могла подобных людей в прошлой школе, с которой распрощалась навсегда — если бы не смерть родителей, она бы в эту осень уже училась в институте… увы. Не судьба. — Замарашек, не знающих ничего о манерах…
— Я извинилась! — резко перебивает её Лиза. И тут же понимает, что, кажется, совершила глупость. Потому что по сузившимся глазам брюнетки видит, что та не привыкла к подобному. Но останавливаться Лиза не собирается. Даже если это и обернётся потом чем-то нехорошим. Да и что такого может произойти? После того, что уже произошло? — Можно просто принять их и забыть о произошедшем. Тем более, что…
Договорить она не успевает — боль от практически выдираемых волос, за которые брюнетка тянет Лизу вниз, заставляет забыть о том, что хотелось сказать. Лиза ойкает и хватается за руку девушки, пытаясь ослабить хватку. Только у неё ничего не получается. Более того — девушка перехватывает её руки и выкручивает за спину. И нажимает так, что Лизе кажется, что руки просто либо сломаются сейчас, либо вылетят из плечевых суставов.
— Принимать извинения или нет — решаю тут я. Это раз. — Голос над ухом спокойно-вежливый. Никак не вяжущийся с болью в плечах. — Перебивать говорящего — верх невоспитанности. Это два. Впрочем, я, как видно, не ошиблась. Печально, что наш Дом скатывается до такого.
Девушка резко отталкивает Лизу, и та, не удержавшись на ногах, летит вперёд. И падает под ноги стоящим девчонкам, которые демонстративно взвизгивают и отскакивают назад. Лиза поднимается на руках и садится, не решаясь встать. Почему-то кажется, что ноги сейчас не удержат её. Только вот Лиза совершенно не понимает, что делать дальше. Что вообще делают в такой ситуации? И…
— Что здесь происходит? — раздаётся голос завуча. И Лиза испытывает облегчение. И стыд за то, что сама не сумела разрешить эту ситуацию. — Ну? Я слушаю? Акаре* Вебер?
— Недоразумение, Ольга Сергеевна, — моментально отвечает брюнетка спокойным голосом. Вебер, то есть. Недоразумение?! То, что Лизе едва не выдрали волосы и не вывихнули руки, это недоразумение?! — Ничего, что стоило бы вашего внимания. Просто новенькая не умеет смотреть под ноги.
— Ясно, — кивает Ольга Сергеевна. — Я её забираю. Акаре Ковалёва?
Лизе ничего не остаётся, как осторожно подняться на ноги, которые, всё же не подгибаются, как она того опасалась, и последовать за завучем. Назад она не смотрит — не видит смысла.
До кабинета они доходят в молчании. Лиза успевает передумать, наверное, миллион мыслей. Но так и не понимает, что стоит говорить, когда они окажутся внутри. Рассказать про то, что эта самая Вебер сделала? Или… Наверное, надо рассказать, но как же стыдно! А ведь Лизе всегда казалось, что разрешить проблему с травлей — хотя то, что произошло, и близко не похоже на то, что, по словам бывших уже одноклассников, происходило с тем парнем, которого травили — проще простого. Достаточно поговорить, и все всё сразу поймут! Только вот почему-то не вышло.
— Ну, что ж… — Ольга Сергеевна закрывает за собой двери и, указав жестом на свободный стул, занимает место за столом. — Рассказывайте, Елизавета Андреевна, что послужило причиной вашего конфликта с Эммой Вебер.
— Я… это просто недоразумение, — пожимает плечами Лиза, рассматривая завуча. Красивая женщина. Очень. Странно, что она с такими данными стала всего лишь педагогом… — Я задумалась и налетела на… Эмму. Но я не считаю, что она повела себя правильно. В конце концов, происшествие было не настолько серьёзным, чтобы…
— Понятно, — кивает Ольга Сергеевна. Она раскрывает какую-то папку, достаёт оттуда пустой лист и принимается что-то на нём писать. — Что ж. Поговорим о том, какое наказание стоит вам назначить.
— Мне?! При том, что это именно Эмма повела себя неадекватно? — Лиза подаётся вперёд, одновременно поражаясь тому, что вообще начала спорить по этому поводу. Но само то, что, кажется, завуч собирается закрыть глаза на недопустимое поведение одной из подопечных, возмущает до такой степени, что не получается привычно отсидеться в стороне. Хотя и то, что она не смогла смолчать во время конфликта с Эммой…
— Елизавета, — вздыхает Ольга Сергеевна, отрываясь от того, что пишет. Тяжело так вздыхает. Как будто бы её смертельно достало всё на свете. — Вам стоит обходить Эмму Вебер и её друзей стороной настолько, насколько это возможно. И уж точно не размышлять на тему того, заслуживает ли она наказаний. В противном случае ваша жизнь здесь вряд ли будет лёгкой.
— Вы..?
— Вам повезёт, если последствиями вашей… неосмотрительности… буду заниматься я, — пожимает плечами Ольга Сергеевна. И Лиза только и может, что поражаться такой откровенности. И тому, что, кажется, Эмме Вебер и правда всё сойдёт с рук. И вероятно, что она об этом прекрасно знает. Потому и ведёт себя как… Только вот Лиза не понимает, как к этому вообще стоит относиться. Вернее — стоит ли показывать это самое отношение окружающим? Тем временем Ольга Сергеевна прикладывает к листу печать, а потом протягивает Лизе. — Итак. Вашей обязанностью на ближайшие десять дней будет чистка вольера для собак. Приказ передадите акаре Грин.
— Да. — Лиза принимает лист, склоняет голову, заставляя себя не спорить. В конце концов, она всё равно не сможет переубедить эту женщину с усталыми тёмными глазами и чуть заметной сединой в таких же тёмных волосах. Да и не только её, вероятно. Хотя Лиза ещё и не знает, как остальные относятся к этой самой Эмме. Может быть, всё ещё не настолько и плохо…
Она поднимается со стула и медленно покидает кабинет.
Теперь надо выяснить, где именно находится этот самый вольер. Вернее — где кабинет госпожи Грин, которая и должна показать, куда нужно идти.
*обращение к бете
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 23:16 по местному времени.
Никита бросает взгляд на пока ещё чистое, но явно собирающееся затянуться тучами небо, задерживается на поднявшейся над деревьями яркой жёлтой луне и, зябко ёжась, жалеет, что не надел что-то потеплее джинсовой курточки. Он косится на выходящее на эту сторону окно комнаты, морщится, признавая, что возвращаться и переодеваться будет стопроцентной глупостью с его стороны, и сбегает по ступенькам крыльца. Он быстрым шагом пересекает двор, стараясь скрыться от возможных взглядов охранников и всех тех, кто вообще может оказаться в такое время за пределами корпусов. Хотя, насколько он успел заметить за те несколько дней, что провёл в Доме Листьев, его… хм… товарищи по несчастью действительно стараются не покидать корпуса после захода солнца. За исключением некой компании во главе с Котом, которые, если верить слухам, шатаются, где вздумается в любое время дня и ночи. Но это — если, конечно, правда — исключение из правил. Всё большинство предпочитает отсиживаться в стенах корпуса. Что не очень-то и удивляет, вообще-то. Всё же в осколке ночь совершенно не то время, чтобы посвящать его прогулками под луной. Если у тебя под рукой нет поделок вроде тех, что носят кошки Незрячего, разумеется. Хотя, наверное, где-нибудь в других местах мира это и возможно… если судить потому, что пишут в книгах.
Наверное, это безумно интересно — увидеть, каким может быть город ночью…
Никита вздёргивает верхнюю губу в подобии оскала. Смешно, да. Раньше, до того, как родители умерли, он мечтал оказаться где-нибудь за пределами осколка. Узнать, что из себя представляет этот мир, познакомиться с интересными людьми, которые не будут связаны с бандами в том или ином проявлении… Не то, чтобы он мог бы сейчас назвать хотя бы одного из тех, с кем лично знаком, представителем этих самых банд, конечно, но только вот не в городе, куда сотни лет ссылают преступников, искать законопослушного гражданина. Все так или иначе, но прибиваются к какой-нибудь… организации. И остаётся только надеяться, что оная не имеет привычки пускать своих людей в расход.
Никита вздыхает. Мама и папа всегда придерживались нейтралитета. С одинаковым упорством обличая всех. За что — Никита ни капли в этом не сомневается — и поплатились собственными жизнями. И, наверное, стоило бы сделать вывод, что правильно было бы либо найти себе покровителя, либо действовать как эти… как их там?.. Библиотекари. Про которых известно только то, что они существуют. Но и всё. Ни количество участников этого общества или организации, ни тем более имён. Наверное, только это и позволяет им сохранять жизни и оставаться нейтральными. В отличие от погибши родителей.
Хотя…
Библиотекари, насколько Никита знает, действительно в какой-то степени нейтральны. Они торгуют информацией с любым, кто за неё способен заплатить. И при этом не гнушаются методами добычи этой самой информации — если верить слухам. А ещё кто-то время от времени выкладывает в свободный доступ иллюзория такое, что потом город на ушах стоит. Так, например, Никита знает, что рассветники уже два с лишним года ищут того, кто слил информацию про их особенно яркие преступления, доказательства по которым безуспешно пытались найти десять, если не более, лет до того. А лет пять тому назад в иллюзории появилась информация о причастности Лиги к торговле людьми… не то, чтобы кто-то и до того сомневался в их запятнанности, конечно… В обнародованных документах указывалось на один симпатичный — ныне закрытый для посещения по причине пропажи официальных хозяев — особнячок в усадьбе, что вызвало ещё большую волну интереса, учитывая то, насколько мирным и непричастным к чем бы то ни было районом она считается, где содержали девочек, самой молодой из которых едва только исполнилось тринадцать, для последующей продажи. Хотя папа, освещавший этот скандал в блоге, говорил, что некоторым из девочек даже повезло — их покупали в качестве компаньонок для богатых старух. И кое-кто из этих старух даже завещал — видимо, за хорошую работу — купленным фактически рабыням неплохое наследство.
Основной массе, конечно, везло гораздо меньше…
Но при этом библиотекарей даже после таких выходок не трогают. Видимо, потому, что, если Никита правильно помнит то, что однажды читал в записях папы, эти люди слишком ценны теми знаниями, которыми обладают, чтобы… Ну, либо их нейтральность только на словах, а в действительности они тоже давно продались кому-то из по-настоящему серьёзных игроков.
Не администрации, учитывая то, что и по их грешкам время от времени всплывали документы. И не Лиге.
Никита, передвигаясь по самым затемнённым участкам двора, добирается до стены и прикладывает к ней ладонь, ожидаемо чувствуя холод камня. Потом пару раз пинает стену носком кроссовка, натягивает на голову капюшон, в большей степени пытаясь уберечь голову от начавшего всё-таки крапать дождя, чем надеясь таким образом сохранить инкогнито. Потому что охране будет совершенно точно плевать, кто он, если его обнаружат за пределами корпуса.
Он же не тот самый Кот, про которого с восторженным придыханием рассказывали Винс и Берт, с которыми он познакомился в день прибытия в Дом. Никита качает головой. Он пока что не видел лично ни Кота, ни его друзей, но успел наслушаться столько, что кажется, будто бы местные воспринимают его едва ли не как божество. И поэтому совершенно не горит желанием встретиться с ним лично. И он вынужденно признаёт, что чувствует некоторую зависть к человеку, которому позволяется едва ли не всё на свете. Хоть покидать Дом, хоть творить на его территории всё, что заблагорассудится.
Никита качает головой, поворачивая влево, чтобы добраться до того места, из-за которого, собственно говоря, и выбрался почти ночью на улицу. Мысли же продолжают крутиться вокруг Кота и его привилегированного положения. Верить в такое… сложно. Нет, разумеется, он прекрасно помнит, что у учителей бывают любимчики, на чьи выходки запросто закрывают глаза — такие были, например, в одном из классов в параллели, где эти самые любимчики запросто травили тех, кто послабее, и никто не говорил им даже слова против — но даже в этом случае должны быть рамки. И ряд ли в них вписывается то, что Берт рассказывал про якобы подслушанный одним из его знакомых разговор этого самого неизвестного Никите Кота и директора, в котором Кот едва ли не приказывал директору что-то сделать — Никита не особенно и вслушивался в подробности, не считая историю правдивой. Тем более, что Берт это не собственными ушами слышал, а передавал с чужих слов.
Конечно, если у Кота есть на директора компромат, то… но тогда тот бы, наверное, просто постарался сплавить неудобного подопечного куда-нибудь в другое заведение, а не спешил исполнять чужие прихоти… ведь так?
Никита останавливается рядом с башенкой, которую постоянно теперь видит из окна комнаты. И это вообще ни разу не радует. Потому что есть в ней что-то… что-то, из-за чего он не может перестать о ней думать, как только глаз случайно ловит её даже мельком. Странно при этом, что ни Винс, ни Берт ничего такого про эту башенку не знают. Когда он задал им вопрос, оба парня просто пожали плечами. И только и смогли вспомнить, что по какой-то причине башенка игнорируется охраной, для которой, собственно говоря, и предназначена. Они попросту обходят её по внешней стороне, не заходя внутрь. И это странно. Но не настолько, чтобы привлекать чьё-либо внимание, видимо.
Никита несколько раз медленно вдыхает и выдыхает, собираясь с духом, а потом всё же осторожно толкает дверь, ведущую в башенку. Та отвечает долгим бьющим по ушам скрипом, от которого у Никиты сводит зубы. Он прижимает ладони к ушам и озирается, надеясь, что никто не явится сейчас на шум. Ну, может же быть такое, что охранники не настолько уж и заинтересованы в том, чтобы выполнять свою работу от и до? Они же люди, а не машины какие-то? Обязательно должно так быть! Тем более, что Никита же не собирается делать ничего, что… Сбегать-то он точно не планирует. Не без Лизки. Ведь как её можно тут оставить? Никита зажмуривается, пытаясь погасить вспышку чувства вины перед Лизкой. Которую он избегает с того самого дня, как они здесь оказались. Она, конечно, вообще ни в чём не виновата. Да и дело не в этом. Просто видеться сейчас с Лизкой Никите кажется… неправильным.
Так что…
Он протискивается в щель между дверью и стеной в тот же момент, когда та становится достаточно широкой. И сразу же придавливает дверь собственным весом, пытаясь игнорировать ещё более мерзкий скрип. Он стоит так несколько… Никита понятия не имеет, на самом-то деле, сколько конкретно времени он проводит, привалившись спиной к доскам двери. Потому что съёмник — папин! — положенный Лизкой, из-за чего Никита чувствует ещё больший приступ вины перед сестрёнкой, он до сих пор держит на самом дне так и не разобранной толком сумки, а других гаджетов с часами у него нет. Вообще. А на нижнем этаже башенки настолько темно, что определить течение времени попросту невозможно. Хотя и за её пределами вряд ли что-то бы получилось — судя по шороху за стеной, дождь усилился. Стало быть, небо наверняка уже полностью затянуто тучами. И нет смысла надеяться на то, чтобы определять время по звёздам. Никита вытягивает руку вперёд и водит ей из стороны в сторону, ожидаемо не видя даже намёка на её очертания.
И вот по какой причине он не взял с собой если не фонарик, то хотя бы зажигалку? Ах, да! Торопился свалить до того, как его заметят Винс с Бертом и начнут допрашивать, куда это он собрался. Без них.
Наверное, всё же стоит отлепиться уже от стены и сделать то, за чем он сюда пришёл. А именно — исследовать башню от и до и понять, что же с этим местом не так.
Настолько, что он ещё ни одной ночи не смог нормально поспать, просыпаясь едва ли не каждые десять минут. И во снах этих он то раз за разом видит… вернее — слышит или ощущает то, что встретило его, когда он оказался на острове, то остаётся безмолвным свидетелем смерти родителей. Он видит, как кто-то, чьего лица он не может рассмотреть, методично потрошит маму, добиваясь от неё ответа на какой-то вопрос — Никита, как ни силится, не может разобрать слов — как кричит папа, как… Он каждый раз выламывается из таких снов, задыхаясь. И долго всматривается в темноту, пытаясь понять, что это. Порождения собственного разума, как говорит местный психолог, которого Никита бы предпочёл никогда в жизни не видеть — слишком уж мерзкое ощущение остаётся всякий раз после разговора с ним? Или… права? Никита прикусывает губу, надеясь, что это не так. Он знает, что родители умерли не сразу — не просто же так им с Лизкой даже не позволили посмотреть на них на похоронах — но неужели всё было настолько… Он только надеется, что это всё — не более, чем наведённые сны от местной аномалии… если, конечно, таковая тут присутствует. Ох, разумеется, он, как и все в осколке, знает об аномальных зонах, в которые не стоит соваться ни днём, ни уж тем более ночью! И даже однажды лет в одиннадцать на спор забрался в одно такое, находившееся на окраине железа — в старом заколоченном особняке. Правда, он так до сих пор и не помнит, чем закончилась та вылазка… В смысле, он знает, помнит, что пришёл в себя на больничной койке рядом с заплаканной мамой, но как именно он там оказался… Нет. Провал. И ни мама, ни папа так и не сказали, кто именно его нашёл и… Хотя, конечно, после того случая он полгода видел кошмары, содержание которых, в отличие от нынешних, напрочь истиралось из памяти в момент пробуждения. Раньше он жалел о том, что не знает, что именно ему тогда снилось. Теперь — после выматывающих мутных снов с голосами, которые его куда-то зовут и ощущения, что… что он виноват во всём, что происходит и ещё будет происходить в городе — он бы предпочёл беспамятство.
Но есть ли таковая здесь в самом деле? Или… то, что он чувствовал при появлении на острове, именно она и была?
Никита, держась рукой за стену, делает несколько шагов. И чуть не летит на пол, споткнувшись обо что-то, что падает с оглушительным жестяным грохотом. Он кое-как выравнивается и шипит сквозь зубы самый отборный мат, который только знает. А знает он немало — при том, что почти всю жизнь провёл на достаточном расстоянии от портов — и речного и воздушного — где изъяснялись далеко не языком поэтов.
Кое-как поднявшись на ноги, Никита добирается до лестницы наверх. И застывает, чувствуя, как в голову начинает вливаться тот вязкий кисель, пахнущий трупным разложением. Никита прикусывает губу, пытаясь болью прогнать это — чем бы оно ни было. Он сжимает перила, теряясь в том, что начинает проникать в мысли, заставляя теряться в иллюзиях. И последним чувством, что Никита успевает запомнить, оказывается боль в коленях от соприкосновения с полом, когда он не удерживается на ногах.
***
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 14:33 по местному времени.
Место работы Сэмми не очень-то и нравится. Даже при всей её любви к книгам. Потому что… А Сэмми и не знает — почему! Просто сама атмосфера в библиотеке Дома Листьев какая-то… нездоровая, что ли? Впрочем, и не в таких местах приходилось работать за последние пару лет! Благодаря Сесс, естественно. Не то, чтобы Сэмми жаловалась… вовсе нет. Скорее даже наоборот — до встречи с Сесс она только и могла, что до бесконечности перебирать папки в архиве третьеразрядной фирмочки в воздухе и даже и не мечтать о чём-то большем. Как в плане карьеры, так и в плане зарплаты…
На этом месте Сэмми вздыхает. Надо будет выкроить момент и навестить родителей. И братьев с сестрами. Пусть даже последние и вовсе не горят желанием с ней общаться. Что и понятно — большая разница в возрасте, разные интересы. Да и то, что она — практически единственная, не считая Элис, кто застал жизнь за пределами осколка, накладывает особенный отпечаток… Ну, тогда хотя бы переслать им денег, если выбраться не получится. Потому что с острова до дома только полдня добираться, а выходной и правда на неделе только один. И толком там побыть не получится никак. Так что смысла в подобной поездке как-то и нет вовсе.
Сэмми задумчиво смотрит на полку, пытаясь понять, в каком месте здесь искать «Поэзию янтарного десятилетия», которая, если судить по спискам, должна находиться где-то тут. Среди учебников по органической химии и магическим схемам начального порядка.
Что между ними может быть общего?
Сэмми качает головой.
Понятное дело, что ровным счётом ничего. Но разгадать принцип, по которому её предшественник расставлял книги на полках, она не способна. И уже готова официально это признать. Потому что ни тематика книг, ни имена авторов, ни даже цвет обложек… равно, как и толщина и прочие физические параметры книг… не являются основой. Возможно, конечно, что их ставили просто, как придётся, но при этом книги же занесены в реестры! И им присвоены номера на полках… Хотя… если учесть, что Ольга Сергеевна сказала про этого самого предшественника, можно предположить, что составлял каталог он в наркотическом бреду. И ничем иным, собственно говоря объяснить этот хаос Сэмми не может.
Мелькает мысль отыскать этого самого Эшли Митчелла и спросить у него напрямую. Просто, чтобы не было нерешённых загадок. Сэмми хмыкает. Вот только наркоманов она ещё и не искала!
Не искала, кстати говоря — Сесс таких заданий ни разу ей не давала.
Сэмми постукивает покрытым бесцветным лаком коротким ногтем по корешку «Начального анализа магических схем» и тяжело вздыхает. Всё это следует переделывать. Потому что подобное ну, никак не соответствует тому, что подразумевается под красивым словом порядок. Где-то в перерывах между поисками инфы по тому делу, ради которого она вообще тут оказалась. Можно, конечно, забить, но Сэмми не простит себе, если оставит библиотеку в таком кошмарном состоянии. Ну, не может она после нескольких лет работы в архивах спокойно смотреть на этот кошмар!
Сэмми кивает сама себе и косится на стол, на котором её дожидается огромная кружка с чаем и тарелка с семью заварными колечками с кремом. Многовато, но после двух часов поиска нужных книг на стеллажах, вероятно, можно себя вознаградить… не так ли? Сэмми проводит ладонями по бокам, пытаясь на ощупь оценить, не прибавилось ли у неё килограммов.
За те десять дней, что она провела в стенах Дома Листьев, Сэмми ещё ни на сантиметр не приблизилась к том, ради чего вообще тут оказалась. И, конечно, она прекрасно понимает, что расследования бывают легкими только в соответствующих книжках, но от неудач опускаются руки. Сэмми даже представить себе боится, как будет на неё смотреть Сесс! Но… Сэмми прикусывает верхнюю губу, моментально слыша голос матери, которая всегда отчитывала её за подобную привычку. Когда видела, разумеется. А это происходило всё же не так уж и часто.
Есть, наверное, что-то хорошее и в том, что родители всё её детство постоянно были на работе…
Так, ладно. Это всё, конечно, прекрасно. Размышления о детстве, перестановка книжек… но что делать с расследованием? Как его вообще… производят? Сэмми вздыхает и с удивлением находит искомую «Поэзию…» на две полки ниже. Рядом с непонятно каким ветром сюда занесённым дамским романчиком… Сэмми пролистывает его и понимает, что, кажется, даже когда-то читала… ну, или не его — всё же все эти любовные книжечки похожи одна на другую настолько, что можно только менять имена, чтобы получать каждый раз новую. И ведь кому-то это нравится!
Сэмми откладывает романчик в сторону, решая потом либо выкинуть его вовсе, либо поставить на какую-нибудь отдельную полку… и в который уже раз задумывается над тем, почему при наличие иллюзория всё равно сохраняются книги и прочие записи на бумаге. Даже при том, что, допустим, дети и подростки никак не могут в полной мере использовать иллюзорий, существуют ведь и съёмники. Так почему… нет, саму Сэмми вполне себе устраивает существование библиотек и архивов, в одном из которых она до недавнего времени работала. Пока её оттуда не уволили. Из-за того, что она не поддалась феромонам начальника — Сэмми презрительно морщит нос, с отвращением вспомнив букет из полыни, липового цвета и морского бриза, который, сам по себе был вполне даже приятным, но резкий аммиачный запах похоти напрочь испортил по итогу всё хорошее впечатление. Да и слова бывшего начальника о том, что на такую, как она только спьяну можно обратить внимания — Сэмми опять прикусывает губу, про себя повторяя те выражения, в которых это было сказано… мама бы отхлестала её по губам, решись Сэмми произнести такое вслух — и она должна быть благодарна, что он снизошёл до неё… Так что она даже с некоторой радостью восприняла своё увольнение. Хотя, конечно, жаль. Потому что архив при той фирме был вполне себе неплохим местом. И теперь можно только радоваться тому, что удалось устроиться сюда на работу… пусть даже в основном Сэмми преследовала совсем иную цель. Но почему бы не сочетать приятное с полезным?
Дверь в библиотеку распахивается, и внутрь влетают какие-то парни, один из которых отчаянно рыжий, а второй… И тут же с размаху захлопывают её, да ещё и для надёжности подпирают собой. Потом рыжий озирается в то время, как его товарищ просто часто дышит и смотрит в одну точку, и едва ли не вспыхивает счастьем, увидев Сэмми.
— Ключ есть? Запри дверь! — резко командует он, от чего его друг вздрагивает и ошалело смотрит на Сэмми, как будто бы только сейчас осознав, что они тут не одни.
— Что?! — Сэмми часто хлопает глазами, пытаясь понять, не послышалось ли это ей сейчас.
— Дверь, говорю, запри, — наполовину снисходительным, наполовину приказным тоном повторяет рыжий парень, вместе с другом всеми силами пытаясь удержать дверь, в которую кто-то усиленно ломится.
Сэмми только растерянно смотрит на ключи на столе рядом с тарелкой с колечками, когда парень всё же не удерживается и летит на пол. Дверь тут же распахивается, пропуская несколько парней и завхоза.
— Так, молодые люди, — блёклым голосом произносит госпожа Грин скользя по парням мёртвым взглядом светлых глаз, под которыми Сэмми видит глубокие тёмные круги. Да и вообще госпожа завхоз радует глаз измученным видом. И Сэмми бы хотела знать, что именно является причиной такого её состояния. Но вряд ли госпожа Грин ответит, даже если Сэмми наберётся смелости спросить. Так что она только мельком сочувствует завхозу и желает той отоспаться и не пугать окружающих могильной расцветкой кожи. Впрочем, голос госпожи Грин даже в таком состоянии производит совершенно потрясающий эффект, какого Сэмми за эти несколько дней не видела даже, когда Ольга Сергеевна, которая явно пользуется у воспитанников и подчинённых уважением, отчитывала одну из девушек: парни — причём, и те, кто убегал, и те, кто, по-видимому, гнался — резко бледнеют и вытягиваются в струночку. И явно боятся даже вдохнуть лишний раз. — Потрудитесь объяснить, что тут происходит.
— А…
— Ну…
— Мы…
По мнению Сэмми этих парней можно даже не спрашивать — и так всё предельно понятно. Что-то не поделили и…
— Вольеры. Дальние. Двенадцать дней, — ровным тоном сообщает госпожа Грин. И парни явно с облегчением выдыхают. И исчезают раньше, чем Сэмми успевает осознать этот момент. — Они вам не помешали, госпожа Льюис? — переводит на неё пустой взгляд госпожа Грин. Останавливаясь, как и большинство в Доме, на нейтральном обращении, исключающем указание на пол, что не может не радовать. Сэмми качает головой.
— Скорее, я удивилась, — честно сознаётся она. — Но это было даже в чём-то забавно… Кстати! Ольга Сергеева говорила, что я могу обратиться к вам за помощью?
Госпожа Грин медленно кивает. При этом во взгляде у неё появляется настороженность. Как будто бы она ожидает чего-то… не того. Сэмми делает себе пометку потом разобраться с этим моментом. Но пока что важнее заполучить сюда уборщицу. Потому что…
— Я сейчас занимаюсь инвентаризацией и наведением порядка в каталогах, — начинает Сэмми, отмечая, как взгляд на мгновение становится острым, но потом госпожа Грин как будто бы заставляет себя расслабиться. Что-то странное в этом есть. Но что именно — Сэмми не понимает пока что. Что ж. Она надеется, что со временем у неё получится в этом разобраться. — И меня повергает в ужас то, сколько пыли в том же хранилище книг! Можно подумать, что мой предшественник туда вообще ни разу не заходил! В общем…
— Я пришлю девушку, которая поможет вам с уборкой, — соглашается госпожа Грин, поправляя выбившиеся из-под тёмного платка светлые пряди волос. И разворачивается, чтобы уйти.
Жаль.
Сэмми надеялась, что получится разговорить эту женщину. Сэмми выглядывает за дверь и видит, как госпожа Грин быстрым шагом, от которого подол тяжёлой длинной юбки путается у неё в ногах, удаляется по коридору. Кажется, в направлении учебного корпуса. По дороге она коротким кивком приветствует ещё более блёклую личность, с которой… с которым, вернее… Сэмми хочет встретиться немногим больше, чем с местным медиком. Ну, не то, чтобы последняя была некомпетентна, но общение с ней стало для Сэмми тем ещё испытанием. Потому что, к сожалению, медик, имени которого Сэмми не запомнила и не желает изменять этот факт, относится к той категории людей, с которыми Сэмми никак не в состоянии найти общий язык. Слишком авторитарная и слишком… Сэмми передёргивает плечами от отвращения. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что таблетки, которые та предложила, действуют намного лучше. Да и прочие рекомендации…
Сэмми выкидывает из головы медика, следя за тем, как госпожа Грин коротко кивает в ответ на приветствие местного психолога. И думает, что в принципе не представляет себе, чтобы кто-то по доброй воле выбрал бы себе такого специалиста. Слишком он…
Сэмми с сомнением смотрит на всё ещё двери, не решаясь зайти обратно и закрыть их за собой. И надеется, что следующий, кто войдёт в библиотеку, будет не очередной ищущий укрытия от преследователей пацан… Интересно, что эти двое сделали, если за ними так гнались?
— Добрый день, Саманта, — голосом, по громкости сравнимым с шорохом ткани, здоровается подошедший психолог. Господин Вознесенский — всплывает в памяти имя. Хотя Сэмми вообще-то глубоко наплевать на то, как эту мёртвую рыбину зовут. Она вообще хочет, чтобы этот бесцветный человек поскорее убрался в свой кабинет. Да, конечно, это непрофессионально с её стороны. Совершенно. Надо бы втянуть психолога в разговор и попытаться если не вытянуть у него инфу прямо сейчас, то хотя бы постараться создать у него позитивное впечатление на будущее. Но — противно. Сэмми кажется что от одного только присутствия этого человека, который сейчас стоят рядом с ней, сжимая в руке какую-то книгу в потрёпанной тёмно-красной обложки, ей под кожу вползают склизкие белые черви. — Как вам наш Дом?
— Прекрасно, — пожимает плечами Сэмми, стараясь звучать как можно естественнее. Мелькает мысль о том, что можно было бы сказать что-то восторженное, но она прекрасно понимает, что с её-то вечно обиженным выражением лица это прозвучит немного неестественно. — Пытаюсь вот навести порядок в хранилище и на полках в зале… Не понимаю, чем думал мой предшественник, когда так расставлял книги! — добавляет она, не сдержавшись. Вряд ли господину Вознесенскому интересны такие вещи, но держать в себе это и не иметь возможности хоть с кем-то поделиться, Сэмми не может.
— Господин Митчелл был… своеобразной личностью, — слишком обтекаемо на взгляд Сэмми произносит психолог, поглаживая большим пальцем корешок книги. — Признаться, я был бы не прочь увидеть его в качестве своего пациента, но… не судьба.
— Почему он уволился? — Сэмми надеется, что это не слишком подозрительный вопрос. Но тем не менее она старается сгладить излишнюю прямоту: — Простите, если я слишком… Но мне и правда это интересно. Это было связано с теми событиями, которые…
— Насколько мне известно — нет, — пожимает плечами психолог, в упор глядя на Сэмми почти белыми глазами. И она чувствует приступ отвращения. — Семейные обстоятельства. И — обострение заболевания, о котором я позволю себе умолчать. Всё же не стоит такой юной девушке узнавать такие некрасивые подробности.
Сэмми вздыхает, понимая, что больше — по крайней мере, сейчас — она вытянуть не сумеет. Поэтому она вежливо улыбается и желает психологу хорошего дня. И смотрит, как тот скрывается за поворотом. И только после этого входит в библиотеку, плотно прикрывает двери и решительно направляется к столу с давно заждавшимися её заварными колечками.
***
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 14:47 по местному времени.
Лиза разгибается, чувствуя, как ноет затёкшая спина, и с отвращением смотрит на не капли не ставший чище пол клетки. Смысла в том, чтобы его пытаться отмыть, она не видит совершенно. Тем более, что собакам, живущим на территории Лиственного, уж точно наплевать на то, насколько у них чистый пол. Если уж они спокойно спят на земле, то и доска вольеров не особенно… Она брезгливо морщится, двумя пальцами поднимая одну из лежанок, от которой несёт застарелой шерстью. И заставляет себя не отпускать её, когда по замызганной тряпке скачут блохи. Лиза думает, что никогда в жизни даже представить себе не могла, что станет заниматься подобным. И о том, что теперь она гораздо лучше понимает, почему мама всегда была категорически против собаки в доме. Даже при том, что это была бы такса, о которой мечтал Никита, и вообще…
Лиза отпускает лежанку и тыльной стороной ладони стирает навернувшиеся на глаза слёзы. Бросает взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что никто не видит, как она опять плачет. А ведь думала, что больше никогда…
Глупо плакать. Она прекрасно это понимает — слёзы не решают ровным счётом ничего. Только вот… Хочется крепко зажмуриться и чтобы потом, когда она откроет глаза, всё это оказалось сном, бредом. Чтобы оказаться в собственной комнате и можно было добраться до кухни и выпросить у мамы парочку печенюшек в обход Никиты… Лиза с силой прикусывает губу, понимая, что начинает задыхаться. Стоп! Хватит!
Она поднимает упавшую швабру, сжимая черенок так, что почти обламывает себе ногти, и скребёт пол, сметая ссыпавшуюся с лежанки шерсть. Морщится, чувствуя боль не только в кончиках пальцев, но и в ладонях. Вчера она долго рассматривала вечером ладони, на которых образовались мозоли. Пока что небольшие, но учитывая то, что впереди ещё дней десять работы в вольерах, это только начало. И Лиза понятия не имеет, что с этим делать. Вообще. Конечно, есть какие-то заговоры или рисунки магии, которые убирают и мозоли и мелкие ранки, но сама Лиза мало того, не помнит, что это за наговоры и рисунки, так ещё и не владеет магией вообще.
И она очень сильно подозревает, что обращение в медицинский кабинет ни к чему не приведёт. Потому что… Потому что эта самая Эмма Вебер тут явно на особом положении. Что странно — даже те ученики в школе из параллельного класса, которые травили тех, кто послабее, трусили перед учителями. И уж точно не позволили бы себе диктовать свои условия. А в том, что это так, Лиза успела убедиться во время разговора с завучем. Она кривит губы в приступе отвращения к этой женщине, которая даже не скрывала положения вещей. Хотя, кажется, её саму это не очень-то и устраивает. Но она то ли не может, то ли не хочет ничего менять. И это… Лиза припоминает всё, что когда-либо рассказывали мама и папа, и прикидывает, не может ли эта самая Эмма знать про завуча… и не только про неё, раз и остальные взрослые никак не мешают ей чувствовать себя тут на особом положении… что-то такое, что напрочь затыкает им рты? Компромат?
Имеет ли смысл поискать этот самый компромат? Чтобы просто уровнять шансы?
Лиза вздыхает, возвращаясь к подметанию. Вряд ли это что-то даст. Даже при наличии компромата далеко не факт, что администрация встанет на её сторону. Учитывая те слухи, что упорно ходят про Дом вообще, и про последний случай, о котором мама и папа спорили незадолго до… до смерти… Лиза опять прикусывает губу и заставляет себя думать о чём-то другом. Вернее… Она вздыхает, подводя черту под этими размышлениями. Учитывая всё то, что говорят про Дом, вероятнее будет, что её саму по-тихому кто-нибудь прикопает где-нибудь рядом с речкой. Администрация сделает вид, что ничего ни про что не знает.
В общем, хорошо, что за последние шесть дней, что Лиза занимается вольерами — она поднимает с пола миски, которые надо тоже вычистить — не пришлось снова встретиться с этой самой Эммой. А то как-то слишком много мыслей в голове по её поводу. И мало ли во что они могут вылиться при незапланированной встрече. Пусть даже Лиза и никогда не считала себя скандалисткой. Да и вообще бы предпочла не нарываться на конфликт. Только вот… Лиза отставляет руки со стопкой мисок так далеко, как только возможно, но запах успевшей закиснуть каши и псины всё равно достаёт до носа. И приходится дышать ртом, чтобы сдержать рвотные позывы.
Нет. Она никогда в жизни не заведёт животное! Ни собаку, ни кошку, ни рыбок. Слишком это…
— День… добрый! — раздаётся весёлый голос сбоку. Лиза вздрагивает и роняет миски на землю. Те с глухим звоном катятся в стороны, рассыпая остатки еды по только что подметённому полу. И остаётся только радоваться тому, что каша уже успела засохнуть, и теперь её можно достаточно просто смести, пусть это и лишняя работа. Но если бы каша была более жидкой… Лиза передёргивает плечами, понимая, что избежала перспективы мыть пол вольера — а в том, что в этом случае ей бы пришлось и таким заниматься, она ни капли не сомневается. Она поворачивает голову и видит соседку по комнате, которая в матерчатых перчатках и с граблями, на зубцах которых застряли листики и травинки с комьями земли, с интересом рассматривает и саму Лизу, и миски. — И давно ты..?
— Дней шесть, — ровным тоном отвечает Лиза, не совсем понимая, с чего это… Йоссора вообще решила подойти. Ведь не в первый раз она видит, что Лиза чистит вольеры! Далеко не первый. Лиза прекрасно видела, как та следила за ней пару дней тому назад из другого конца двора, где вместе с ещё несколькими то ли добровольцами, то ли тоже отбывающими наказание гребла листья. Только вот подойти не решилась. В отличие от сегодня.
Йоссора качает головой и окидывает двор взглядом, щурясь. Как будто бы пытается что-то высмотреть… Что? Лиза наклоняется, собирая миски обратно в стопку. Поведение соседки по комнате она не комментирует ни вслух, ни даже мысленно. Вообще не хочется думать о том, зачем её сюда принесло. Тем более, что до сих пор Йоссора предпочитала игнорировать присутствие Лизы. Лишь, как замечала Лиза, проверяла, не трогала ли та её вещи.
Можно подумать, Лизе есть дело до её шмоток! Или над чем она там так трясётся… Лиза мысленно считает от одного до ста и обратно, надеясь, что соседке надоест её молчание, и она свалит обратно к своим листьям.
— Как ты ухитрилась вляпаться в это в первые же дни? — всё же задаёт Йоссора явно занимающий её вопрос. Она опирается на грабли, чуть отводя их так, чтобы листья и травинки, запутавшиеся в зубьях, не нападали ей на голову, и с интересом всматривается в лицо Лизы. Та жалеет, что не может сейчас отвернуться так, чтобы не выглядеть при этом обиженным ребёнком. — Сбежать попыталась? Или что?
— Куда мне бежать? — вздыхает Лиза, дотягиваясь до последней слишком далеко отлетевшей миски. И выпрямляется, глядя на Йоссору. Та пожимает плечами, нехотя сообщая, что не так давно как раз-таки пыталась сбежать, но её поймали. Из-за чего теперь она и гребёт листья. Как глупо! Если уж собралась делать что-то, за что явно влетит, то можно было заранее продумать подобные моменты…
— Тогда не представляю, что ты могла натворить… — тянет Йоссора, не делая никаких попыток помочь. Впрочем, Лиза и не рассчитывает на помощь. Тем более от соседки по комнате. — Даже за попытку побега наказывают менее строго… — Она хмыкает в ответ на внимательный взгляд, которым Лиза всё же её окидывает. Менее? Она же эти листья гребёт все те дни, что Лиза тут находится! — Ну… я потом избила свою предыдущую соседку так, что та до сих пор в медичке валяется… хотя это она по большей части всё же притворяется, конечно, — добавляет Йоссора совершенно легкомысленным тоном. — Но она в любом случае сама виновата, так что…
— Ты понимаешь, в чём сейчас призналась?
— Ну, да. А ты думаешь, прочие обитатели Дома сильно лучше? Зря ты так думаешь. — Йоссора ослепительно улыбается, и Лизе кажется, что подразумевает она сейчас всё тут же Эмму.
— Я… — Сказать? Лиза задумчиво окидывает Йоссору взглядом, отмечая встрёпанность светлых волос и крайне небрежный внешний вид в целом. И чем, интересно, она таким занималась, чтобы выглядеть настолько… В том смысле, что сгребание листвы в кучи не должно привести к такому виду — расстёгнутые верхние пуговицы на блузе, смазанный макияж и… Лиза заставляет себя не думать над этим слишком сильно, потому что мысли уже грозятся убежать в область, от которой начинают гореть уши. При том, что дальше поцелуев представить картинку не получается, но и того более чем достаточно. Нет. Не думать. Ведь вполне может оказаться, что этому есть достаточно скучное объяснение, не так ли? Тогда… Сказать всё же? — Я налетела на одну из… воспитанниц Дома. И завуч определила мне наказание…
— Эмма? — уточняет Йоссора, ни на миг не задумавшись. Неужели это настолько очевидно?! Лиза дёргает плечом, от чего стопка мисок опасно качается. Йоссора вздыхает, отпускает грабли, которые падают на землю рядом с вольерами с глухим стуком — зубцами вниз, как отмечает Лиза — и снимает часть стопки. И даже не морщится. Ни от запаха, ни от того, что это за предметы. И это при том, что, не считая встрёпанности и грабель с перчатками, она не выглядит как кто-то, кто может заниматься подобными вещами. — Глупо. Постарайся с ней не пересекаться в дальнейшем, если не имеешь в запасе покровителей или магии. А то чистка вольеров тебе раем покажется…
— Неужели все… — Про покровителей Лиза думала. Применительно к самой Эмме. И это тоже вполне себе вероятный вариант. Но вот самой Лизе таковых добыть просто неоткуда. Значит? Не высовываться? Прогнуться? Как это… отвратительно.
— Не знаю, — вздыхает Йоссора, приноравливаясь к шагу Лизы. — В самом деле не знаю. Но Вебер тут на особом счету. И не только она… — на этом моменте Йоссора мрачнеет, явно подумав про кого-то конкретного. Но Лиза не готова спрашивать. Да и не уверена она, что получит ответ. Скорее это только спугнёт неожиданный порыв соседки. Так что лучше промолчать. По крайней мере — пока. Лиза спотыкается и кое-как выравнивает шаг, думая, что подобное поведение несколько… нечестно. Но уж точно не сейчас об этом страдать. Наверное. — В общем, есть те, кого стоит обходить десятой дорогой, если не хочешь проблем. Это, в принципе, не сложно — вся их компашка систематически прогуливает занятия и вообще находится где угодно, кроме Дома… Да. Они свободно покидают остров. Но — вероятно потому, что они всегда возвращаются — администрация Дома закрывает на это глаза…
— Или у этой неизвестной мне пока компашки есть на администрацию компромат… — щурится Лиза, высказывая то, о чём успела уже не по разу передумать. Хотя… ладно. Не так уж и важно, который из вариантов верен — компромат или покровители или что-то ещё. Главное, что Эмма и правда на особом счету. И не только она одна. И надо приложить все усилия, чтобы не оказаться в их поле зрения. Только вот Лиза вообще не уверена, что сможет быть незаметной, если что-то пойдёт не так. Она, конечно, никогда не нарывалась на конфликты намеренно, но…
Йоссора пожимает плечами и ногой открывает дверь подсобного помещения. Лиза проходит внутрь, с наслаждением избавляясь от мисок. Правда, их теперь ещё мыть, но… Она осторожно открывает воду. Та вырывается из крана мощным потоком, который от соприкосновения с мисками разбрызгивается во все стороны. Кофта, которую Лиза надела с утра, мгновенно пропитывается водой. Йоссора роняет свою часть мисок, прикрывает лицо и в голос матерится. Лиза кое-как прикручивает кран так, чтобы вода бежала тонкой струйкой, и старается не думать о том, что теперь по возвращении из вольеров придётся тщательно отмываться уже и самой. Потому что она не может не думать о том, что часть этой стухшей каши теперь оказалась у неё в волосах.
Йоссора наклоняется, молча подбирает упавшие миски и сбрасывает их в раковину. Потому также молча стягивает тряпку, которая, по-видимому, заменяет тут полотенце, и протирает лицо. Косметика из-за этого размазывается, превращая лицо в маску какого-то особенно мстительного божка.
— Ну, вот неужели нельзя починить этот ублюдский кран? — на удивление нормальным тоном интересуется она. Лиза, ожидавшая, что Йоссора выскажет ей за косорукость, чуть вздрагивает и удивлённо рассматривает свою соседку. — Он так постоянно, — поясняет она вполне себе мирно. — В смысле — через раз. И уже чинили его, и полностью всё тут заменяли, но… Я всё больше начинаю считать, что тут работает какое-то проклятие.
— Кто-то целенаправленно проклял кран? Зачем?
— Без понятия, — пожимает плечами Йоссора. — Но у подростков порой в головах такие идей гуляют, что страшно было бы жить, воплотись они все в реальность. Сама же должна это знать.
Лиза вынужденно склоняет голову. В самом деле. Те ещё идеи. Она чуть улыбается и принимается отмывать миски.
***
Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 22:53 по местному времени.
Эдгар бы с большей радостью сейчас остался в выделенной ему комнате, но что-то едва ли не выдернуло его из некрепкого — как и всегда на этом острове, с чем приходится смириться — сна и потащило наружу.
Так что приходится натянуть на себя первую попавшуюся футболку, куртку и ботинки и выйти в коридор. Наверное, стоило сменить спортивные штаны, в которых он привык спать, на те же джинсы, но то, что буквально толкало в спину, слишком сильно, чтобы задерживаться хоть немного. Так что приходится довольствоваться тем, что есть. Да и не так уж это и важно — тем более, что вещи вполне себе прилично выглядят, чтобы не опасаться, что кто-то будет показывать на него пальцем. Тем более в такое позднее время. А вот о том, что он не взял хотя бы кепку — а лучше бы дождевик, конечно — Эдгар начинает жалеть, как только оказывается под открытым небом. Впрочем, смысла жалеть — и тем более возвращаться за плащом — Эдгар не видит. Тем более, что то, что подняло его из постели, сейчас настойчиво тянет за пределы Дома. Так что Эдгар перебежками от одной крыши до другой добирается до ворот, на который — видимо по случаю дождя — не видно охраны, и выскальзывает наружу. То, что охрана вероятнее всего попряталась от дождя, вызывает противоречивые чувства. С одной стороны это ему сейчас на руку — объясняться с начальством насчёт того, куда это его посреди ночи понесло, Эдгар не имеет ни малейшего желания — с другой… стоило бы доложить этому самому начальству. Потому что подобное пренебрежение обязанностями… тем более на объекте, где не так давно уже погибли несколько подростков… это явно не то, что может себе позволить охрана.
Но… стоит ли быть тем, кто скажет начальству об этом?
Портить отношения с коллегами… особенно, когда от них зависит, сумеет ли Эдгар выполнить то, ради чего вообще тут оказался… Явно не слишком хорошая идея.
Ну… разве что подбросить анонимку.
Эдгар хмыкает и сворачивает с дороги в ближайшие кусты, с которых на него тут же срывается водопад. Эдгар тихо матерится и пытается стряхнуть с себя не успевшие ещё впитаться в ткань капли воды. Безуспешно. Теперь шататься по лесу ещё и насквозь промокшим — Эдгар морщится от того, как ткань липнет в коже при каждом движении, заставляя тело покрываться мурашками. И можно только порадоваться тому, что ещё не слишком холодно, чтобы можно было опасаться простыть.
По крайней мере Эдгар сильно надеется на то, что иммунитета хватит на прогулку по осенней ночи.
Он вздыхает, думая, что с большим бы удовольствием сейчас вернулся под крышу и, раз уж сон ему сегодня не светит, прошёлся по коридорам корпуса — парочка мест там так пропитана воспоминаниями… в том числе и теми, которых там и вовсе не должно бы быть… что разбираться в их переплетении можно неделями. Или лучше бы и вовсе убрался с этого недоострова и забыл про его существование раз и навсегда. И про него, и про его обитателей, которые…
Эдгар останавливается на половине шага, сообразив, что к уже успевшему стать даже в чём-то привычным, как когда-то уже в прошлой жизни, ощущению присутствия силы, о которой Эдгар бы предпочёл не вспоминать никогда в жизни, примешивается… Эдгар медленно вдыхает и выдыхает, заставляя себя прислушаться к окружающему его лесу. Это… чуть правее и… Стоит ли идти и проверять, что именно там находится? Тем более, что Эдгар сейчас ни капли не сомневается в том, что… вернее — кто там обнаружится. Этот самый Рин Атталь, про которого Эдгар после той, первой их встречи успел наслушаться всякого. Достаточно для того, чтобы не искать с пацаном встречи. Впрочем, удивляться тут и нечему — «Светоч» никогда не привлекал приятных в общении людей. Взять хотя бы самого Эдгара… Или Психа. Хотя вот последнего лучше не поминать всуе. А то ещё заявится…
Эдгар передёргивает плечами, чувствуя, как противно прилипает к коже мокрая ткань, и заставляет себя выкинуть лишние мысли. Чтобы не портить и без того не радужное настроение. Достаточно же и перспективы разговора с новым последователем «Светоча», от чьего присутствия — даже при том, что их сейчас разделяет достаточное расстояние — уже практически выворачивает наизнанку.
От силы, которую Эдгар предпочёл бы никогда больше не чувствовать.
Силы, от влияния которой он, как ему не так давно казалось, всё же сумел излечиться. Ведь… ведь всем известно, что «Светоч» несёт только зло, и любой нормальный человек, пусть даже он и является преступником или ребёнком преступника, никогда не пожелает себе обладания…
Эдгар печально усмехается.
Как будто бы можно обмануть самого себя!
Как будто бы он не отдал бы всё на свете за возможность вновь оказаться в Старом Городе. Вновь ощутить, как…
Эдгар передёргивает плечами. Можно подумать, сейчас он этого не ощущает!
В том-то, собственно, и дело. Только… Только сила, растворённая в крови собрата… бывшего собрата, само собой!.. это не то, о чём он мечтает. Да даже то, чем пропитан этот недоостров, тоже лишь жалкая замена силе, живущей в Старом городе. Впрочем, не имеет значения. Сейчас стоит решить, нужно ли идти навстречу этому самому Рину или поберечь и без того не самые крепкие нервы и пойти прогуляться к берегу, где вполне себе можно найти что-то, связанное с погибшими подростками. Пусть даже с того момента и прошло уже месяца полтора, если не больше. Для таких, как Эдгар, это уж точно не срок. Так что стоит, наверное…
Поздно.
Эдгар с отвращением смотрит на группку из то ли шести, то ли семи молодых людей, идущих напролом через облетевшие уже заросли шиповника. И к чему такие выкрутасы, когда буквально в пяти шагах справа находится тропинка? Как же это… Эдгар вспоминает сон с участием нового хозяина и… о, да! Поведение в лучших традициях Психа! Которому не жизнь, если не перед кем повыделываться… Вот интересно даже, а оставаясь наедине с самим собой, Псих тоже ведёт себя, как последний придурок? Или нет?
Эх, жаль, что спросить-то и не у кого. Не к Психу же с вопросами заявляться! Хотя он, надо полагать, оценит…
Нет, надо всё же выкинуть его из головы. На всякий случай.
Эдгар делает шаг назад, не надеясь даже на то, что его не заметят. Да его сейчас бы даже упитый вусмерть слепой идиот бы заметил! Не говоря уже про пусть и только начавшего путь в «Светоче», но вполне себе действующего… собрата. Бывшего. Но… пусть случится так, что этой компашке, после встречи с которой — в этом Эдгар и не сомневается ни капли — ему придётся долго успокаивать нервы, будет не до разговоров и прочего. Потому что Эдгар совершенно не знает, что говорить тем, кому спускают все проступки и!
— Доброй ночи, господин охранник, — до издёвки вежливо здоровается Рин Атталь. Его спутники — Эдгар это чувствует даже кожей — еле сдерживаются от смешков. Но сдерживаются всё же. Что даже немного странно — с чего бы им пытаться вести себя, хм, достойно с простым охранником? Учитывая то, что, как Эдгар уже понял, Рин Атталь ни во что ни ставит ни его, ни кого бы то ни было из проживающих на территории Дома. Интересно, конечно, как при этом он оценивает своих… собратьев по «Светочу»… Хотя, учитывая то, что тот же Псих жив и прекрасно себя чувствует, надо полагать, что уважаемый кем-нибудь Рин Атталь вполне мог взять его отношение к окружающим за эталон. Если делать выводы из того, что Эдгар видел во время непродолжительной первой встречи и того, что слышал от остальных. Впрочем… — Опять укажете мне на то, что я не должен находиться в неподобающем месте?
— Сейчас не моя смена, — пожимает плечами Эдгар. За что удостаивается насмешливого удивления. Ну, разумеется! На мгновение накатывает смешливое любопытство, а как бы Рин прореагировал, если бы Эдгар сейчас повёл себя ровно так, как ожидается от охранника, честно исполняющего свои обязанности? Тоже бы делано удивлялся? — И никто не заплатит мне сверхурочные, я полагаю. Так что предлагаю разойтись и забыть о том, что мы друг друга видели.
— И этот человек должен, по идее, смотреть, чтобы ни с кем из нас не произошло ничего, что… — тянет один… вернее — одна из спутниц Рина, заправляя тёмную прядь волос за заострённое ухо, но под потяжелевшим взглядом и, что серьёзнее, под воздействием сгустившейся вокруг проклятой силы «Светоча» затыкается, не завершив фразу.
Эдгар переводит моментально сбившееся дыхание, стараясь сделать это максимально незаметно, и расслабленной походкой углубляется в лес. И только оказавшись шагов за сто от того места, где остался Рин и его компания, останавливается и, прижав руку к груди и ощущая, как бьётся в сумасшедшем ритме сердце, судорожно дышит. Это… сырая сила. Ещё не оформившаяся до конца. К тому же и принадлежащая бете… Да, всё так, но и этого достаточно, чтобы…
Кажется, сегодня точно не обойдётся без выпивки. И желательно покрепче.
И плевать, что такими методами проблему не решить. Плевать.
Он некоторое время петляет по лесочку, собирая попутно на себя все капли, что повисли на порядком облетевших ветках, и надеется, что сегодня точно больше не столкнётся с Рином. В идеале, конечно, было бы прекрасно, если бы он и вовсе никогда не повстречался Эдгару больше. Только вот вряд ли это желание может воплотиться в жизнь. Тем более, что в ближайшее время Эдгар всё равно должен быть здесь, в Доме. И там присутствие последователя «Светоча» будет ощущаться сильнее… в теории — Эдгар понятия не имеет, насколько Дом экранирует силу, хотя до сих пор ощущение было в пределах нормы при том, что Рин явно в последние дни был на территории приюта. Так что… Он замирает, прислушиваясь к себе. То, что погнало его в ночь под дождь, сейчас настойчиво толкает в сторону… территории позади Дома? И стоило ради этого делать такой крюк?!
Эдгар тяжело вздыхает и плетётся туда, куда тащит эта проклятая сила острова. Точнее, конечно, не острова, а… не важно.
То, что и при возвращении на территорию Дома ему не встречается ни один охранник, уже даже не вызывает не то что удивления, даже лишних мыслей на счёт дождя, стечения обстоятельств и прочего бреда. Сила. Чтоб её… Когда-то, в другой уже жизни, помнится, собратья из «Светоча» всерьёз почти ломали головы над тем, имеет ли сила, что питает город, разум или нечто схожее. К единому мнению, если Эдгар не путает, они так и не пришли, но сейчас он ни капли не сомневается, что как минимум желания у этой силы точно есть. И не только они. Эдгар останавливается рядом с одной из башенок и задумчиво рассматривает замершего в проёме перепуганного мальчишку. Ну вот и скажите на милость, что этот дурак тут позабыл в такое время?
И что стоит сделать Эдгару с этим? Учитывая, что он всё же охранник и должен следить за безопасностью тех, кто тут проживает… Рин Атталь, разумеется, не в счёт. Он и сам в состоянии о себе позаботиться.
Эдгар медленно подходит поближе и видит, что мальчишка — и плевать, что тот уже явно пересёк первое совершеннолетие — пытается открыть дверь, которая никак не поддаётся. Что вообще-то странно — вход в башенки всегда открыт, пусть даже лично Эдгару такие постройки в качестве наблюдательных пунктов для охраны и кажутся глупыми. Впрочем, учитывая общий стиль Дома, они вполне вписываются в окружающий пейзаж. Но в любом случае Эдгар не помнит, чтобы их запирали, но… он прислушивается к себе и чувствует, как в глубине башенки пульсирует проклятая сила. Так, что сдавливает виски и хочется закрыть глаза и отдать себя ей во власть…
Нет! Эдгар усилием воли выдирается из липкого кокона, который уже — если судить по ощущениям — наполовину опутал голову.
…Когда он вернётся к себе, то точно напьётся. И плевать, что завтра смена — по-другому Эдгар попросту не представляет себе, как приглушить это ощущение.
Впрочем, сейчас немного не до того. Стоит узнать, в кого сейчас вцепилась сила. Учитывая наличие по эту сторону двери пацана, который — Эдгар прикасается к нему на мгновение и тут же резко отдёргивает руку, получив сенсорный шок от силы эмоций, которые беднягу переполняют — можно предположить, что внутри находится какой-то из его друзей. Ну, или подружка — Эдгар не успел толком разобраться из-за короткой продолжительности прикосновения — но это… возможно, конечно, но верится с трудом. Дверь тем временем, наконец, поддаётся, и парнишка вваливается внутрь. Раздаётся возглас… Эдгар всё же подходит поближе и видит, как парнишка пытается привести в чувство другого, который без сознания валяется на полу. При этом… Верно. Сила заинтересовалась этим молодым человеком?
Что ж. Можно ему только посочувствовать.
Но Эдгар не собирается в это вмешиваться. Больше, чем требуется от него, как охранника, в смысле. В конце концов, он не нанимался спасать всех вокруг. Особенно если есть шанс, что в таком случае сила оставит его самого в покое. Что вряд ли, конечно. На такой подарок можно и не надеяться. Ну, не с его везением…
Неважно. Сейчас стоит просто помочь этим двоим… троим — Эдгар замечает ещё одного парня, стоящего в некотором отдалении и нервно крутящего головой — добраться до комнат, пока их не заметил кто-нибудь менее снисходительный к нарушениям правил.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги