Досье на мою жену

Весь вечер после я ждала, что он поговорит со мной, но он так и не стал — вообще ни слова мне не сказал. На следующий день не вернулся домой ночевать, а еще через пару дней его помощник сообщил мне, что он улетел.

В итоге все прошедшие две недели я не сплю, не могу нормально есть, жить, двигаюсь как зомби и все время жду приговора.

Я чувствую это совершенно серьезно: я приросла к нему всем существом, если Саша меня бросит — мне не жить. Вся дальнейшая жизнь просто бессмысленна, и дело даже не в том, что мне сорок семь, и не в том, что у меня нет детей.

Просто я так чувствую: мне без него не жить и все. Даже если бы у меня были дети, даже если бы мне было тридцать: в Саше весь мой смысл.

Руки дрожат, пока я крашусь. Прошедшие дни и тревоги высосали из меня все, я не могу даже набрать никого. Когда вчера пришло сообщение от Саши, меня чуть не стошнило от страха.

Вся ночь прошла как в бреду, я дремала и в то же время бодрствовала, вертелась в кровати, паниковала, потом бродила по дому как привидение. А под утро наконец заснула и проснулась после обеда, когда уже пора было собираться и выезжать.

Накрасилась, скрыла синяки под глазами, подобрала в меру соблазнительный наряд. Неброский шелковый брючный костюм, из таких, какие Саша особенно любит. Серьги, капля его любимых духов… как же страшно.

Улыбаюсь водителю Сереже, залезаю в машину, едем. Стараюсь уже ни о чем не думать.

Он ровный, но я чувствую: не спокойный. Не такой, как обычно. Странным образом это успокаивает: если он в раздрае, значит, еще ничего не решил. Значит, у меня есть шанс.

— Саш.

— Помолчи, милая. Сереж, на Сретенку.

Значит, не домой. В московскую квартиру. Хорошо это или плохо? Хрен знает. Мозг не работает уже, я вымотана своими предположениями, нервами, опасениями.

Я молчу и стараюсь даже не смотреть на него. Но все же краем глаза жадно изучаю. Я соскучилась. Сердце сжимается. Он трахался с кем-то в поездке?

Я думаю, у Саши такое бывает иногда, хотя мы об этом не говорили. В принципе я не против: за двенадцать лет в браке у нас были разные периоды, страсть — не вечный огонь. Иногда мы не хотим друг друга, иногда вдруг снова хотим. И мне не жалко, если он в периоды затишья между нами трахнет кого-то еще. Мне, если честно, даже нравится, что моего мужа вожделеют другие женщины.

Но одно дело — он, совершенно другое — я. Никто никогда не делал вид, что мы во всем равны, как витязи у Черномора. С самого начала подразумевалось, что я сама — только его и только для него. Возможно, еще и поэтому то, что произошло, для него за гранью.

Мы приезжаем, в квартире гулко и пусто. Я снимаю туфли и шубу, Саша сбрасывает пальто и ботинки.

— Вперед.

В гостиной на огромном диване целый ворох чего-то черного… в первую секунду я не понимаю, а потом издаю невнятный звук. Передо мной гора БДСМ-девайсов. Выглядит так, как будто он бездумно скупил целый секс-шоп. Решил все перепробовать? На мне?

— Раздевайся.

— Саш?

Я удивленно смотрю на него. Это не его приколы. Он всегда был стопроцентной ванилькой.

Когда мы познакомились, я задавала наводящие вопросы, прощупывала почву — ничего. Он не знал и не хотел знать про тему, и я так и не решилась рассказать ему о своих предпочтениях. Он никогда не пользовался игрушками для садо-мазо, не связывал меня, не отдавал приказов в постели. Иногда я фантазировала на эту тему, но даже не заикалась.

Его лицо непроницаемо, он заперт на все замки. Как подобраться?

— Раздевайся, Крис. Догола.

— Ты написал, что хочешь поговорить.

Каждый раз, когда я возражаю ему, даже в мелочи, это маленькая битва внутри. Он огромный, а я маленькая. Он хищник, которого боятся даже другие хищники. А я… просто бестолковая антилопа.

Он делает шаг, и его рука нежно ползет по щеке. Эта до боли знакомая ласка отзывается внутри, и я вся теплею. Он часто так делает: перед сексом или на прощание. Или утром, когда просыпается первым в выходной.

Но, не успеваю я растаять и закрыть глаза, как ладонь соскальзывает на шею и чуть сжимает. Мои глаза распахиваются. А вот это что-то новое. Так Саша прежде не делал никогда.

Наши взгляды пересекаются и я замираю. Все внутри холодеет и замирает. Он смотрит на меня как на добычу.

— Я хочу сначала понять, с кем я буду говорить. С кем я живу все эти годы. Я хочу видеть все, что ты скрывала, — шепчет он в губы обманчиво ласково, а потом грубовато отталкивает. — Раздевайся. И выбирай.

Я поворачиваюсь к дивану, к горам добра из секс-шопа, половину которого я сама никогда не пробовала. Но кое-с-чем все же знакома.

Меня начинает потряхивать, все тело уже во власти знакомых противоречивых эмоций: страха, возбуждения, замешательства и желания.

Я думаю, пока раздеваюсь. Шелк скользит по моему телу вниз, Саша берет пульт, немного убавляет свет. Мое тело не идеально, но оно стройное и красивое, насколько это возможно в моем возрасте и с учетом того, что я никогда не пользовалась серьезной пластикой. Это еще один повод обожать моего мужа, на случай, если бы мне не хватало других причин: в то время как другие из его тусовки снова и снова загоняли жен под нож хирурга, требуя грудь то побольше, то поменьше, он сам запретил мне что-либо делать кроме ухода.

Я даже уколы в лоб делала тайком от него, потому что он бесился и говорил, что не стоит из-за такой ерунды причинять себе боль и рисковать здоровьем. И что я всегда желанна для него такой, какая есть.

Белье падает на пол, я сглатываю страх и выбираю ошейник и стек. Медленно выдыхаю, решаясь, разворачиваюсь к нему и опускаюсь на колени.

Саша молча стоит, слегка расставив ноги. Я протягиваю на двух вытянутых руках эти вещи и молча жду, глядя перед собой. Меня накрывает ощущением нереальности, как после двух порций крепкого алкоголя. В ушах звенит.

Его теплые пальцы застегивают на мне ошейник, он как ни в чем не бывало забирает стек, обходит и легонько похлопывает по плечу кожаным наконечником:

— Ползи. В спальню.

Саша сказал мне «ползи»? Реальность уплывает куда-то далеко-далеко, одно с другим просто не бьется. Где мой муж, где «ползи»?

Прошлое. 2012 год. Кристина.
Когда я прохожу мимо, лавируя между столиками и напившимися коллегами, чтобы попасть в туалет, он цепляет меня рукой за коленку. Небрежно шлепает, как шлюху, и я врастаю в землю колом от неожиданности, опускаю глаза. В руке зажата крупная купюра.

— Девчуль, принеси кофейку, будь лапой, — скалится он. 

Чуть пьяный. Но не настолько, чтобы не соображать. Взгляд фокусируется, хоть и медленно.

— Я не официантка, — говорю я и поворачиваюсь, чтобы продолжить путь, но тут он хватает меня за ногу, и я вскрикиваю.

— Ну че ты капризничаешь-то, — возражает он и выуживает еще одну купюру из кармана. — Так хватит тебе на чай, цыпуль?

— Вы что, глухой?

Мои губы белеют. Не то, чтобы я не понимала: он просто пьяный идиот. И кругом люди, мне на самом деле ничего не грозит. 

Но то — умом, а мое тело, моя психика воспринимают все иначе. Мой тайный кошмар, спрятанный в чулане, внезапно снес дверь вместе с замком, выбрался наружу и стремительным броском завладевает всей системой: сначала что-то сжимается и пульсирует в животе, потом руки, ноги, губы, лицо… в голове уже настоящая война между паникующими и рациональными частями мозга.

Но есть еще и наблюдающие части — краем глаза я вижу, что на нас оборачиваются те, чье внимание мне привлекать не хотелось: генеральный, с ним собственник и еще пара типов, кого я в душе не знаю и знать не хочу. 

Я мелкая сошка, обычный продаван, между мной и этими парнями несколько этажей огромной корпоративной структуры. Так что лучшее, что я могу сделать, когда они весело бухают — это держаться как можно дальше. 

Собственно, я как раз это и делала: обходила их по широкой дуге, когда все это случилось.

Вообще корпоративы мне не нравятся: пришла только потому, что начальник сказал, что у компании юбилей и это обязательно. Мой план был: выпить один бокальчик, похлопать официальным речам, показать свою физиономию непосредственному начальству и коллегам, которые меня знают, после чего быстро свалить. 

— Эй, Эдик, пусти ее, ты что! — говорит какой-то мужик, сидящий рядом с пьяным приставалой. Но тот не реагирует и смотрит только на меня, поднимаясь из-за стола. Он не отрывает свой взгляд от моего. 

Я стою и также безотрывно смотрю на него. Мне уже не хочется двигаться. Его неприятный взгляд становится совсем омерзительным, злым и давящим. Но я не опущу глаза. 

В моей голове только что закончился бой. Я временно одержала верх над своим кошмаром, и вот теперь внезапно никуда не тороплюсь. 

Мне бросили вызов, и я его принимаю.

Нарочито медленным жестом он достает третью пятитысячную из кармана. А потом, немного подумав, еще одну.

— Бери, жадная цыпа. И бегом за моим кофейком, — цедит он. — Двойной эспрессо, сахара не надо.

Становится очень тихо, теперь все прислушиваются. 

Кошмар, отступивший от мозга, все еще держит меня за горло. Мне не хватает воздуха. Я смотрю за двадцать тысяч в его руках и перевожу взгляд на барную стойку шагах в двадцати. Ясно как день, что раз он встал, дело уже не в том, что ему тупо лень идти за кофе. 

Оно обиделось. Оно богато, пьяно и готово уничтожать. Оно, возможно, даже опасно, но…

— Я очень жадная цыпа, — медленно говорю я, краем глаза замечая, как из-за своего стола поднимаются генеральный с собственником. 

Они подходят, готовые вмешаться, но почему-то не вмешивается. Краем глаза, если мне не почудилось, я заметила жест, будто кто-то из них остановил второго, но я не заметила — кто кого. Они тоже смотрят, что будет. Шоу! Вот говнюки!

Ну, шоу так шоу.

— Давай двадцать пять, — говорю я охреневшему алкашу.

По мере того, как головы поворачиваются и разговоры стихают, у нас становится все больше зрителей. Ублюдок тоже это понимает, и с каждой секундой ему становится все важнее самоутвердиться.

— Хм.

Красивые губы на избалованном лице искажает пошлая всепонимающая улыбка.
— Ну дава-ай, — чуть понизив голос, с почти сексуальной хрипотцой тянет он, соглашаясь, лезет в карман брюк снова, уже не находит, и достает пятую купюру левой рукой из заднего кармана.

Мне уже самой становится любопытно: сколько же их всего распихано по его карманам просто так, чтобы было немного наличных с собой? Но сейчас не до этого.

— Ну бериии, — поторапливает он, когда я подвешиваю намеренную паузу. В глазах мелькает бешеный нетерпеливый огонек, и становится ясно, что этот ублюдок злится. 

— Вот! — говорю я, улыбаясь тонкой злой улыбкой.

— Че вот?
Он чуть повышает голос, становясь неприкрыто агрессивным. Ноздри раздуваются. У меня в животе что-то скручивается в узел. Нестерпимо хочется отступить на шаг, чтобы обезопасить себя от удара.
Но я стою на месте и ни одним мускулом на лице не выдаю тошнотворного страха. Сердце стучит, в ушах такой гул, словно мы во взлетающем лайнере.

— Вот, теперь ты можешь засунуть их себе в задницу и получить удовольствие в процессе, — достаточно четко и громко, чтобы все вокруг услышали, говорю я, подкрепляя специфическим жестом в воздухе.
Через крошечную паузу по маленькому помещению проносятся хохотки, пока я поспешно разворачиваюсь и ухожу. Хочется медленно, но я уже не могу: нервы сдают. И, судя по шуму сзади и звукам борьбы, мои предчувствия были правильными.

— Пусти, пусти меня! Слышь ты, с**а, иди сюда. Ты кто такая? Я щас с тобой по-другому поговорю! — орет он, пока все еще ржут.

Мне в спину льется грязный мат, и постепенно смешки переходят в возмущенные восклицания. Охрана уже идет мне навстречу к нему, но я не могу и не хочу наблюдать за тем, что будет дальше. Я проскальзываю в туалет и прижимаюсь спиной к холодной плитке, сползая по ней вниз. Я вся мокрая. Меня трясет. И мне вообще не смешно.

…Сутки спустя я сижу на психотерапии, в группе, куда моя подруга звала меня тыщу лет, а я все не решалась. И произношу то, что не произносила вслух никогда.

— Меня зовут Кристина. Меня били и унижали. Я боюсь мужчин, всех до единого. Мне кажется, я их ненавижу. Что мне делать?

Так и знала, что это плохо кончится. Я не была ни на одном свидании с самого развода. Я… не могу, но мне пришлось.

Богатский так хитро подъехал на дружеской ноте, что я даже не заметила, как согласилась. Он просто очень спокойно подошел, когда я вышла из туалета — не лез с дурацкими вопросами, не пытался говорить комплиментов или шутить. И он как-то понял, что мне плохо, хотя я очень внимательно поправила макияж и уничтожила все следы своих коротких рыданий. 

— Мне жаль, что это произошло. Как вы? — хмуро осведомился он с абсолютно непроницаемым лицом.

— Нормально. Этот человек работает в компании? — напряженно спросила я.

— Ни в коем случае. Просто неприятный человек из приглашенных партнеров, и его уже проводили на выход. Александр.

Он протянул руку, и я автоматически пожала сухую теплую ладонь. Мне очень понравилось, что он быстро выпустил, не пытаясь ни сжимать, ни задерживать ее дольше необходимого. 

— Кристина. Я… спасибо, что выпроводили его.

— Это меньшее, что я мог сделать. Жаль, что не удалось заткнуть ему рот.
Он улыбался одними глазами, и я нервно засмеялась.
А потом зачем-то дала ему телефон, когда он сказал, будто бы хочет убедиться, что со мной все в порядке. Я не верила, что он реально позвонит — думала, поручит секретарю. Где я, где долларовый миллионер, шеф того шефа, который шеф того шефа, от которого нужно отсчитать еще три-четыре этажа вниз — и тогда будет шеф моего шефа.

Но Богатский позвонил через три дня. И от неожиданности я зачем-то согласилась на ужин, вопреки всем заветам Грибоедова, который специально писал для таких вот как я, чего именно в жизни надо миновать. 

И барский гнев, и барская любовь, Кристина! Профессиональный дипломат, между прочим, писал. Куда ж ты лезешь-то, что, печалей мало?

Но то в теории, то в школьной классике. А на практике я даже не помню, о чем и как мы говорили по телефону, но там снова была эта его сухая подкупающая манера — все только по делу, без прилипчивости и попыток сходу флиртовать. 

Просто позвонил, просто спросил, как я, просто пригласил на ужин. И отказаться вдруг показалось ужасным хамством.

— Только я должна вас предупредить, что после ужина я в любом случае вернусь домой, — выпалила я, зажмурившись.
Я решила: если начнет нести что-то вроде «как пойдет» или «там посмотрим» — никуда не поеду с ним. Проще уж сразу уволиться. 

Но он так же сухо и спокойно ответил:

— Договорились. И, раз это так важно для вас, то я в любом случае за этим прослежу.

И я пошла. 

С колотящимся сердцем, подгибающимися ногами и виртуальной поддержкой всей моей психотерапевтической группы.

Все они у меня теперь с собой, в группе вотсап. Если что, я могу даже выйти в туалет и спросить, что делать. Это глупо, и я вряд ли так поступлю — но все же успокаивает. 

В первые минуты я ужасно нервничаю. То отвечаю невпопад, то неловко смеюсь, то слишком подробно объясняю, почему заказала только один салат — про то, что слишком плотно поела за обедом и совсем забыла, что будет ужин, а так обычно обхожусь без третьей еды за день.

— Чем вы занимаетесь в компании?

— Я просто сотрудник отдела продаж. 

Это единственный вопрос, который он задает о работе — тут же переключается на погоду, кино, поездки, музыку, спокойно слушает и смотрит с таким ровным уверенным дружелюбием, что я постепенно успокаиваюсь. 

Как по мне, Богатский очень обаятельный мужчина, и это просто ужасно. Он начинает нравиться за секунды. Я как дура разглядываю его и пытаюсь разгадать секрет. Из самого яркого, наверное, стрижка под ноль — брутально, лысая башка ему идет. Карие глаза, твердый прямоугольный подбородок, дорогая одежда — все это не главное. Может, мне нравится, что он ухожен сверх обычного, до самых кончиков ногтей?

Нет, главное, наверное, взгляд. Такой спокойный, как будто он принял уже все важные решения в жизни, как будто знает будущее до своего последнего дня — и после смерти уже договорился, чтобы его на том свете приняли как положено и разместили в лучшем отеле. 

А теперь можно и расслабиться, и покомандовать тут всеми, кто еще ничего не знает.

Он по-прежнему не говорит мне комплиментов, но общается так непринужденно, будто мы знакомы миллион лет.

— Как прошел корпоратив? — негромко спрашиваю я, когда повисает пауза.

— Точно не знаю, говорят, отлично. Я ушел вскоре после вас. Не против перейти на ты?

— Не уверена, что смогу, — смущенно улыбаюсь я.

— Попытайся, — обезоруживающе улыбается он в ответ.

— Александр, я так не могу, — умоляюще говорю я. — Я не понимаю, что я здесь делаю. Пожалуйста, объясните мне, зачем вы меня позвали.

Дура. Дура, господи, какая же я дура! Я выиграла в рулетку, передо мной сектор приз на чертовом жизненном барабане. Можно наслаждаться ужином в сверх дорогом ресторане, можно переспать и получить дорогой подарок, можно попытаться стать любовницей и устроить себе взлет всего в жизни вообще. Ну или хотя бы просто поболтать, пожрать и трахнуться с олигархом, чтобы было о чем вспоминать на пенсии. 

Так нет же — я мало того, что психую, так еще и решила об этом заявить. Видимо, чтобы меня быстрее сочли непригодной для дальнейшего общения и отправили восвояси. Хорошо, если не уволят еще потом — продажник, тоже мне. Общаться не умеет, очевидных выгод не видит. Сидит, ерзает, нервно чешется как лишайная, мямлит там что-то. 

Так она профнепригодна же, да? Какие еще варианты?

— Мне просто захотелось с тобой поужинать. Разве я не имею права пригласить понравившуюся девушку, как любой нормальный мужчина?

— Эммм… право-то вы имеете, но…
Не говорить же ему, что даже свидание с обычным мужчиной для меня сейчас — мощный челлендж. А с кем-то из таких небесных высей? Очень стрессует. И я согласилась только потому, что не хотела оскорблять его. Впрочем, что я стрессую, он и так уже видит — не слепой же.

Я очень стараюсь взять себя в руки, но против воли выдаю еще один глупый смешок.

К счастью, в этот самый момент подходит обворожительно улыбающаяся официантка и начинает метать восхитительно пахнущие блюда на стол. 

Пользуюсь этой паузой, чтобы немного прийти в себя. Под его взглядом у меня горят уши. 

— Это ваш ресторан, да?

Я догадалась по тому, как общаются с ним официанты и метрдотель. Немного не так, как говорят с гостями, даже очень важными.

Об олигархах я знаю совсем немного: что они очень богатые парни, что у каждого из них обязательно должна быть яхта размером с многоэтажный дом, и что они разные по специализации. Есть очень узко специализированные, типа нефтяников, у которых в активах в основном добывающие компании и заправки, а есть какие-то типа Богатского, которые скупают все бизнесы, какие видят. Так что я в курсе, что куда ни поедешь и ни пойдешь, все что угодно может внезапно оказаться его: от строительной компании до сети парикмахерских, от сети магазинов до одиночного концептуального ресторана.

— Да, мой, — говорит он таким тоном, как будто даже немного извиняется за это. — Ты не против, если мы сменим тему ненадолго? Поговорим о тебе? И перейдем все-таки на ты? Пожалуйста?

Он смотрит таким умоляющим взглядом, что я невольно улыбаюсь и киваю:

— Да, спасибо. Давай сменим, — говорю я, выдыхаю и жадно пью минералку из высоченного стакана.
Но когда он открывает рот, чтобы что-то спросить у меня, я вдруг пугаюсь. 

— А можно спросить, что это за странный парень, который на меня напал? — быстро выпаливаю я, чтобы успеть первой. — Вы сказали, что кто-то из партнеров?

— Да, — отвечает он, но делает длинную паузу и не выглядит счастливым от этого вопроса. — Это сын партнера и моего друга, если быть точным. Его отец недавно подтянул его в бизнес без внятной подготовки, и вот. Мне очень жаль, что это произошло, и, если честно, я до сих пор чувствую себя виноватым. Он доставал меня и всех уже две недели — не нужно было его приглашать. 

— Ну, ты-то тут при чем. Кто мог такого ожидать? — успокаиваю я. 

Сердце пропускает удар, когда я называю его на «ты», но небо не обрушивается.

— А ты очень красиво его приложила. Это было как-то даже отчаянно, — замечает Саша, вооружаясь вилкой и ножом, чтобы насладиться своим стейком. — Но следующий раз лучше выбирай позицию подальше, этот дебил мог на тебя броситься.

Я сглатываю и радуюсь тому, что в этот момент он опустил глаза в тарелку и не заметил на секунду изменившегося выражения моего лица.  

— Сколько ему лет? — осведомляюсь я не потому, что мне интересно, просто хочу как-то отвлечься от мыслей о том, какой именно удар мог мне прилететь. 

Я раньше получала их столько, что помню в деталях, как ощущается каждый из них: по нижней губе, по скуле, в подбородок или в нос. Я помню, как лопается кожа на губах, как немеет половина лица, как потом ноет фингал под глазом, как пульсирует разбитый рот.

— Двадцать два. Сопляк и бестолочь, — ругается Саша и качает головой. — Не знаю, что Вадька с ним будет делать, воспитывать поздно уже. 

— Может, для начала отнять деньги, которыми он размахивает во все стороны. И не назначать на должность, которой он не соответствует, — замороженным голосом комментирую я.

— Это да, тут согласен, — кивает Саша. — А у тебя есть дети?

— Нет. А у тебя?

— Есть, тринадцать и пятнадцать, девчонки, с матерью живут. Я тоже, честно говоря, не отец года, — говорит он и опускает глаза в тарелку, сосредоточенно распиливая стейк. — Но я стараюсь с ними общаться, разговаривать. И они не такие, как Эдик.

— Верю, — спокойно улыбаюсь я и принимаюсь за свой салат. — А можно последний вопрос об этом?

— Валяй, — говорит он и поднимает глаза, откладывая вилку.

— Почему ты стоял рядом и ни фига не делал, когда мы говорили? — не выдерживаю я. — Хотел, чтобы я взяла деньги и пошла ему за кофе?

— Нет, — спокойно отвечает он. — Я видел по твоему лицу, что сейчас пошлешь его в жопу. И он так достал меня, что я очень этого ждал. Прости.

Мое лицо вытягивается от удивления, а потом я снова хохочу. 

— Саш, — вдруг говорю я несколько минут спустя, когда заканчиваю с салатом, а мы уже переключаемся на совершенно другие темы для разговора.

— Что? — спрашивает он и поднимает на меня свой фирменный заговорщический взгляд — улыбки на губах не видно, но от глаз разбегаются подозрительные морщинки.

— Я больше не нервничаю. Спасибо, мне хорошо.
Воцаряется пауза. Саша берет свой стакан с соком, делает глоток, ставит его на место и смотрит прямо в глаза:

— Так, Кристина. Я обещал, что после ужина сегодня продолжения не будет. Поэтому как меня ни соблазняй, все равно ничего у тебя не выйдет.

Резко вдохнув от возмущения, я начинаю кашлять, а потом опять смеяться.

— Ты невозможен.

— Возможен, — возражает он. — Иначе кого бы ты сейчас соблазняла?

Минут сорок спустя он отвозит меня домой на здоровенной машине с водителем. Мы сидим на заднем сиденье рядом, и сначала я очень боюсь, что он может начать целовать меня, но, словно что-то почувствовав, он не касается даже плечом. И не разговаривает. Меня медленно окутывает его запах. И чем дольше длится тишина, тем больше мне самой хочется повернуться и коснуться его. 

— Крис, — вдруг спрашивает он, минут за пять до моего дома, и я вздрагиваю.

— Ммм?

Я смотрю на него, снова боясь, что он поцелует, но Саша даже не смотрит на губы — только в глаза:

— Полетишь со мной завтра в Питер? Мне надо на пару дней по делам. Мы можем там погулять, я тебе свою квартиру покажу.

Внутри моего тела разливается мертвенный холод.

— Саш, я…

— Стоп, — мгновенно понимает он и чуть отодвигается. — Я не сказал, что мы останемся там на ночь. У тебя будет отдельный номер в отеле. Я тоже в отеле остановлюсь: квартира новая, она еще не готова полностью.

Я сглатываю. Мне страшно. Но я чувствую, как сильно часть меня хочет полететь с ним. 

— А тебе… тебе так точно будет нормально?

— Крис, я не подросток, — улыбается он. — Я хочу с тобой провести время и все. Погуляем, поедим, покатаемся на чем-нибудь там. Не готова трахаться — нет проблем. Я к тебе разве пристаю?

— Нет.

Я смущенно улыбаюсь, опускаю глаза, потом робко поднимаю:

— Прости. Я знаю, что ты так, наверно, не привык. 

— Тебе не за что извиняться, — удивленно говорит он. — И ты, если честно, понятия не имеешь, к чему я привык.
Краем глаза я замечаю, что мы приехали за секунду до того, как автомобиль плавно останавливается. 

— Но у меня же работа, — отчаянно пробую я последнее.

Он наклоняет голову и укоризненно молча смотрит на меня. 

Я смущенно улыбаюсь и пожимаю плечами:

— Ну, правда ведь работа…

— Я тебя отпрошу. Это все? — с напором перебивает он. 

— Да. Хорошо.

Я сглатываю, и его выражение лица внезапно меняется:

— Я давлю? Ты не хочешь?

И меня заливает жаром.

— Хочу, — выдыхаю я, пялясь на него во все глаза. И уже чувствую всем телом: и правда хочу его. И Питер. И приключений. И жить внезапно хочу — очень сильно, прямо сейчас. Вот дрянь!

— Да что ж ты творишь-то. Просил же не соблазнять, — медленно произносит он, не разрывая сцепки наших взглядов.
Его глаза снова смеются.
Я вдруг порывисто наклоняюсь и касаюсь губами его щеки. Меня на секунду окутывает его запах, и он мне нравится.
Но я быстро отстраняюсь, потому что только что до смерти напугала саму себя.

— Спасибо. Мне было очень хорошо.

____________

— Твоего помощника зовут Аристарх? Серьезно?

Я услышала, как он говорит по телефону, и что-то ржу, хотя Саша и не думал шутить. Просто у меня очень хорошее настроение. Солнце ослепительное, за мной опять приехали на огромной машине с водителем, и я красивая.
Мне хотелось такой быть, впервые за долгое время, и я достала из гардероба все, что пылилось без дела. В частности, это яркое малиновое платье с расклешенной юбкой, кожаные ботильоны на каблуках, а сверху тонкое коричневое шерстяное пальто, которое мне очень идет и контрастный шарфик в тон платью. С макияжем и прической я очень боялась перестараться но, кажется, получилось как надо: перед выходом я понравилась себе в зеркале больше обычного.

По взгляду Богатского вижу, что ему тоже понравилось. Как и накануне, он сдержан: с приветственными поцелуями и объятиями не полез, просто улыбнулся и поздоровался. И вот мы просто сидим рядом на заднем сиденье и снова разговариваем.

— Серьезно, Аристарх, — улыбается Саша. — Он хороший парень.

— Много работы? — спрашиваю я, натыкаясь взглядом на телефон в его руках.

— Хватает. Но я не буду с головой в ней, обещаю. Я хочу погулять с тобой и… я не наговорился.

— Я тоже.
Он убирает телефон и смотрит на меня так, что изнутри окатывает горячей волной.

— Когда ты в последний раз была в Питере? — спрашивает он, чуть разворачиваясь на сиденье, обводя взглядом мою прическу, спускаясь взглядом чуть ниже и не скрывая, что любуется.

Это приятно. Я улыбаюсь и завожу глаза к потолку, пытаясь вспомнить:

— Лет пять назад. Там было ужасно холодно и очень сладко.

Он улыбается:

— Сладко?

— Да. Мне показалось, на Невском аномально много всяких кофеен и булочных. Я перепробовала кучу пирожных и конфет. А может, мне просто было холодно и взгляд так падал… А ты когда там был?

— На прошлой неделе. Сейчас часто мотаюсь туда, вот, квартиру даже решил завести.

— Приходится экономить, да? Отели съели всю зарплату? И почем ипотеку брал?

Он удивленно смотрит на меня, я держу абсолютно серьезное и деланно сочувственное лицо до последнего, а потом мы оба хохочем. Я смущенно опускаю лицо под его укоризненным взглядом и немного краснею.

— Язва, — наконец, задумчиво произносит он с нежной улыбкой, от которой мое сердце на миг останавливается. — Просто устал от отелей, хочу, чтобы все было под рукой и как мне надо. Чтобы чужие горничные не ходили по номеру, чтобы со знакомыми не сталкиваться в коридорах. 

Я улыбаюсь. Представляю, какие там знакомые, в супер дорогих отелях и номерах.

— Бедняжка… чужие горничные, равнодушные, министры по коридорам шарахаются с президентами компаний… — шепчу я трагичным голосом, вздыхая, закрываю глаза и качаю головой. — Кошмар.

— Хорош меня стебать, — улыбается Саша, легонько щелкает меня пальцем по колену. — Я не сказал, что кошмар, просто делаю как мне удобно. Это преступление разве?

— Нет, конечно, — тут же сдаю назад я. — Не обращай на меня внимания. Я просто не в своей тарелке, так что… самоутверждаюсь и все такое.

— Хм. Что напрягает? Скажи мне, давай решим.

Он нахмуривается и внимательно смотрит на меня.

Я прикусываю губу и изо всех сил держу лицо, усилием воли запихивая внезапно вылезший кошмар обратно в чулан. Он всегда вылезает так некстати. Не будешь ведь сейчас вспоминать и рассказывать Богатскому, что мой бывший муж тоже был для меня чем-то невероятным когда-то, человеком из другого мира. В самом начале это казалось круто, а потом все стало ужасно.
И теперь из-за этого слегка триггерит. Не говоря о том, что я вообще не готова встречаться с мужчиной.

— У меня были проблемы в отношениях. Наверно, я еще их не пережила до конца. 

— Я понял, это ничего. Я не буду тебя ни к чему подталкивать и торопить, обещаю.
Я киваю и ковыряю пуговицу на своем пальто:

— А еще мне вчера вечером звонил начальник и пытался расспросить, что это было. 

— А что было? — невинно хлопает глазами Богатский, и теперь я смотрю укоризненно.

Мы оба знаем, что вчера к моему шефу зашел его помощник и душевно попросил отпустить сотрудницу Кристину Матюшину на несколько дней, ничего не оформляя. 

— Ну, передай, что любопытным маленьким ропам на летучке кипиай повышают, — говорит он.

Я вздыхаю и качаю головой, но Богатский так хулиганисто и самодовольно смотрит из-под ресниц, что улыбка сама собой расползается на лице. До меня вдруг ясно доходит, что он неприкрыто флиртует, выпендривается своим сексуальным могуществом, и что мне это очень нравится.

Но не успеваю я немного расслабиться, как мы приезжаем в аэропорт, и меня настигает следующий культурный шок в виде частного самолета. Я никогда прежде на таких не летала, только в кино видела. 

— Что-то не так? — спрашивает он, когда мы уже внутри, и опускаемся в огромные белые кожаные кресла.

Хм, давайте посмотрим. Нежная успокаивающая музыка, огромные кресла, красное дерево, лак, белая кожа, молоденькая стюардесса с идеальной фигурой и нежной улыбкой, домашняя атмосфера: «Марина-это-Кристина-Кристина-это-Марина». Мне предлагают пушистые тапочки, подушечку, плед, холодное шампанское в высоком стеклянном бокале, десерт, «что-нибудь еще?»

Действительно, вот что тут не так, как обычно в самолете? Да примерно все.

Внутри борются противоположные чувства: с одной стороны, любопытно, впечатления! Хочется по-детски пищать, радоваться, смотреть по сторонам, исследовать: а что еще тут есть? А что еще тут можно? 

С другой — я уже не ребенок, я взрослая. Мне случалось быстро привыкать к хорошему, потом мучительно отвыкать. Поэтому я знаю, что глубоко погружаться в настолько непривычную обстановку бывает опасно. 

А еще я, как и всякий нормальный человек со стандартными тараканами, очень переживаю за то, как выгляжу со стороны. 

Меня, в том числе, тревожит, что Марина-стюардесса уже наверняка что-то про меня думает. Например, она наверняка уже прочитала по одежде, что я не принадлежу к кругу людей, которые обычно бывают на борту и возможно, сочла меня бог знает кем. 

Меня также смущает, что я не знаю, как себя вести: мне принесли шампанское, потому что было неловко отказаться, но я не хочу его пить, ведь еще утро. И Саша попросил себе кофе — получилось вдвойне неловко.

За одну минуту я успеваю раз пять почувствовать себя неловкой дурой и расстраиваюсь. 

— На самом деле я тоже хочу кофе, — признаюсь я, едва не со слезами на глазах, и Саша немного удивленно смотрит на меня, а потом нажимает кнопку, и снова появляется Марина.

— Мариночка, принеси Кристине кофе, пожалуйста, — с мягкой улыбкой говорит он.
Еще несколько секунд продолжается мучительное выяснение. Ослепительная доброжелательная Марина с ногами от зубов, на шпильках, хочет знать, какой кофе мне нужен и что в него добавлять. Если честно, она очаровательна.
Все познается в сравнении, и вот теперь мне уже не кажется, что я такая красивая, как утром. Теперь мне ясно, что рядом с этой девушкой я выгляжу как неандерталец. Она похожа на модель с обложки, возможно, даже не похожа, а действительно модель, а я — обычная уставшая тетка средних лет, которая просто слегка принарядилась и сидит выпендривается: то шампанское ей, то кофе… 

Зашибись со стороны выглядит, ага.

— Простите, — тихо шепчу я, когда она забирает шампанское.

— Ну что вы, все хорошо. Чувствуйте себя как дома, — ласково уговаривает она, и меня немного отпускает. 

— «Хочу у окна», — внезапно говорит Богатский, когда Марина исчезает, и я смущенно опускаю лицо, фыркая. Лицо заливает жаром. На корпоративе были ребята из камеди клаб, показывали новую сценку про капризную девушку в самолете: то у окна ей хотелось сидеть, то у прохода. 

— Я не нарочно! 

— Я вижу. Но ты же меня стебала, — улыбается он.

— Ах, так ты мстителен? — во весь рот улыбаюсь я и тут же забываю про все свои тревоги под его нежным веселым взглядом. 

— Я справедлив, — качает он головой и тут же подмигивает, от чего меня сразу расслабляет и размазывает по креслу.
Черт… почему мне так сложно поверить, что все вокруг хорошо и можно просто расслабиться? Я смотрю в окно, когда самолет отрывается от земли, и ответ приходит сам собой, довольно безжалостный: просто в моей жизни никогда не становится хорошо надолго. Иногда мне кажется, что все становится хорошо лишь для того, чтобы качественнее проявился контраст с тем лютым трындецом, который наступает сразу после.  

И вот сейчас, сидя в прекрасном самолете и предвкушая прекрасные дни с Богатским в Питере, я ничего не могу поделать с ледяным комом ужаса в животе: чем лучше мне сейчас, тем хуже будет потом. Не знаю, что случится, и как, но я почти на сто процентов уверена, что так все и будет. 

Александр Богатский


Кристина

В Питере солнечно и неожиданно тепло. Сначала Саша едет на какую-то встречу, и я осваиваюсь одна. Номер в отеле огромный и очень комфортный, но погода слишком хорошая, чтобы там задерживаться. Я оставляю вещи, завтракаю в кафе, заглядываюсь на питерских котов в сувенирных. 

Ближе к обеду Богатский находит меня на Невском и присоединяется.
Мы часа полтора гуляем по Невскому, потом — по набережной, болтаем, пока не касаясь серьезных тем: про Петербург, про Пушкина, про раннюю весну в городе и как прекрасно, когда такая хорошая погода. Про то, как редко взрослым людям удается просто так пошарахаться без особой цели, потому что даже когда мы туристы мы постоянно куда-то бежим: то за сувенирами, то за впечатлениями.

— Я думала, такие люди, как ты, везде ходят только с телохранителями, — замечаю я после долгой паузы.

— Да ну кому я нужен, малыш, ты что, — улыбается он. — Веду себя прилично, в скандалах не замечен, на телек не лезу, так что рожа народу не примелькалась, от кого скрываться?
Молча киваю. Я раньше не задумывалась, что миллиардеры в толпе выглядят так же, как обычные мужики. Ну, видно, что не бедный, но мало ли кто не бедный. Мой руководитель вот тоже не бедный — зарплата тысяч триста, бонусы еще. И одежда, невооруженным взглядом, примерно такая же, как у Богатского. С мужскими костюмами вообще ни фига не поймешь.
— Я обычный человек, когда не на работе, — говорит он, словно читая мои мысли.

— Ну да. Только ты почти всегда на работе, — киваю я на его телефон, который требует внимания примерно каждые десять-пятнадцать минут. Правда, Саша чаще просто читает сообщения и ничего не отвечает, но пару раз за два часа все-таки разговаривал с кем-то.

— Это да, — соглашается он. — Это лайфстайл такой, я раб лампы. Тебя раздражает?

— Пока нет. Я понимаю. А можно глупый вопрос?

— Можно любой.
Он снова дарит мне ласковый взгляд, соскальзывая на губы, и я отвожу глаза. Рот горит. Чем дольше мы общаемся, тем больше я понимаю, что впечатление мягкости обманчивое: Саша как бронетранспортер. Он соблазняет, флиртует, не скрывает, что хочет поцеловать. И то, что он физически ничего не делает, только усиливает эффект — потому что он громко думает и смотрит.

— Ты с самого начала хотел быть очень богатым человеком или так получилось?

Он задумывается, останавливается, смотрит на воду:

— Может, не поверишь, но я не помню, что там было в самом начале. Замылилось уже, миллион раз спрашивали, интервью всякие, разговоры, так что… я думаю, что всегда знал, что хочу быть сильным. Мне нравится отбирать лопатки у других мальчиков в песочнице. Мне нравится брать на себя инициативу. Кстати, об этом…

Я немного настораживаюсь, когда он слишком резко поднимает взгляд и внутренне дергаюсь. Но он только улыбается:

— Я обещал тебя не трогать и не приставать. Так что тебе придется все делать самой.

— Как ты себе это представляешь? — охрипшим голосом уточняю я. Чувствую, как глаза глупо округляются, но ничего не могу с этим поделать.
Богатский улыбается шире так, как будто уже съел меня на обед:

— Очень просто. Тебе придется сказать вслух, когда захочешь, чтобы я тебя поцеловал. Активное согласие, современные тренды — вот это все.

— Издеваешься надо мной, — констатирую я, не в силах сдержать улыбку, и отвожу глаза на реку. 

В голову приходит: удобно, когда рядом такой объект, на который можно пялиться без всякого смущения, в городе пришлось бы тупо пялиться на какой-нибудь рекламный плакат и молиться, чтобы уши не слишком сильно горели. 

При мысли о том, как он целуется, в животе разливается кипяток, ноги слабеют, дыхание слегка перехватывает. 

— Не без этого. Но я серьезно, — говорит он. — Ладно, есть хочешь?

— Погоди, я думаю. А не будет ли это слишком современно, если я стану к тебе приставать вслух? Вдруг это покажется не сексуальным?
Он издает смешок:

— Сейчас ты можешь не переживать об этом.

— Ну а если я не стану приставать еще какое-то время? Как я узнаю, что твое терпение на пределе?
Из последних сил делаю вид, что рассуждаю отстраненно и логически. И нет, я так пристально смотрю на воду вовсе не потому, что даже глаз поднять на него не могу от смущения. Я очень-очень взрослая, и меня вот так просто не достать.

— А каково нам мужчинам, подумай? — осведомляется он низким голосом с откровенно соблазняющей бархатистой ноткой. — То не трогай меня на первом свидании, то какого фига сразу не поцеловал? Приходится действовать интуитивно, рисковать, разгадывать вас. А нам, между прочим, тоже иногда нужно время на подумать, и тут начинается: я тебе что, не нравлюсь? 

— Тяжело вам, ох, как тяжело,— вздыхаю я и тут же фыркаю, раскалываясь.

— Провоцируешь, — хриплым голосом замечает он и, подняв руку, отводит волосы от моего лица, а другой разворачивает к себе за плечо.

— Может я так флирт…

Его губы накрывают мой рот, рука ложится на затылок, язык нежно касается нижней губы, словно вежливо спрашивая разрешение. И я тут сдаюсь, приоткрываю рот, отвечаю, ошеломленная его вкусом, его ласковыми и одновременно уверенными прикосновениями, тем, как он деликатно держит левой рукой за талию и как властно обхватывает ладонью мою шею. 

Мои руки на его груди, под распахнутым пальто — тут же скользят глубже и обнимают. Мы целуемся увлеченно, как подростки, исследуем друг друга, знакомимся. И мне нравится сразу, как бывает нечасто. Его губы теплые, ласковые, умелые, любопытные. Язык проникает неглубоко, но дразнит так, что я вся становлюсь горячей и мокрой там, внизу. 

Я миллион лет ни с кем вот так не целовалась.
Когда наши губы размыкаются, он еще стоит минуту, касаясь щекой моего виска, держит руки на моей талии, и я тоже обнимаю в ответ, еле удерживаясь от того, чтобы не муркнуть вслух, не потереться об него щекой. 

Но после этого, предполагаю, он будет ждать постели. Поэтому осторожно отстраняюсь и прячу взгляд. Во мне как всегда полно противоречивых эмоций, а я сейчас не готова показывать все подряд.

Кристина.

Мы делимся кусочками своих историй и плачем. Я сегодня онлайн, остальные — сидят в одной группе в Москве. 

Первой говорит Настя, жертва домашнего насилия, как я, только моложе — ей лет двадцать восемь. Она в прошлом месяце ушла от мужа, и все еще погружена в страх: ей кажется, что он может догнать ее, вернуть, снова начать избивать. 

Психологи держат ровные лица и мягко поддерживают, а я смотрю на нее и думаю, что она паникует не зря: такое вполне может случиться, что все начнется с начала. По себе знаю, что тут все зависит от самой Насти. Если она снова пойдет на поводу у своей зависимости, захочет еще одну дозу яда («я-люблю-тебя-малышка-только-ты-меня-понимаешь-у-нас-особенная-связь-ты-особенная-женщина-я-больше-никогда-тебя-не-ударю-сам-не-знаю-что-на-меня-нашло-я-не-могу-жить-без-тебя») она сама себя снова вручит насильнику, и вся наша группа вместе с психологами ничего не сможет с этим сделать. 

Сейчас это так просто для меня, что я даже не понимаю, что тут можно не понимать: это теперь как раз-два-три. Но я знаю, что для Насти сейчас все не так. Когда ты на самом дне, тебе очень не хочется нащупывать вокруг себя это дно. Гораздо приятнее думать, что ты — Особенная, что у тебя великая Любовь и трудный Путь и все Не Зря. На это всех и ловят. 

Я так делала. Я возвращалась, дважды. И ни о чем теперь так не жалею, как о том, что не ушла сразу и навсегда.

За ней слово переходит к Сергею, совсем юному парню с врожденной инвалидностью. В прошлый раз, когда мы представлялись и объявляли свою главную проблему, он говорил, что ему грустно и одиноко, и не с кем общаться из-за инвалидности. Сегодня он рассказывает, как попытался выйти из дома, но было так сложно управиться с дешевой коляской в снегу, что это только демотивировало. Денег на хорошую коляску у него, естественно, нет. 

Нехватка денег на самое необходимое — это отстой, ужасно унизительно и страшно. У меня закрадываются подозрения, что главная проблема Сережи как раз в этом, а вовсе не в диагнозе. Я думаю, что ему надо научиться зарабатывать, несмотря ни на что, и ставлю в голове заметку: поделиться с ним своим опытом на двусторонних встречах поддержки, которые у нас планируются чуть позже. Возможно, между нами больше общего, чем кажется.

Следом говорит Василий, одинокий угрюмый мужчина пенсионного возраста, которого тревожит предстоящий конец света — для него это почему-то аксиома. Он снова рассказывает о конце света, и я почти не слушаю — это слишком далеко от меня. Вот уж чего-чего, а конца света я не боюсь, иногда мне даже хочется, чтобы он случился, потому что гораздо больше я боюсь собственной жизни.

Мысли разбегаются, я понимаю, что очередь вот-вот дойдет до меня, но мне сложно понять, что именно стоит говорить, чтобы это не было слишком сумбурным и бессмысленным потоком жалоб.

Наши психологи Анжелика и Роман выглядят неприлично уравновешенным и сияющими на фоне всех нас. Как будто две свежие клубнички в остывшей манной каше застряли. Они обращаются к членам группы по очереди и постепенно делят нас между собой.

Очередь доходит до Оксаны, девушки в черном, которая в прошлый раз поразила нас всех своей кинематографично-мертвенной бледностью и рассказом о том, что вот уже три года почти не выходит из дома, потому что не видит в том особого смысла. Оксана работает на удаленке программистом, у нее категорически не ладятся отношения с людьми, от чего она страдает, но, видимо, пока не настолько, чтобы изменить образ жизни. Казалось бы: ее история очень похожа на Сережину, но эти двое даже не смотрят друг на друга и отказываются от взаимных комментариев.

Оксана качает головой, показывая, что сегодня пока не хочет говорить. Роман улыбается и говорит ей: «Когда будешь готова».

— Как вы себя чувствуете сегодня, Кристина? — спрашивает Анжелика у меня.

Я борюсь с соблазном покачать головой как Оксана, но в последний момент преодолеваю себя. Надо говорить. Иначе зачем я сюда пришла?

— Нормально. Но у меня опять свидание, и мне страшно, — признаюсь я.

— Это совершенно нормально, с учетом вашего прошлого, — кивает Анжелика. — Можете сказать, чего конкретно боитесь?

— Кажется, всего, — чуть дрогнувшим голосом признаюсь я. — Но больше всего, что влюблюсь.

— Вы не чувствуете себя в безопасности, когда влюбляетесь?

— Да.

Я сразу начинаю плакать, хотя еще секунду назад не собиралась, и все уверяют меня, что это нормально. Эти психологи как-то умудряются мгновенно разнюхать самые больные места.

— Чего еще вы боитесь? — мягко спрашивает Анжелика.

— Секса. У меня еще не было с тех пор как…
Я всхлипываю.

— Вы, кажется, упоминали, что были неудачные попытки. Вы боитесь, что будет хорошо или плохо?

Чтобы остановить слезы и обрести возможность говорить, мне приходится предпринять гигантское усилие. Получается не сразу, а когда удается, я произношу только несколько фраз:

— Больше — что будет хорошо. Да просто я никому не нужна такая сломанная. Я пробовала честно рассказывать о себе, но меня всегда после этого бросают. А если будет хорошо, а потом он меня бросит…
Я хлюпаю носом, захлебываюсь — произносить и осознавать это сейчас очень больно. Из последних сил договариваю:
— Я совсем сломана, нельзя починить, понимаете? Поэтому я дома плачу, а на людях просто притворяюсь целой, притворяюсь, что все хорошо. 

— Чего вы боитесь, Кристина? — настаивает Анжелика.

Я смотрю на нее сквозь пелену слез и выплевываю:

— Да того, что он узнает, какая я внутри. У меня в голове полный бардак. Если он узнает, он сразу исчезнет. 

Плачу как чокнутая, меня все утешают. Психологи мягко пытаются вывести меня на то, чтобы я поверила: все можно исправить, поверить в себя заново — реально, поверить людям — тоже. И что во мне якобы нет ничего ужасного и непоправимо сломанного.

Я послушно киваю, потому что понимаю: у них такая работа, у меня такая роль. Как клиент я должна хотя бы попытаться довериться психологам, хотя бы попробовать сделать упражнения, взять домашнюю работу и постараться ее выполнить тоже.

Но я, глубоко в душе, уверена, что чудес не бывает. 

Например, взять Сергея: да, мы можем его немного утешить, и он реально может найти друзей. Но мы не можем вытащить его из коляски и ничего нельзя поделать с тем, что его возможности ограничены, в том числе в выборе работы и круга общения. Будем честными: здоровые и веселые люди тянутся к здоровым и веселым, а работодатели предпочитают сотрудников, которые могут ходить. Их по-человечески можно понять.

Так и меня нельзя вытащить из того, какая я. Моя травма такая же неизлечимая, как ноги у Сережи. Ее не видят, но чувствуют: я отталкиваю нормальных людей. И, кажется, я такая была всегда.

Поэтому я здесь не для того, чтобы вылечиться, а просто чтобы немного выговориться и тем самым добиться своей цели: не проболтаться случайно с Сашей, не пытаться использовать его как поддержку, как я пробовала раньше, начиная отношения с другими мужчинами после развода. Я была сказочной дурой, конечно: никто не хочет внимать нытью на первых свиданиях. Да и потом, если честно, тоже… даже самые страстные желания от такого улетучиваются, рано или поздно.

Теперь моя главная цель: научиться ни с кем не откровенничать о том, что было, не искать исцеления, которому не бывать. Просто взять и отделить эту часть моего прошлого и изломанную часть моей личности от той, которая может хотя бы выглядеть нормально. 

И попытаться так выжить. 

— Кристина, вы могли бы немного рассказать о своем детстве? Что, по вашему, привело к тому, что вы выбрали такого человека?

Уффф. Я боялась, что Анжелика опять спросит о бывшем. Детство — так детство, лишь бы не про этого урода.

— Да, могу, — спокойно киваю я. — У меня был довольно нетерпеливый отец, который плохо себя контролировал и часто изливал гнев на окружающих. Наверное, я подсознательно выбирала такого же партнера.