Драгоценность черного дракона

Сегодняшний вечер был промозглым — противно хлюпала под ногами подтаявшая грязь, раздавались далекие гудки машин, выбрасывающих комья из-под колес прямо под ноги прохожим, чьи-то крики, шум улицы...

Обычный такой, среднестатистический городской вечер. Арина со всей силы пнула попавшуюся под ноги банку из-под пива, и она, надрывно лязгая, улетела в темноту. Потом еще станет стыдно за собственную несдержанность, но сейчас? Сердце сжалось тугим клубком боли и непонимания от чужого предательства. Это было невыносимо — как будто внутри грызется друг с дружкой целый кошачий отряд, раздирая его в клочья. Коснулась щеки, растерянно стирая капли, чуть солоноватые на вкус. Это что же... она плачет?

Губы дрогнули в попытке усмехнуться. Так она и шла, не стирая текущих рекой слез — то смеясь и поспешно зажимая себе рот, то всхлипывая. Хорошо, что в маленьком переулке никого не было – иначе бы, наверное, вызвали санитаров.  Ведь не маленькая уже давно, никогда не была подвержена истерикам, но...

Хлюп. Нога в ботиночке из тонкой кожи со всего маху влезла в лужу. Какая уж теперь разница. Арина зябко поежилась и ускорила шаг — до дома было еще прилично. Да, тяжело жить одной в большом городе, где всем на всех плевать. Олег... она, наверное, считала, что любит... Красивый, умный, вполне успешный парень, недавно ставший на работе замначальника. Как это бывает? Он начал ухаживать, она отвечала, но... жизнь хоть чему-то научила — старалась особо не откровенничать и дальше поцелуев к себе не подпускала. Кому глупость, а ей... пока жива была мама — не так Рьяну – как почему-то любили называть ее родители, воспитывала. Может, он бы все же добился своего — она то считала, что дело идет к свадьбе, но Бога благодарить надо, Судьбу, отвели. Иначе и не скажешь. Каким чудом сегодня задержалась на работе, и что ей понадобилось у Олега в кабинете? Уже не вспомнится ведь. Услышала голоса, отчего-то спряталась, согнувшись в три погибели за монстроподобным столом, а потом — как в дешевом американском кино. Он, она, злобный соратник и коварные планы. Это сейчас иронизировать получается, а тогда чуть не поседела от страха.

— Ну и зачем тебе эта дурочка, Олеженька? Ни кожи, ни рожи, да и мозги... посредственность. Ради нее ты все прежние знакомства бросил?

Вызывающе алая туфля на высоком каблуке качается перед глазами, рядом — лакированные брендовые ботинки босса. Она их отчего-то хорошо запомнила...

— Дурочка тут далеко не одна, — раздраженный баритон начальника — ты, Ольга, недалеко от нее ушла. А Арина не только владелица весьма неплохих апартаментов недалеко от центра, но  после гибели ее родителей детке достались все их акции... акции корпорации Ноэйра в том числе...

— Той самой? — хриплое.

А у Рины ноги затекли и губы позорно дрожат. О чем это они? С наследством родителей так и не было возможности разобраться пока. Да и моральных сил после их смерти – тоже.

— Именно, — голос Олега. Холодный, злой... — компания пришельцев, хоть они и успешно это скрывают.

У нее глюки? Мир сошел с ума? О чем они так серьезно говорят?

— И поэтому девчонка будет моей, добровольно перепишет на меня все, чем владеет, а потом... — тяжелая, нехорошая пауза, от которой у меня сводит горло, — в ней отпадет надобность.

И этому человеку она хотела?.. Уже неважно. Зажать руками рот, чтобы только не закричать, голова идет кругом.

Каким чудом она оттуда ноги тогда унесла? Они ушли в кафетерий, не заперли дверь. Никогда в жизни так не бегала. Вот только спасет ли ее этот побег? Что она понимает в мире денег? Ведь до сих пор к вещам родителей боится прикоснуться...

Дождь резко усилился, вырывая из мерзких воспоминаний. Теперь хлюпали уже обе ноги — как бы не заболеть после такого. Снова вырвался смешок. Это болезнь волновать ее должна? Тут бы жизнь сохранить. Арина сощурилась, неловко шагнув вперед,  — половина фонарей, как обычно, не работала, когда нога попала в ямку на асфальте, скрытую грязью, и подвернулась. Покачнулась, заторможено реагируя на опасность, но лететь бы ей быстро и болезненно, если бы локоть не стиснула жестко чья-то рука, и ее резко не потянули назад, прижимая к чужому кожаному — судя по скрипу — плащу — и перехватывая руки.

— Что же вы так неосторожно, мортэли? — словно ледяной пронизывающий ветер подул над самым ухом.

Тихий шепот обжег ухо, но даже закричать сил не было. Она попыталась обернуться, но все, что мелькнуло перед глазами — волосы, словно присыпанные пеплом, где выделялись резко несколько иссине-фиолетовых прядей, да глаза — удивительные, темно-синие глаза, в которых дрожали три зрачка.

Она и ответить-то ничего не успела, мозг буквально парализовало открывшимся зрелищем, выходящим за рамки разумного, словно этот вечер решил ее добить.

— Слишком много, да? — от негромкого голоса словно ошпарило изнутри.

На миг померещилось, что незнакомца укутывает странная темная дымка, формируясь огромными крыльями за его спиной.

— Спи, мортэли. Твоей крови еще не дано проснуться, — с легким сожалением заметил незнакомец, — и ускорить это — не в моей власти. У каждого из нас есть только один шанс. Спи, больше тебя никто не побеспокоит.

И его тьма всколыхнулась и укутала ее мягким теплым покрывалом, стирая страх и горечь от произошедшего сегодня.

Тень легко подняла уснувшую девушку на руки и исчезла с легкой вспышкой. Если бы только он мог забрать ее с собой! Увы, древний закон жесток. Только ярость и боль потерь способны пробудить таких, как они.

За спиной мужчины мелькнули огромные крылья, словно сотканные из мрака – и тут же  растаяли во мгле. Тем, кто умел видеть, могло показаться, что за человеческой тенью скрывается другая, куда более огромная – тень величавого, черного, как сама бездна, дракона.

Теперь осталось навести Его Величество на мысль, что ему не хватает магов... пусть вызывает своих гончих. Пусть. Они, конечно, выберут отработанный сценарий — найдут нужную девушку, создадут переход, а там предложат ей сказку волшебного мира, забыв упомянуть о цене.

Злая усмешка не коснулась глаз, когда он перенесся назад в Арратаэн. Мужчина ощутил жжение проклятого знака на спине и поспешил на зов повелителя. Эта партия должна стать последней на пути к их свободе... достаточно они унижались, достаточно были рабами, искупая старые ошибки. Скоро его народ обретет потерянное.

География:

Арратаэн – мир айтири и альконов, в котором разворачиваются основные события.

Иррилим – одна из древних столиц альконов

Иррейн – королевство

Дальхом – один из городов альконов, в котором скрывались во времена рабства их женщины

Доар (старое наименование Тальянэ) – столица иррейна, в котором развиваются основные действия.

Ольдеор – самый большой иррейн на этом материке.

Тал-Альвин – место силы алайтри, детей Жизни.

Моррэтаэ – империя альконов.

Прочие термины:

Каар – животное, похожее на здоровенного быка, предназначено для перевозки грузов, выводится магически.

Ноэйры – крылатые лошади, способные перемещаться по воздуху и возить на себе людей и воздушные корабли. Управляются магами, могут быть личными фамильярами.

Ириссэ – «цветок». Детей Смерти часто называли цветами в саду Госпожи, даже давали цветочные имена, но так же это обращение можно считать и более личным.

Таила – дословно «разделившая смерть». Посторонний человек, ставший близким по крови благодаря специальному ритуалу. Таил или таила – может стать как братом или сестрой, так и возлюбленной в случае таилы.

От-ха – оружие сущности альконов, похожее на земную косу.

Этикет:

Дайрэ – обращение к сильнейшим магам.

Таррэ – уважительное обращение.

Ис-ирр – член и наследник династии ирров.

Ирр – правитель.

Мортэ – обращение к любому алькону, как титул «лорд».

Шэннэ – Повелитель детей смерти, Первый алькон.

Нэкро – обращение к темным магам и магам смерти.

Атали – пара у альконов.

Митали – мое дитя.

Расы:

Кайраны – раса слабых метаморфов, питающихся эмоциями и силой своего хозяина.

Альконы – дети богини Смерть.

Амальга — раса теневых теневых убийц.

Алайтри – дети Жизни.

Ка-али — раса генетических мутантов, выведенных по легендам, когда-то давно, во время экспериментов древних магов над божественной сутью. Не имеют своего государства, живут общинами или поодиночке, женщины призваны рожать детей, семей не имеют и чувств не испытывают. Сильные поисковики, отличаются нечувствительностью к магии, которую к ним применяют, сами не владеют, но зато чуют ее. Отличительные признаки – голубоватые рожки на голове.

Персонажи:

Азгар Ольдеор – верховный ирр Ольдеора, отступник и бывший адепт Смерти, отец Сайнара.

Айлари Тень Серебра – потомок Шаелрана, айтири-полукровка и истинная пара Аррона Винтейры

Аррон Винтейра – аристократ, маг, загонщик и ловец ирра, поставляющий ему потенциально сильных стражей.

Арьяна (Риаррэ/Йаррэ) Риаррэ Лайгрэ Истиль – девушка с кровью альконов, которую обманом заманили в другой мир гончие ирра.

Гирьен (Гирьенрэ Наират Амондо) – душа города, дух столицы альконов, а также младший брат Кинъярэ.

Дьергрэ Дальран – безумный палач с разноцветными глазами. Алькон, у которого на глазах долго и мучительно убивали его семью, от чего он сошел с ума и теперь усмирить его может только Первый алькон.

Иаррин – возлюбленный Смерти, проклятый айтири.

Иландер Скоури – амальга. Следователь особого департамента.

Илинар – скайши, нечистокровный маг, враг альконов.

Истра — ка-ари, якорь Гирьена и его избранница, бывший член Гильдии Шепота.

Кейнарэ (Кейнар) Наэглит мор Айглин – лучший друг Первого алькона, заключенный в тюрьму.

Лайгрэ Доран Истиль, Пятый Высший алькон – предок Риаррэ.

Лайтаирэ мортэ Шериль – советник правителя альконов по безопасности.

Леассан, Шаелран, Томилан, Диэльран – айтири, друзья и побратимы возлюбленного Смерти.

Найларэ – один из альконов.

Повелитель Кариньярэ Амондо – бывший правитель альконов, отец Кинъярэ

Реиннарэ Кинъярэ Амондо – алькон, верховный жрец Госпожи Смерть, правитель детей Смерти.

Сайнар Ольдеор – кронпринц (ис-ирр) и наследник иррейна Доар.

Тайла – девушка-алькона, которую Йаррэ спасла от домогательств Тарна, Бывшая убийца.

Тарн Ольдеор – младший брат Сайнара.

Ттмара – темная гончая Риаррэ.

Феарен — сын Смерти и смертного существа, прародитель альконов, первый алькон.

Ше’Тариналь – айтири, друг Кейнарэ.

Дети героев:

Дайрон — сын Сайнара.

Дарра — дочь Дьергрэ.

Лиаш — сын Кейнара.

Ардар — сын Азгара (Азаррэ).

Рейнарэ — сын Повелителя альконов.

Георра — дочь Гирьена и Истры.

Мирали — дочь Кариньяра и Тмары

Времена года:

Тарень – осень.

Астальти – весна.

Саитэ – зима.

Кайно – лето.

Боги:

Морт и Морта — Карающий Брат и Милосердная Сестра Смерть  

118

Теплый ветер приподнял подол легкого платья, заставляя тихо взвизгнуть и подхватить юбки. Арьяна — или, Ари, как ласково называл ее обычно жених, весело рассмеялась, запрокидывая голову к рубиново-красному сегодня солнцу в окружении трех привычных спутников-лун, светящихся тусклым серебром.

Босые ноги тонули в бархатистой траве на склоне. Уже почти год, как она попала в этот мир. В своем... нет, ничто ее не держало, особенно после смерти родителей и бегства жениха, оказавшегося вором. Но эти воспоминания стерлись, потускнели, как ей и обещали те, кто ее в этот мир привел... Подумать только, она ведь раньше никак не смогла бы поверить, что владела в том мире — да и сейчас владеет акциями самой настоящей иномирной компании.

Ари присела на траву, продолжая улыбаться. Разве могла она, испуганная девчонка, вышедшая из пылающей арки к ждущим ее людям, тогда знать, сколько счастья ее ждет в новом мире? Куратором иномирянке изволили назначить одного из самых опытных, хоть и молодых — Аррона Вентейра. Высокий, светловолосый и зеленоглазый мужчина держался с изысканной простотой настоящего аристократа, ни разу не упрекнув Ари ни словом, ни делом, если она где-то ошибалась по глупости или от неожиданности. Тогда они и поселились в его поместье недалеко от одного из крупнейших городов иррейна Тальянэ. Иррейн здесь — все равно что древние королевства ее мира, во главе каждого из которых стоит правитель-ирр.

Где-то вдалеке, у ленты дороги, загудел ездовой каар — огромное мощное животное, таскающее повозки и грузы.

— Ууу, ирховы отродья! Впере-ед, кому говорю!

Ари фыркнула под нос, задирая голову – высоко, под облаками, медленно плыл воздушный корабль, управляемый крылатыми лошадьми ноэйрами и силами магов. Этот мир даже спустя целый год не переставал изумлять. Он был воплощенной сказкой — настолько совершенной, что иногда становилось страшно. Словно она чего-то не предусмотрела, забыла то, чего забывать было никак нельзя... Обычно Ари предпочитала отмахиваться от подобных мыслей — да и Аррон не переставал твердить, что это все говорит ее врожденная магическая чувствительность. Уже совсем скоро она настолько привыкнет к этому миру, что можно будет начать обучение магии, хоть она и не понимала, почему этого нельзя было сделать раньше? Пальцы ласково погладили помолвочный браслет на запястье. Скоро-скоро-скоро! Сердце поет, а на лице расплывается улыбка. Скоро, наконец, их с Арроном свадьба. С самым прекрасным мужчиной в мире! По губам расплывается улыбка, а тело снова в каком-то странном сладком дурмане, как всегда, когда она вспоминает жениха. Это все любовь... Только почему тогда что-то изнутри истошно кричит, заходясь тревогой? Глупости!

Ари встала и решительно отряхнула юбку. Надела туфельки. Сегодня она обещалась уехать на целый день, но вдруг передумала — лучше вернуться пораньше и сделать любимому приятный сюрприз...

Она улыбнулась еще раз про себя, поправила одежду и чинно, стараясь не бежать, отправилась к поместью, выступающему белыми башенками над аллеей деревьев, тянущихся вдоль подъездной дорожки.

Только нога вдруг подвернулась, и девушка неловко упала, услышав над собой пронзительный свист — в дерево напротив ударил, расщепляя кору, арбалетный болт, разбрасывая искры от чужого заклятья. Горло стиснуло от резко нахлынувшего ужаса, хотя в голове царила пустота. Действуя совершенно механически, она поползла вперед зигзагами, стараясь все время менять положение тела. Из горла не вырвалось ни крика, ни стона — да только не от излишней храбрости. Ей и дышать-то страшно было.

Тихий шелест травы. Шорох вдалеке. Шепот деревьев. Пальцы обожгло от пришедшегося совсем рядом очередного удара, разум словно помутился. Уже потом, много позже, ей объяснили, что тогда произошло, но в этот момент собственное тело действовало отлично от оцепеневшего мозга. Резко перекатиться в сторону, буквально выворачиваясь из нижних юбок. Ладони зудят, дрожат – дрожит все тело в каком-то диком, почти животном экстазе – если можно так назвать состояние, когда испытываешь безумное счастье и столь же всеобъемлющий страх. В голове помутилось – в какой-то миг показалось, что она отчетливо слышит чей-то голос – резкий, властный, он приказывает ей, что делать, а она – повинуется. Тело двигается само и дальше – легко выдергивает острую шпильку из волос, с силой швыряя ее назад – там доносится чей-то крик.

«Беги к колоннам. К дому – с черного хода».

Она бы и хотела спросить, но сил не повиноваться – просто нет. Душа дрожит от ужаса, подгибаются колени, течет кровь со ссаженного локтя, но все, что она может себе позволить – коротко оглянуться, ощущая там пустоту – и тьму, выплеснувшуюся из оборвавшейся жизни. Горло хрипит, в попытке вырвать крик – но дом впереди словно вымер – ни суетящихся слуг, ни карет у входа, только ослепляющее безмолвие.

«Пригнись, ж-шиво!»

На нее почти шипят. Распущенные волосы захлестывают ветки, и она опаздывает лишь на пару секунд – чтобы тут же ощутить на себе, что такое боевая магия этого мира.

Плечо обжигает болью, и на платье проступает кровь. Больно, но не больнее смерти – эта мысль бьется в голове, когда она рвется вперед, почти ползком двигаясь к заветной тени, к бывшим надежными когда-то стенам. Это не с ней. Это не по-настоящему. Это просто страшный сон.

И почему-то перед глазами вместо крови, заливающей траву под ногами, стоят чужие – мерцающие лунным серебром и цветами фиалок – глаза. Где она видела их? Когда? Дыхание сбивается, но… последний рывок, Ари. Давай. Аррон дома, он ведь никуда не собирался. Из горла вырывается то ли вой, то ли всхлип. То ощущение, что будоражило душу, давай силы бежать вперед, исчезло вместе со странным голосом – привидится же от боли!

Ладонь зажала бок, хоть это и было бессмысленно – до раны все равно не дотянуться. Голова кружилась, по телу полз проклятый холод. Шаг. Белые колонны маячат перед глазами. Шаг. Бледно-желтые плиты мозаики на полу, темная дверь заднего входа. Никого – ни слуг, ни охраны. В глубине дома слышится музыка и тихий смех. Что вообще происходит? Еще шажок. Нестерпимо больно и рвется что-то в груди. Кровь капает на плиты… раньше они казались куда красивее… Страшно ли ей? Нет, что вы, нисколько. Горло сухо сглатывает, когда Ари пытается закричать – позвать на помощь. Голоса слышны из малой гостиной – жениха – и еще несколько. Звучит смех, стучат бокалы.

 — Когда твоя девка вернется, Арн?

 — Не раньше вечера, — ленивый баритон куратора она бы и во сне опознала. Но никогда его голос не звучал так холодно, так пусто.

Она и сама не знала, от чего замерла, застыла, смотря перед собой, не решаясь зайти, превратившись в слух. В этот момент даже боль, казалось, отступила, съежилась где-то на границе сознания, ведомая лишь одной ее волей.

 — Когда ты уже закончишь этот фарс, Арн? Альетта устала тебя ждать. Моя сестра терпеливая женщина, она давно смирилась с твоей работой, но, клянусь крыльями, она порвет эту девку, когда ты с ней закончишь.

 — Иташ, — недовольно-снисходительное, — ты же знаешь, что таков приказ Его Cиятельства, и я, как его верная гончая, не имею права его нарушить. Для каждого из пришельцев мы разрабатываем свою тактику высвобождения их магической энергии с наибольшей пользой для нас. Привязать и сломать – так, чтобы уже не встали, вот что требуется от нас. А женщину легче всего привязать, внушив чувство защищенности и любви. Иначе, альконы мне свидетели, я б к этой бледной моли не подошел. Я и так не сплю с ней, не думай. Дальше некоторых… ласк… мы не заходим.

 — Тьма побери, не произноси это при мне вслух, — чей-то шутливый стон.

А у нее внутри все леденеет от этих страшных слов – как будто пелена спадает с глаз. Мелкой дрожью пронизывает пальцы и никак не протолкнуть воздух в горло.

 — Зачем столько стараний? – чей-то насмешливый вопрос.

О да, скажи мне, Арн, зачем? Зачем ты возишься уже почти год с этой бледной молью из другого мира, вместо того, чтобы… сердце окатывает холод. Да кто сказал, что он с ней ничего не сделал? Сознание кристально-ясное – впервые за все время. Вокруг вообще сплошная пустота.

 — Затем, что хоть я кинул на нее приворот, и ломал ее сознание – она слишком устойчива к таким воздействиям. Даже странно. Она и под приворотом продолжает сомневаться во мне – хоть изредка, особенно если мы расстаемся больше, чем на день.

 — Бедняжка Арн…

Их смех отражается в ушах гулом. Голова кружится все сильнее, тело сводит судорогой – снова и снова. Сейчас она упадет. Мысли отстраненные, какие-то равнодушные, словно из-под толстого слоя ваты. Как много бессмысленной лжи и потерянного времени. Любовь – это лишь выдумка тех, кто хочет растоптать твое сердце, это та безумная, пронизывающая боль, от которой уже не встать, не оправиться.

Она не видит, как в этот миг по всему телу пробегают темные искры, а вокруг разливается острый запах миндаля – настолько резкий, что в соседней зале замолкает смех.

 — Каэ торрэ!

 — Ненавиж-жууу!

Это не крик – почти вой отчаянья на самой кромке, у самой грани, за которой уже скалит клыки нечто куда более страшное. Мертвящий холод расходится по телу, заковывая в ледяные доспехи душу, истекающую кровью. Невидимые кинжалы в сердце куда больнее ран физических. Жаль, что иногда это понимание приходит поздно. Слишком поздно, чтобы что-то исправить.

Грохот вылетевшей двери. Миг триумфа – миг недоумения, смешавшегося с ужасом на лицах холеных господ. А Арн… о, он не растерялся. Он как всегда великолепен, ее гончая. Гончая ирра, поставщик… ценного товара. Жаль, что она не умеет управляться с этой силой. Она уже видит – он готов поиграть с ней, как со зверушкой. Наверное, еще миг назад она бы напала, наплевав на все последствия.

«Нет, он только этого и ждет, ириссэ», — холодный смешок в голове. Знакомый голос.

Она, как зверь, вслушивается в него, чувствуя, как безумие ярости немного отступает и приходит краткая ясность. Понимание происходящего, откуда есть лишь один-единственный выход.

Не-ет, вы меня не получите. Никто пусть получит. Лучше уйти в небытие, чем жить на коленях.

Ари подняла руку, без удивления отметив, что на кончиках пальцев красуются острые антрацитово-черные когти, сотканные из ее странного дара. Один лишь взмах – никто не успел остановить, никто просто не думал, что она на это способна. Она и сама не думала.

Когти вошли в грудь – и в этот же миг над сознанием сомкнулась тьма – как разом выключили лампочку. Хотя… в этом мире нет лампочек…

***

Первый алькон

Длинные острые когти рассекли ударом половину стола, почти прошивая его насквозь – темное дерево лишь затрещало обреченно. Белые волосы вскочившего мужчины извивались змеями, словно в комнате бушевал ураган.

— Как ты посмела! Глупая ildy thare! Как ты только посмела!

Конечно, ее спасут, вне всякого сомнения – гончая не даст ей умереть, слишком много сил он уже на нее потратил, да и перед монархом придется оправдываться… Раскосые глаза гневно сощурились, губы изогнулись в злой усмешке, но… он смог удержаться. Не дать себе воли. Он давно уже привык сдерживаться, ведь он не принадлежал себе. Не имел права на собственную волю… Всемогущий раб.

Лучше встать один раз на колени и прогнуться, демонстрируя мнимую покорность, а потом, когда враг ожидает этого меньше всего – прыгнуть, вцепляясь ему в горло. Он потер браслет, сжимающий руку. Да… эту правду он хорошо усвоил в свое время – и теперь ждал, притаившись, как змея в траве. Надо признать – эта девчонка смогла удивить. Откуда в ней столько огня, столько жажды свободы, ради которой она готова умереть? Или это была лишь глупая жажда мести?

Сначала покушение. Теперь срыв всех блоков и пробуждение силы. Их крови. Без сомнения, гончая не сможет провернуть при нынешних обстоятельствах свой обычный план, но все равно вывернется. Вот только у него самого появится шанс вмешаться. Повернуть так, как нужно было его детям, его народу… его подчиненным. Все, что ни делается, к лучшему.

 — Драгоценнейший!

В комнату просочился невысокий худой паренек с такими же, как и у замершего мужчины, пепельно-белыми волосами, отливающими искристой синевой. Он был одет в бледно-серебристый мундир, каким-то чудным образом не превратившим одного из младших альконов в бледное отражение луны.

 — Анаирэ… проходи.

Он успокоился также быстро, как вышел из себя до того. Теперь по спокойному жесткому лицу невозможно было ничего прочесть – однако у смертных даже его фигура вызывала безотчетный страх. Возможно, от того, что они ощущали чужое безумие. Или смерть, что невидимая и неслышимая парила за плечами одного из ручных магов правителя.

 — Амондо, — он поморщился. Не любил это имя, не теперь, когда оно напоминало о том, как много было утеряно.

Родич криво улыбнулся – и шагнул к нему, молча обнимая. Ауры смешались, на мгновение даря покой и отгоняя приступ фамильного безумия, но старший алькон уже отстранился.

 — Так в чем дело, Анаирэ?

 — Говорят, старый ирр умирает, Рэиннарэ, — младший учел свой промах, называя второе имя.

Он думал удивить, и замер на миг, огорошенный торжествующим оскалом. Сквозь выцветшие до светлого серебра глаза смотрела сама Смерть – и не милосердная ее ипостась, а жестокая и карающая.

 — Как ты?..

 — Я ведь говорил, что придет час – и их не спасут от моего гнева никакие браслеты, — тихий злой смех, — пусть я бессилен причинить вред, но… всегда на место ирра найдутся другие желающие.

 — Нам выгодна усобица, — Анар усмехнулся.

В период межвластия спадала часть ограничений с рабов правителя, с его цепных псов и личного оружия – тех несчастных, кого его слугам удалось сломать и подчинить – с потенциально сильных магов из их реальности и иных миров, и самой главной ценности престола – с альконов. Мастеров Смерти, проклятой крови, народа, что когда-то много веков назад властвовал на этой земле, детей Лунной Госпожи по имени Смерть. И только верховный алькон да сам правитель знали, чего стоило людям в свое время это подчинение. Ну и… те немногие из народа Ее детей, что дожили до этого времени.

 — Да… нам нужно время. Немного времени. Наша птичка уже попалась в расставленные сети.

 — Вот как?

Они больше ни о чем не успели поговорить – старший алькон зашипел сквозь зубы, чувствуя, как колет иголками браслет и наливается жаром татуировка – и поспешил на зов ненавистного хозяина.

Эта встреча не была долгожданной, но достаточно выматывающей и болезненной для всех ее участников. Впрочем, рабы всегда находятся в наиболее проигрышном положении – даже сильнейшие из них. Увы, эта ночь для алькона Амондо не была исключением.

Покрывало тьмы укутывало плечи, скрывало от чужих взглядов, милосердно давая возможность сберечь гордость и силы своего последователя. Он скользил прочь, стискивая клыки так сильно, что, казалось, они сейчас раскрошатся.

Ублюдок. Ненавистный урод. Мерзавец, который никак не может сдохнуть всем на радость! Как он пос-смел! Ненависть пьянила и кружила голову, а тьма внутри пела, призывая отдаться безумию и убивать… убивать проклятых людишек, посмевших ему приказать применить свою древнюю силу на чужую потеху. На потаскуху ирру, посмевшую себе вообразить, что ручная зверушка мужа сгодится для ее удовольствия. С какой радостью он посмотрел бы на то, как она захлебывается собственной кровью!

Амондо даже зажмурился от удовольствия, почти чувствуя привкус чужой крови на губах. Он уже давно был за гранью, а не у ее кромки. И только долг перед Матерью и народом держали его крепче любых иных пут, не давая стать монстром окончательно и бесповоротно. Впрочем… никто из них не был нормален. Не теперь, когда они не могли выполнять свою работу и забирать чужие души, отдавая их на милость Матери и Госпожи, и творить ритуалы в Ее честь. Рабство не способствует здравому рассудку.  И небо… небо уже давно для него закрыто. Навсегда закрыто, но смириться с этим крылатому...

Туника промокла от крови, но ему было почти наплевать. Боль давно уже ничего не значила… заживет. Оставив еще несколько шрамов – к тем, что испещряли его кожу вдоль и поперек. Тихий выдох. Его сила ширится, окутывая небольшой закуток в подвалах, разрастается, заставляя мертвые руны ожить, наливаясь иссиня-черным, расплываясь яростной кляксой по полу. Шаг – и он уже в совершенно ином месте. Здесь почти пусто, но удивительно сухо. Небольшой закуток, зажатый меж скал. Высеченные из темного камня с синими прожилками скамьи. И статуя впереди, окруженная сверкающими фонариками – темно-зелеными, синими, словно гладь моря, ярко-фиолетовыми, как сейчас глаза вошедшего. И только у ног самой статуи пылает чистый белый огонь – вечный и негасимый, как и воля его создательницы.

Да и сама она – вполне примечательна. Половина – мужская, молодой беловолосый алькон с хищным разрезом глаз, острыми чертами лица и бесконечно плавными, завораживающими линиями тела, он держит в руке серповидный клинок. А вторая — женская. Ее черты чуть мягче, а взгляд печален, в ладони Вечная Госпожа держит букет цветущей асфодели и лилий. Голова статуи украшена венком из сплетенных воедино цветов мака и веточек вереска.
А две половинки статуй разъединены искусным ковром белых цветов. 

Вечные брат и сестра в танце бесконечности.

Брат Карающий и Сестра Милосердная – воплощенные боги Смерти этого мира.

Алькон замирает на миг, а потом осторожно опускается на колени, кланяясь низко-низко – до самых ног статуи.

 — Госпожа моя… мать… как же я устал! - Да, сейчас он обращается именно к ней, милосердной Сестре. 

По тайному святилищу словно проходит незримый поток ветра, играя с прядями потускневших волос. Он знает – если она не вмешалась до сих пор, то не придет, но все равно каждый раз ждет. Проклинает – и надеется. Зачем?

Он прикрывает глаза, кладя голову на сложенные руки и замирает – только едва-едва слышно  прерывающееся дыхание. Он почти расслаблен, отрешен – и именно поэтому не замечает, как дрожит, наливаясь светом, статуя – и вот уже высокая женщина в облаке золотых волос касается босыми ступнями пола. Она укутана в покрывало из тьмы и мерцающих звезд, а в темных серых глазах – все сумерки мира. Прикосновение – легкое, словно перышко, но он уже вскинулся, ощетинился, едва не рыча – и замер, покорный, ошеломленный.

 — Мой сын. Кинъярэ, — назвала она истинное, давно забытое имя, — мой бедный мальчик, иди сюда – женщина распахнула объятья.

Ей все равно десять им лет или десять сотен. Лаванда, вереск… и одуряющий запах асфодели, смертный запах, который вызывает на тонких губах мужчины почти нежную улыбку. Длинные пальцы гладят спутанные волосы, касаются исполосованной спины – и все раны исчезают без следа, без шрама. Безумие в ярко-синих в этот миг глазах отступает, уступая место безнадежной усталости.

 — Почему ты молчала? Не приходила? Оставила нас! – почти упрек.

 — Я не властна вмешиваться в ваши судьбы, ты знаешь, — знакомый ответ, — если вмешаюсь я – следом начнут вмешиваться и другие. Он хотел бы попрекнуть, но не мог – потому что в холодных глазах видел всю горечь, всю печаль и тоску Матери, потерявшей своих детей.

Их взгляды встретились. Скрестились, почти звеня. И на миг сквозь отрешенность на вечно-прекрасном лице проглянул тот же неистовый яростный оскал.

 — Я помню каждое мое дитя. Вижу и ощущаю смерть каждого из вас, все ваши страдания и боль. Покарай их, Кинъярэ, — эти слова говорила уже не Мать, нет. Второй бог Смерти — смертоносный мужчина с темными, словно слепыми провалами вместо глаз.

Ухватил за подбородок, почти зло дернул за волосы, укутывая запахом тлена.

 — Уничтожь их, мое дитя. Мое сердце плачет, когда вы страдаете. Души испытывают мучения и не могут уйти на перерождение, а мир рушится с каждым годом. Восстанови равновесие.

 — Я сделаю это, — смешок, в котором нет никакой радости, — я сделаю все, что вы прикажете мне. Потому что это мой долг. И потому что я так хочу.

 — Меня это радует, — тьма в чужих глазах заклубилась, заволновалась, взрываясь искорками. Непослушный сын. Своенравный, безумный, злой. Но не менее от этого любимый.

Мортэли зарывается пальцами в густые волосы сына, пропуская меж них искорки, исчезающие тут же из вида. Это отодвинет безумие еще чуть-чуть. До тех пор, пока не появится его опора, его Гардэ.

 — Будь осторожнее, сын. И береги свою… добычу… Ведь ты знаешь, что сердце дракона Смерти дороже всех сокровищ мира.

Он не сказал, что одобряет план. Не подтвердил чужие догадки, не…

Но когда присутствие Великого истаяло, в древнем Храме стало легче дышать, а на душу впервые за долгие сотни лет опустился покой. Амондо посмотрел на свои ладони – в них откуда-то взялся терпко пахнущий цветок, напитанный силой смерти. Ответ на многие его вопросы. Поддержка. Да и просто надежда на будущее. Пальцы, покрывшиеся обсидиановой чешуей, стиснули цветок.

Он медленно поднялся и пошел к порталу – все только начинается.

Нельзя останавливаться, только вперед – потому что любая заминка – это чья-то смерть, которая покачнет хрупкие чаши весов равновесия и отодвинет мечту о свободе. А ветер в крыльях и свобода выбора… с этим он уже  давно распрощался.

Ари очнулась резко, рывком – просто выпала из черной воронки бессознательного, застывшего в небытии существования. Сухо. Пылают виски, и отчаянно ноет голова. Тело какое-то невыносимо тяжелое. Где она? Что с ней? Что вообще происходит?

Из горла вырывается сухой кашель, звук странно-глухой, такой, словно она в трубе. Она? Кто она? Глаза открываются медленно-медленно. Остро сводит грудную клетку – словно там провернули штырь. И все-таки несколько минут спустя она может видеть – смутно, едва-едва, когда все расплывается бледным маревом. Как будто… как будто она ослепла… Эта мысль должна напугать, но, кажется, что она потеряла возможность бояться – доносится только один-единственный, едва слышный выдох сквозь зубы. Тело, послушное воле, медленно расслабляется. Она действительно видит очень плохо – как люди самого низкого класса на ее родине, не отлипающие от допотопных мониторов. Хуже другое – в сердце пустота. Холодная, равнодушная. Совершенно мертвая. Ей на самом деле все равно, кто она. Безразлично, что на теле серая хламида арестанта, а на руках и ногах – цепи, впаянные стену, да еще и заговоренные. Она почти не видит цвета и предметы – но магия горит огненными рунами, сверкающими путами. Она знает значения этих слов – помнит жизнь в огромном высокотехнологичном мегаполисе. Но совершенно не может понять, что она делает в этой… тюрьме?

Судя по всему, камера небольшая – поместилась узкая койка, да осталось место пройтись туда-сюда… Дверь не решеткой – глухая стена – откуда она это знает? Просто чувствует? Видела раньше? Резкий щелчок открывающейся двери заставляет вздрогнуть и повернуть голову в ту сторону. Вошедший – полыхающий бордовым с грязно-черными кляксами – внушает искреннее отвращение. Гнилой. Возможно, не внешне – но внутри. А, нет, он не один. Рядом второй. Она всматривается – и задыхается он невероятного, чистого восторга – эта аура полыхает столбом чистого серебряного света, укутанного в мягкое покрывало тьмы. Совершенное, изысканное, настолько безупречное, что она желает видеть его – самого, а не расплывшуюся кляксу на фоне Силы. Безразличие сменяется жгучим любопытством, когда вошедшие заговаривают.

Вернее, говорит тот, что вошел первым.

 — Как видите, экземпляр еще жив. Даже относительно здоров, хоть и бесполезен теперь для моей задумки. Силу уже не привязать правильно. Считаю более целесообразным уничтожить.

Сердце почти замирает. Почти. Кровь… на полу, на губах, на лице… равнодушные жестокие глаза. Бывший когда-то родным голос. Голова взрывается от резкой боли, подкатывает к горлу тошнота, но она – надеется, по крайней мере, что не выдала себя ни стоном, ни жестом. Только не перед ним. Пальцы дрожат от желания вцепиться в чужую шею. Правду говорят – кого сильнее любил, того в один миг можешь так же неистово возненавидеть. Аррон Винтейра. Охотник за магами.

С губ срывается то ли стон, то ли рык, но она четко ощущает его отвращение и сожаление – относящееся, впрочем, не к ней, нет. К тому, что она для него стала бесполезна.

 — Нет, — негромкий спокойный голос, от которого кровь застывает в жилах.

Снова. В который раз ей не повезло. Пришел поглумиться? Нет, этот не станет. Он… Она-то думала, что разучилась бояться. Дура, Рьяна, дура. Ничему тебя жизнь не учит.

 — Это не только бессмысленно, но и безмерно глупо.

 — Что вы?..

 — Не зарывайся, гончая, — это сказано также спокойно, но в голосе чувствуется ощутимая угроза, — помни, кто ты, и кто я. Ты лишь исполнитель, бездарно проваливший свое дело.

 — А ты раб!..

Слово слетает с губ, сопровождаясь слабым выдохом – понял, что сорвался, и пожалел. Да, милый, это тебе не дурочку-невесту за нос водить. С альконами не шутят. Альконы не прощают промахов. Странно – но в серебряной ауре нет следов гнева. Скорее – снисходительное презрение.

 — Прошу… извинить меня… дайрэ…

Кланяется, что ли? Оба говорят, словно она здесь пустое место, но впервые ей совсем не обидно. Лучше бы и дальше не замечали, твари.

Тай-ссэ!

 — Не извиняю, но вы и не хотели извиняться, тайр Аррон, — в голосе опять не прозвучало и намека на эмоции. Казалось, что алькону плевать на то, что здесь происходит. Впрочем, зная все слухи, что о нем ходили… Скорее всего, так и есть. Первый алькон не нуждался ни в чьих извинениях. Захочет – отомстит, нет – значит, повезло, и ты оказался для него слишком мелкой сошкой. – Раз для вас она бесполезна, то я забираю ее себе.

 — Но приговор уже подписан, дайрэ Реинаррэ! – и столько возмущения праведного в голосе…

Приговор. Хочется завыть – отчаянно, горько. Ненависть становится почти осязаемой. Что за дурой надо было быть, чтобы принять чужую игру – за любовь. Впрочем, поделом. Возгордилась. Решила, что стала аристократкой. Магиней, йотун тебя задери! Избранной! Еще немного – и помчалась бы мир спасать и аборигенов жизни учить! Возвращение с небес на землю оказалось болезненным. Вспомни, что ты творила сама этот год, Рьяна. Стало жутко – от того, как легко она забыла то, чему учила мама. Отвергла прошлый мир – может, несовершенный, но ее родной. Как гоняла челядь, покрикивая, не гнушаясь наказаниями. Кем ты была, Рьяна? Как будто спала и видела кошмарный сон с собой в главной роли. А теперь – проснулась. И получила поделом.

Всякое действие вызывает последствия. Вопрос лишь в том, готов ли с ними смириться и принять. Ведь ты сам, только ты и никто другой все это создал.

Наверное, она все-таки заплакала, потому что внезапно в камере стало тихо, — только прерывистое дыхание и доносится.

 — Поговорим после, тайр. А теперь оставьте нас.

Стало еще страшнее. Аррон мерзавец – но мерзавец знакомый, от которого уже примерно знаешь, что можно ожидать. Да и что он может сделать еще, кроме как отправить на казнь?

Никто не верит в то, что он умрет. Пока это все-таки не случается. Вот и она, несмотря на все случившееся, не могла поверить, что эта жизнь может закончиться. Может, несмотря на все произошедшее, не дошла еще до той точки отчаянья, когда безразлично, что с тобой будет дальше? Хотя, заставь выбирать – быть игрушкой Аррона или уйти в смерть…

Шорох. Щелчок — и дверь закрывается. Остается только одна аура и один человек. Вернее. НЕчеловек.

Альконы не прощают ошибок. Альконы никогда ничего не забывают. Альконы мстят за себя и своих сородичей так, что ты можешь потом умолять о смерти, как о награде. Альконы неспособны на милосердие и жалость. Они проклятые отродья тьмы…

Быстрые шаги. Мощная аура накрывает ее полностью, даря странное состояние облегчения и невесомости. Кажется, даже боль отступает. Длинные пальцы касаются груди – и становится легче дышать.

 — Taeda fea…

Сердце сжимается. Холодно-холодно. Спрятаться бы, скрыться, раствориться. Что он сделает с ней? Арьяна слишком хорошо помнит тот день, когда она первый и последний раз столкнулась с Первым альконом.

Прием во дворце наместника… на ней – новое кружевное платье, легкое, воздушное – лучший ильский шелк, самый дорогой, нежно-голубого оттенка. Аррон подарил его в честь первого выхода в свет. На нем самом тоже костюм из этого шелка – они прекрасная пара.

Ее маленькая ладонь льнет к большой мужской, Арьяна ловит на себе взгляды дам – алчные, завистливые, — и надменно улыбается, раскланиваясь. В какой-то момент куратор отходит – но у нее и так сегодня отбоя нет от кавалеров, поэтому она только отмахивается, когда слышит прохладное:

 — Не желаете со мной потанцевать?

Исчезают шепотки. Смолкает музыка. Ей становится холодно – и тут же по жилам бежит огонь, заставляя задохнуться от неизведанного прежде ощущения. Он центр, сосредоточие. Он есть жизнь и смерть, начало и конец. Он… она и сейчас не может вспомнить лица. Только глаза – темно-фиалковые, с тремя зрачками и безумием, спрятавшимся на дне.

На самом деле это не вопрос – утверждение. Мужчина уверен, что она согласится. Белый плащ с черным подбоем, на котором темная птица держит в хищном клюве белоснежный цветок со сверкающими лепестками. Где же она встречала этот герб? Что-то важное… он обозначал…

Он протягивает руку, кивая в сторону паркета с замершими парами. Танец? С ним? Да не дай Создатель Ар будет еще ревновать ко всяким неосторожным идиотам. Она так и говорит прямо в темнеющее от гнева лицо, не замечая, что в зале резко сгущаются сумерки. Жесткая ладонь хватает запястье, сдавливая, когда она пытается отшатнуться.

 — Чхаварре! – бросает злобно, зная, что сейчас сравнила этого странного мужчину с низшим сбродом. – Вы посмели коснуться меня без разрешения! Стража!

Голос дрожит – от злости на саму себя, от того, насколько жалко она, должно быть, выглядит в глазах света, от того, что этот мужчина смотрит на нее уже не с интересом – с презрением, граничащим с ненавистью. Но она не может остановиться – и высказывает обвинения, и подписывает их, закрепляя, даже толком не прочитав составленный стражами протокол. И лишь потом, много позже, уже в безопасном тепле дома она выслушивает первые упреки любимого в неосторожности и слышит это страшное.

 — Дурочка, ты обвинила в нарушении личной неприкосновенности алькона Смерти! Ты хоть представляешь, какое наказание его ждет? Он никогда тебе этого не простит!

Кажется или нет – но на миг в глазах Аррона мелькает злорадство – словно он несказанно рад этому факту. Но это сущая глупость! Приятный жар при взгляде на возлюбленного вновь разливается по венам, топя всю подозрительность в сладком дурмане.

Сейчас, вспоминая свое поведение, она чувствует лишь омерзение и усталость. Презрение к самой себе – будто ее подменили. Но отчего, проклятье, при воспоминаниях об Арроне все еще странно ноет душа?

 — Все куда сложнее, чем я думал.

Цепкие пальцы хватают подбородок, заставляя задрать голову. Они кажутся обжигающе-горячими, единственным источником тепла в этом мире, который еще может ее согреть.

 — Знаешь ли ты сама, сколько зелий плещется в твоей крови? Как ты еще с ума не сошла от такой смеси. Аррон буквально превзошел сам себя, видимо, ты сильно сопротивлялась его влиянию.

Что? Смысл слов дошел не сразу. Пальцы дрогнули.

 — Он поил меня зельями подавления воли? – она хотела спросить – но из пересохшего горла вырвался только тихий хрип, отдавшийся болью в груди.

Однако, алькон каким-то образом понял. Качнул головой, подтверждая догадку. Миг – и он протягивает стакан воды.

 — Не двигайся, — подносит к самым губам, наклоняя для удобства, — пей, — спокойный приказной тон, — и можешь не говорить ничего вслух, повреждения, которые ты сама себе нанесла, оказались  слишком серьезны, чтобы быстро зажить.

Руки дрожат – так, что скрыть это просто невозможно, да и губы трясутся – то и дело зубы стучат о стакан, вода льется мимо, а она все вздрагивает, ожидая, что раздастся раздраженный окрик. Но выражение лица алькона вроде бы не меняется – он терпеливо поит ее, а стакан наполняется сам собой еще несколько раз.

 — Спасибо, — тихий шепот тоже отдается болью, но, по крайней мере, она может говорить.

 — У нас мало времени, — холодные черты лица остаются таковыми. В полумраке камеры его кожа почти светится, мерцая серыми огоньками, она кажется то серебристой, то, напротив, почти бронзовой, словно темнеет, а на ней проступают узоры. Едва ли заметные для человеческого глаза – сияет он магией, да так, что глаз не отвести.

 — Слушай внимательно, — длинные пальцы впиваются в плечо, но через мгновение мужчина ослабляет хватку. Зря. Здесь так страшно одной, что она не в силах расстаться даже с таким спутником. Он откидывает плащ с капюшоном — тот самый, белый с черным подбоем, — а потом снимает его – и бросает ей на колени. – Возьми, здесь довольно холодно для человека.

 — Я… — не успевает поблагодарить. Вообще сказать то, что хотела.

 — Прослушка отключена всего на несколько минут. Если хочешь жить, кивни.

Как только у нее голова не отвалилась от неистовых кивков. И мысли в голову не пришло возразить. Пока жив – многое можно изменить.

 — О, поверь, смерть многообразна, — видимо, он слышит мысли. По тонким бледным губам скользит мерзкая улыбка, а она ее… видит?! — но не об этом речь. Аррон не отменит казнь, приказ уже подписан, он напортачил и старается замести следы – слишком безупречна была его репутация, как гончей, он пойдет на все, чтобы ее не потерять. Официально я пока не имею права ничего сделать хотя бы потому, что ты не имеешь ко мне никакого отношения. Но, — длинные пальцы на мгновения сверкнули устрашающе-черными когтями, — не стану отрицать, ты мне нужна, девочка, — почему он не называет ее по имени?

 — Поэтому мое предложение таково, — мерцающие глаза впились в нее, словно стремясь вывернуть все помысли наизнанку, — я вытащу тебя из той ловушки, в которую ты угодила по глупости. Более того, я постепенно уничтожу следы вмешательства Аррона. Уберу приворот и все прочее, чем он тебя пичкал… — звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Только вот много ли у нее вариантов выхода из данной ситуации?

Тьма чужой ауры не пугает, в этой тьме легко дышится. Вот холод… да… иногда от алькона едва уловимо тянет смертным тленом – и от этого пробирает дрожью. Не станет ли сделка с ним большим мучением?

«Слишком… идеально…»

 — Но я ведь не сказал, что потребую от тебя, — он прислонился к стене, смотря в упор. И снова, как почти полгода назад, по телу разливался странный жар, смешанный с предвкушением и трепетом – словно рядом был кто-то родной. Да что же это такое! – я заберу тебя себе. Мне давно необходим… помощник. Подмастерье, если угодно, — и снова по лицу ничего не прочесть (да его и не видно) – но тьма вокруг алькона беспокойно колышется, свертываясь кольцами. Зрение вдруг резко, скачком, обостряется, на мгновение унося чувство собственной беспомощности.

«Что это значит?» — беззвучно шевелятся губы.

 — Позволь… скоро ты ощутишь в себе… некоторые изменения. Я не имею права пока что рассказывать тебе, с чем именно они связаны. Правда – страшное оружие, а неведение в твоем случае – защита. Сейчас ты – никто, девочка, даже имени у тебя больше нет, — он не мог бы ударить больнее даже специально – а ведь сейчас эта тварь не желала ее боли, — хотя ноздри на миг раздулись, словно вдыхая нечто неведомое.

 — Ты все еще глупа. Огорчительно, весьма. Начинаю думать, что из нашего сотрудничества не будет толка, — ледяной тон вызывал дрожь. Пальцы машинально скомкали край плаща, и она тут же расправила его, укутываясь с ног до головы – с ее ростом это нетрудно. Цепи скрежетнули, звякнули, вырвав усталый вздох.

«Простите меня… я не хотела, дайрэ… Но вы же сами чувствуете, как мне больно!»

 — Что ты знаешь о боли, — на миг резкие до неправильности черты лица исказились, а сквозь совершенную, сверкающую оболочку проглянул зверь – измученный, израненный. И тут же все скрыла усмешка, — впрочем, ты имеешь шансы познакомиться с палачами ирра, если отказываешься меня слушать. Иерархия иррейнов – то, на чем держится власть магов и правителей. У каждого из нас есть статус, у преступников его нет. Их не существует — а это значит, что каждый волен сделать с тобой все что угодно.

От подобной перспективы бросило в дрожь.

 — Вижу, ты понимаешь. В день казни я могу оспорить приговор. Я огражу тебя от внимания тюремщиков до нее. Я скажу, что ты подходишь для того, чтобы стабилизировать и усилить меня – и это тоже правда. Здесь мои действия приоритетны, моя сила, — злая улыбка, — пока еще важна для правителя. Есть лишь одно но.

«Без этого бы не обошлось…»

В ответ на подначку ее чуть пихнуло покрывалом тьмы. Почему-то страшно сейчас снова не было – и даже почти не было больно. Разъедающие душу противоречия тоже притихли – словно чужая тьма отрезала разом все невзгоды, наполняя душу покоем – а смертным или нет – было сейчас совсем неважно.

 — Это уже не в моей власти, — ей показалось, или он лукавил? — Они захотят, чтобы ты прошла испытание… к тому времени ты будешь уже достаточно здорова, не волнуйся. Попроси, чтобы тебя отправили в Иррилим.

Иррилим? Название ничего не говорило. Плохо год гореть в любовном чаду-дурмане. Что она вообще толком знает об этом мире, если вдуматься?

 — Потом себя пожалеешь! — негромкое, но злое. – Слушай внимательно. До казни больше недели. За это время тебя поставят на ноги. Сейчас нет времени на твои эмоции, девочка, поэтому я их немного приглушил, да и влияние гончей все еще слишком велико, — тьма волновалась, гудела, то наступая, то откатываясь, — ты должна отправиться в этот город – не скрою – это смертельно опасно, но другие места, куда они могут направить – еще опаснее. Оттуда ты живой не выйдешь, а здесь есть шанс.

Многое он ей еще рассказал и пояснил – все тем же спокойным, прохладным тоном. В этот миг казалось, что ничто не в силах вывести это существо из себя, но Арьяна знала – это впечатление обманчиво. Там, внутри, жил обезумевший хищник. Вот он действительно не прощает слабости. К нему нельзя повернуться спиной. Он у самой кромки пугающей Бездны.

Когда оставшийся безымянным алькон уходил, она неловко развернулась в сторону двери — зрение пока оставалось все таким же четким, — и тихо попросила:

 — Если у меня больше нет ничего, даже имени… дайте мне его. И я пойду за вами даже в Бездну.

Нет никакой площади, полной народу. К чему это, зачем видеть людям измученную, обессиленную девчонку? Нет. Для таких казней есть другое место. Огромный зал без окон, ряды кресел, как в древнем амфитеатре, поднимаются снизу вверх, идя полукругом, а под ними – арена для зрелищ. Лобное место для тех несчастных, что вызвали недовольство власти.

Нет кровавого топора палача – эта игра для отребья. Здесь все решает магия. Единственное, что стоит посередине – два столба, между которыми привязывают очередную преступницу. Магические цепи холодят кожу, тянет от боли грудную клетку, но уже терпимо. Уже можно дышать – за ней действительно ухаживали эти дни – тихие, незаметные тени. Ни лиц не запомнить, ни ощутить толком присутствия – только вновь испортившееся зрение ловило отблески. Возможно, ей что-то подмешивали в еду и питье, но пламя ненависти, как и жажда еще хоть раз увидеть Аррона утихли. Нет, она бы не отказалась посмотреть ему в глаза… перед его смертью, но тратить на эти мысли невеликие силы – к чему?

Тихий гул трибун. Звон цепей, растягивающих тело меж столбов. Ледяной пол под босыми ногами. Это она тоже запомнит. И припомнит. Тонкая белая рубаха смертницы, липкие взгляды вокруг. Прикусить губу.

«Не забуду. Ни ваш суд, ни приговор».

Стук молотка судьи – высокого бронзовокожего квартерона с чешуйками на лице. Этот выслуживается. Страх? А его нет. Усталость, желание, чтобы это скорее закончилось, брезгливость, раздражение, но не страх. Кто они такие, чтобы их боятся? Вместо этого она пробует на кончике языка новое имя. Даже мысленно – оно ласкает слух, заставляя урчать, словно котенка неразумного. Как же это… хорошо. Правильно. Приятно. Иметь свое собственное, ничем не замаранное имя. Такое подходящее – в отличие от «Арьяны».

Риаррэ.

Как будто она одна из них. Таких же отверженных тварей. Впрочем, так оно и есть… Слабая усмешка на бескровных губах. Полуприкрытый ресницами взгляд туда, где сидят ее обвинители. Сегодня вам повезет… выжить после этого приговора. Что-то странное, хищное, жестокое, безотчетно требовало не оставлять произошедшее просто так. То же, что увело из-под удара перед тем, как все это завертелось.

Резь в запястьях заставила приподняться. Ноги неловко скользили, вызвав смешки у кого-то из расфуфыренных господ в зале. Настоящие твари здесь – они. Власть не дает права издеваться над слабым. Власть – это ответственность, а не потакание своим порокам. Похоже, здесь об этом давно забыли. Когда-то процветающая, сейчас золотая Тальянэ стала лишь одной из многих, да и держалась на плаву лишь благодаря альконам.

Бух!

 — Сегодня мы выносим приговор подопечной уважаемого таррэ Аррона Винтейры! Арьяна Дарок, уроженка мира Норен, он же Земля, обвиняется в неправомочном использовании магии, небрежении своими ученическими обязанностями, приведшими к выходу магии из-под контроля, нападению на наставника…

Так можно и зевать начать от скуки, право слово, Йарра хорохорилась, бодрилась, кусая зло губы, стараясь не думать ни о боли, ни об усталости, ни об опустошенности и отчаянье. Верила ли она до конца в то, что тот, кого она когда-то жестоко подставила, простит старую обиду? Он не из тех, кто прощает. Вот сейчас казнь состоится… а он лишь посмеется над глупой человеческой девкой, которая посмела унизить мага.

Она все-таки не выдержала – зажмурилась. Только бы не видеть всего этого. Только бы забыться. Миг, другой – тишина, разлитая в зале, сменяется недовольным ропотом. Но открыть глаза иногда – это так страшно! Знакомый аромат лилий, смешанный с вереском, забивает ноздри, заставляя невольно расслабиться, хоть это и ошибка. Мастер Смерти только молча показывает судье какую-то бумагу, скрепленную печатью, тот бледнеет, прокашливаясь, и суетливо поправляя лоснящийся сюртук. Он боится. Они все – боятся. Забавно, странно и пугающе – но с закрытыми глазами видно даже лучше, чем с открытыми. Магия этих людей слаба, по-настоящему сильных – едва ли десятка полтора наберется.

 — Кхе, — судья закашлялся, опрокинув в рот бокал воды – и умудрившись обрызгать всех. Руки трясутся. — П-приговор и-изменен по п-приказу и в-воле Драгоценного Р-рреиннаррэ Амондо!

Драгоценного? Этот титул? Звание?

 — Обвинение несправедливо, а мера наказания – незаконна и вынесена излишне поспешно, — в шелестящем голосе алькона не было слышно ни осуждения, ни злорадства, но вот он набрал силы, заставляя окунуться в чистейшую ледяную реку, журча так опасно, так торжествующе, — это было доказано специальной комиссией по расследованию злоупотреблений.

Злоупотреблений! Как интересно теперь называются ошибки безжалостной системы иррейнов и бессмысленная жестокость! Но все это значит… что он не лгал ей? Помог?

Действительно помог?

 — Однако, поскольку расследование еще до конца не завершено, а обвинения достаточно серьезны, комиссия выносит следующий приговор Лишенной имени, — эко как восхитительно загнул речь, аж слушать приятно.

Не успела задуматься, как оковы резко ослабели, дрогнули, осторожно опуская ее на землю, а потом и вовсе растаяли, оставляя ошеломленной и опустошенной у всех на виду. Вдруг словно из ниоткуда появился юный беловолосый мальчишка с темно-синими глазами – в таком же белом плаще, что и старший алькон. Еще один? Но он же… совсем ребенок! Юноша подошел, легонько коснувшись ее, и накинул на плечи похожий плащ. Плотная теплая ткань легла на мерзнущее тело, и это было сродни самой изысканной ласке. Дрожащие пальцы неловко дернулись, пытаясь закутаться, но юный алькон и тут помог – молча и осторожно одернул новую одежду, завязывая, чтобы не спала, и повел к возвышению, где мгновение назад стоял судья, а теперь надменно взирал на происходящий балаган алькон.

 — Не бойся, — вдруг раздался в голове тихий голос, — Рэйн тебя не обидит.

Спорить сейчас не хотелось – все было как в тумане. Только бы не расплакаться на потеху толпы, только бы не уронить остатки достоинства в грязь, будто мало ее потоптали! Выше голову, Йаррэ! Выше, кому сказала! Зубы стиснуть, пальцы сжать – и терпеть. Теперь-то уже есть во имя чего…

Алькон на возвышении коротко кивнул. Смешно, но она только теперь поняла, что не помнит его имени. Рэйн? От какого полного имени это сокращение? Ах да, совсем ты, милая, разум потеряла, судья же только что его называл… Рэиннарэ? Красивое имя. Необычное.

Лучше думать об этом, чем о чем-то другом. Лучше думать именно об этом, пока они выходят из зала, пропитанного горечью и чужой злобой, петляют по лестницам, поднимаются по бесконечным ступеням, пока не оказываются на пороге небольшой, но уютной комнаты.

Как давно она ощущала запах свежести, впитывала шелест простынь, нежность ветра, овевающего кожу и запах нагретого солнцем камня?

А дальше… дальше было ее маленькое личное счастье. Счастье – это горячая ванна, вкусный ужин (правда, ей из-за голодания нельзя было есть слишком много, и достался лишь горячий бульон с хрустящими гренками), теплая добротная одежда. Счастье – это когда нет изнуряющей боли и висящего над головой смертного приговора. Как мало на самом деле людям надо для счастья.

 — Отдыхай, ириссэ, — услышала сквозь сон – и провалилась в темноту, полную кошмаров, боли и издевательств. Только здесь не было выхода. Здесь ее никто не спасал – от чужих липких рук, от злых слов, от яда злобы и зависти.

Сколько она так кричала, барахтаясь, не в силах совладать с собой, задыхаясь от бессильной ненависти? Только в какой-то момент тьма кошмаров отступила, укутывая прохладой чужого тела рядом. Стало вдруг тепло и спокойно – как будто она вернулась в детство. Что-то пушистое и теплое укутало покрывалом, отрезая от действительности, и Йаррэ окончательно уплыла в сон.

Следующую череду дней она только и делала, что ела, лечилась – вернее, ее лечили – и снова один из альконов, на этот раз незнакомый, и спала. Каждый раз во сне ее начинали мучить кошмары, теперь чередующиеся ее видениями жестокой смерти Аррона, и каждый раз во сне к ней кто-то приходил, укутывая своей силой и давая возможность успокоиться и отдохнуть.

В тот день, когда она впервые пришла в себя после произошедшего, знакомый невысокий юноша передал приказ Первого алькона явиться к нему в апартаменты. То же, что произошло потом… Риаррэ и по сей день не может забыть.

Они шли по коридору галереи – как удалось выяснить – в настоящий момент они находились в малом дворце. Высокие потолки, колонны, искусно вырезанные барельефы. Наверное, это должно было быть красиво, но вызывало лишь отвращение – каждый барельеф представлял собой сцену из войны пришлых с альконами и другими изначальными расами, оказывавшими им поддержку. Каково им – жить здесь, где победитель ежесекундно напоминает о твоем унижении? Вдалеке раздался раздраженный дребезжащий, то и дело срывающийся на визг голос.

 — Кланяйся мне, тварь! Я сказал – кланяйся! Да ты сапоги мне должен лизать, ничтожество, вы все – жалкие ублюдки, живущие из милости ирра!

Она дернулась, рванулась вперед, но неожиданно жесткая ладонь спутника вцепилась в локоть.

 — Не надо.

 — Что? – быть может, она ослышалась?

 — Не нужно встревать в чужие отношения, драгоценная, — снова это прозвище! — нельзя. Поверьте, от этого будет только хуже – и вам, и тому, кто… — он замялся, но продолжил, — кого наказывают. Пойдемте, я проведу вас другой дорогой.

Она хотела бы пойти в другую сторону. В крови вскипела ярость – огнем, пламенем карающим! Потому что как можно так жить – и спокойно смотреть на чужие унижения?! Она хотела резко ответить – и споткнулась об усталый, все понимающий взгляд. Сейчас спутник уже не казался юным мальчишкой, напротив…

 — Наше время еще придет, Риаррэ, — потемневшие до грозовой синевы глаза смотрели внимательно, а на их дне… бездна ненависти и отчаянья. И уверенности в том, что все изменится. Что все еще возможно изменить.

Так ждет терпеливо змея, придавленная рогатиной, но не лишенная ядовитых клыков.

 — Наше? – выдохнула растерянно, уже ничего не понимая.

 — Идем.

И резко потянул ее в сторону.

 — Не всякое сражение можно выиграть одним наскоком, Риаррэ. Нам надо быть более осторожными… поверь.

 — Как я могу верить, если даже имени вашего не знаю?

— Найларэ. Мое истинное имя. Ты не сможешь назвать его никому, кроме нашего народа, так же, как и свое. А теперь идем. Верховного не следует заставлять ждать.

Острые уши алькона нервно дернулись, шевельнувшись, прижались плотно к голове. Войдя в боковой проход и пройдя насквозь несколько пустынных залов, они оказались у двери кабинета – уже словно приветственно распахнутой.

 — Проходите быстрее, — хозяин кабинета был, очевидно, чем-то сильно недоволен, поскольку слова прозвучали резко до надменности.

Ее проводник поспешил толкнуть Йаррэ вперед, тут же скрывшись из виду, и она шагнула через порог. Проклятье, ноги дрожат! И маленькие блестящие коготки на пальцах – тоже.

 — С-стоять, драгоценная моя!

От этого обращения ее передернуло. Холодно, как же холодно… не телу – душе. Как согреться, если нет сил? Нет желания. Только чужие сиреневые глаза держат на поверхности, не давая захлебнуться окончательно.

Арка портала стремительно закручивалась, готовясь поглотить свою очередную жертву, но, наверное, никто так не жаждал шагнуть в него, как сейчас Риэррэ. Теплый плотный плащ с расправившим крылья вороном приятно грел, сытый желудок не бурчал, а на душе было… можно сказать, что умиротворенно. Она поймала себя на том, что по губам скользит слабая улыбка. Кривая, неумелая. Может, даже больше похожая на оскал.

Ее лиловоглазая личная тварь оказалась вовсе не такой уж страшной. Для нее.

 — Я не могу отпустить тебя. Не могу отменить наказание. Но я могу тебе помочь и буду помогать дальше, если ты выполнишь условие нашей сделки, — мгновение назад бывшие серебристо-синими, сейчас глаза сидящего напротив мужчины стали темно-лилового оттенка, — подойди ко мне. Ближе!

Он не повысил голоса, но не повиноваться было бы невозможно, хотя ни в тоне, ни в жесте не было ничего унизительного. Длинные, оканчивающиеся острыми когтями пальцы коснулись запястья, смыкаясь на нем капканом и подтягивая поближе. На мгновение возникло ощущение удушья.

 — Успокойся, — и снова эти мурашки ужаса по коже. Как будто сквозь оболочку, так похожую на человеческую, проглядывает нечто совсем иное. Беспощадное, ядовитое, смертельно-опасное. Темная тварь…

 — Да, я тварь, — он усмехнулся, показывая тонкие иглы клыков. Казалось, алькон играет. Его забавляет ее страх, смешит ситуация, и это пугало, но вместе с тем вызывало яркую злость, — я тварь, девочка, но если бы я был так безумен, как ты думаешь, стал бы я тебя спасать?

Он двигается быстро. Слишком быстро. Миг – и чужое дыхание уже касается щеки, заставляя коротко выдохнуть сквозь стиснутые зубы. По телу проходит дрожь от ощущения чужака – так близко! Зверь этот тихо и довольно урчит рядом, закутывая ее в тьму-паутину, принюхивается, легонько касаясь кончиками пальцев лица – будто незрячий здесь он. Хотя… ее зрение вновь прояснилось, став в десятки раз ярче.

Йаррэ прищуривается, медленно выдыхая.

 — Может быть, у вас были собственные мотивы, о которых мне неведомо. Я ведь лишь очередная фигура в вашей игре, Драгоценнейший? — титул она почти выплевывает, но смотрит ядовито-ласково, как на любимого дядюшку, обладающего огромным состоянием.

 — Может, так и есть, — пальцы касаются спины, легонько пробежавшись от шеи вниз, к пояснице. Не прикосновение – сквозь одежду-то, не ласка… но отчего-то снова бежит по телу дрожь – странная, тягучая. Ее кровь вкрадчиво нашептывает что-то, что она пока не в силах услышать.

 — Но, ириссэ-ээ, — он тянет протяжно это слово, выдыхает — почти у краешка ее губ, и эта игра снова заставляет кровь быстрее бежать по венам, прогоняет апатию, — даже если и так, мои мотивы пока лишь тебе на пользу, согласись? Ты смешна в своих подозрениях, девочка. Для них уже слишком поздно, тебе не кажется? Все, что отделяет тебя от пропасти и безумия в твоей крови — я.

Хищное жесткое лицо очень близко – почти кожа к коже, почти сливаясь дыханием. Какая же он тварь! Играет, не задумываясь, чужими чувствами, чужой беспомощностью, протягивает руку, но лишь затем, чтобы потом посмеяться. Ее жизнь ничего не значит для алькона. Впрочем, могло ли быть иначе?

 — Вы так и не сказали мне ни слова правды, — голос звучал надломлено. Противно. Противно от самой себя…

 — Ты просто не желаешь меня слушать, — почему его усмешка кажется грустной? Ярко-сиреневые глаза напротив потемнели, и алькон резко отошел. – Так что вернемся к делу. Как мы уже говорили, ты отправишься в Иррилим. К слову, лучше раньше, чем позже, — усмехнулся чему-то и приказал, — руку дай.

Что еще оставалось делать? От напряжения хотелось зашипеть и отскочить в сторону, подальше, но разве он даст? Руку сжало, словно в тисках, в чужих изящно-когтистых пальцах. Часть запястья онемела – а потом его коснулся браслет с маленькой, едва заметной иглой в середине. Йаррэ забилась, хотела зарычать, закричать, покрываясь вмиг холодным потом от ужаса – но очередной ошейник уже захлопнулся на руке.

— Естественно, никто тебя бесконтрольно через портал не отпустит, ты должна была это понять, — руку тут же отпустили, — не нервничай так, больно не будет. Игла проконтролирует, чтобы ты никуда от меня не сбежала, ирис-сээ-э, — и снова это протяжное прозвище. Ненавистное из его уст, что бы оно ни значило, — иначе мне туго придется, не хочу пострадать из-за твоей глупости.

Пугали и собственные перепады настроения, и этот мужчина, и все происходящее, так что в голове была полнейшая каша.

 — И… что она сделает, если я попытаюсь сбежать? Парализует? Ранит? Или еще что-то?

 — Думаю, с тебя достаточно кошмарных историй, — это все, что проклятая тварь ответила, отвернувшись к столу.

Когти побарабанили по столешнице.

 — Собственно, все, что тебе нужно сделать – это пройти порталом в наш древний город и взять оттуда любую драгоценную вещь. Там их много – все брошено, как было, — за небрежным тоном скрывалось что-то… страшное.

 — Если это звучит так просто, почему так мало желающих?

 — Потому что чужая кровь там долго не протянет…

 — Вы говорите загадками!

 — Я говорю ровно столько, сколько тебе надо знать. Не зарывайся, я ведь могу и отменить… свое поручительство…

Это подействовало – как ушат холодной воды.

 — Иди, передохни. Выспись. Ты сама поймешь, что тебе делать по ту сторону. И ничего не бойся.

На такой жизнеутверждающей ноте алькон приказал проводить ее обратно.

Ночью она впервые окунулась в темноту, где не было кошмаров. Напротив, там танцевали сотканные из дымки тени, вдалеке, над высокими шпилями темных призрачных башен парили драконы, а ее укутывали большие темные крылья. Этот зверь свернулся вокруг нее огромным мощным телом, осторожно поводя длинным хвостом и подгребая к себе лапами. Пасть с острыми зубами лениво распахнулась, выпуская наружу любопытный раздвоенный язык – и тут же теневой облик подернулся дымкой, оставляя перед ней совершенно другое создание.

Сиреневые глаза засияли ярко-ярко.

 — Кинъярэ, — шепот отдался в ушах, — мое истинное имя, запомни. И позови, но только при крайней нужде…

Поэтому и проснулась она на удивление отдохнувшая и спокойная, какое-то внутреннее давление, неотступно сопровождавшее ее еще со времен знакомства с Арроном, отступило, оставляя за собой тихое спокойствие и уверенность в своих силах. Боль была там – глубоко внутри, а сейчас надо было действовать.

Риаррэ усмехнулась своим мыслям, бодрясь, поправила заплечный мешок – и шагнула в портал. И она солгала бы, если бы сказала, что не с радостью бежит из столицы. Не то, чтобы она и в самом деле рассчитывала на побег. Достаточно она уже совершила ошибок, чтобы делать новые. Одной ей не выжить, не скрыться, не избавиться от проклятой привязанности к Аррону, змеей обвившей сердце. Как можно одновременно безумно ненавидеть, и, в то же время, страстно желать увидеть вновь? А ведь она даже никогда по-настоящему не любила, теперь полностью осознавала, что почти все эти чувства – навязаны со стороны. Но вот справиться… проклятая гончая знала свое дело. Справиться было трудно, до невозможности. До закушенных губ, до крика, до воя.

Что было бы… если бы их чувства были настоящими?

Дура! Словно в ответ на самобичевание в лицо ударил порыв ветра. Портал за спиной съежился и исчез, оставляя Йаррэ у уходящей ввысь огромной каменной стены. Белоснежно-серебристая когда-то – теперь она стала серой от времени. Кое-где виднелись воронки и прорехи – видимо, от магических заклинаний. Только вот ни одно из них не тронуло землю в самом городе. Кое-где просели крыши, заросли зеленью дороги, плющ укутал собой стены… время, только время властвовало здесь, но никак не руки чужаков.

Пальцы сами собой коснулись стены, желая ощутить, что это не сон – и она едва сумела сдержать изумленный вскрик. Город был… как подобрать слова к тому, что кружит голову своей невозможностью? Он был живым. Настоящим. Разумным? Почти. Как очень умное животное. Она погладила легонько стену, позволяя себе немного расслабиться – и в ответ тут же прилетело теплое чувство узнавания, смешанное с легкой обидой.

 — Хозяйка… нет, маленькая… детеныш хозяев вернулся. Ушли. Бросили-оставили. Почти все… только противные. Чужие ходят.

 — Ты… кто ты? — голова закружилась уже по-настоящему. Невероятная догадка блеснула, заставляя вздрогнуть. – Ты Иррилим? Город?

 — Его… сущность. Да.

Йаррэ сама не заметила, как шагнула вперед.

 — Ты умеешь… разговаривать? Мыслить?

 — Да. Мое сердце… все еще живо. Едва-едва.

 — И ты меня пустишь внутрь?

 — Конечно. Ты… болеешь. Нужна помощь. Иначе кровь… будет дурной. Ты погибнешь. Я чувствую на тебе след ауры моего Повелителя. Значит, он хотел, чтобы ты ко мне пришла.

 — И куда же мне идти?

 — Тебя встретят, детеныш.

Прежде чем она смогла хоть что-то возразить, ощущение чужого присутствия исчезло, а Йаррэ обнаружила, что уже стоит на белых камнях мостовой за воротами – огромные створки были распахнуты настежь. Что же здесь произошло? Город не коснулась война, но все же он был почти мертв. Умирал на глазах, лишенный своих жителей, последнего тепла очага. Было что-то жуткое в этом – идти белым днем по пустым улицам. Осколки камней, ветки и прочий мусор хрустели под ногами. Распахнутые настежь двери. Прикрытые легкими занавесями окна, а вот здесь – небольшая булочная на углу с верандой. Пища на столах давно истлела, да и сами они рассохлись и потрескались, несмотря на все наложенные заклятья. На этих улицах жила смерть.

Ни дуновения ветерка, ни шелеста травы или деревьев – только тишина и мертвые камни. Она начала понимать, о чем говорил странный город. О чем пытался сказать алькон. Это место не для живых. По губам скользнула кривая улыбка. Да вот беда, она, считай, и так уже наполовину мертва.

Даже боль от предательства в этом месте потускнела, выцвела, также, как и другие терзавшие ее желания. Сначала было неуютно, даже страшно, но теперь на душу снизошло какое-то странное умиротворение, смешанное со светлой тоской. Словно она покинула свой дом много лет назад, а вот теперь – вернулась.

Пальцы коснулись причудливого барельефа на площади – неслись впряженные в колесницу высокие гибкие гончие с горящими глазами, усмехался алькон-возница, не сводя глаз с чего-то вдалеке, видимого только ему одному. По коже пробежал странный жар, закололо пальцы, повело голову – и она сама не поняла, как нажала вдруг на небольшой выступ-завитушку – украшение колесницы. Со скрежетом отошла в сторону потайная панель, открывая лестницу, ведущую вниз – глубоко под землю. Год назад она бы ринулась туда со всей страстью исследователя – сейчас же только опасливо поежилась, отступая. Слишком хорошо стало понятно, что случайностей – не бывает. Не с ней. Словно вся жизнь – это чей-то продуманный план, в котором, шаг в сторону – прогулка по горящим углям.

«Иди… Тебя… ждут», — знакомый голос сущности, назвавшей городом, был не сказать чтобы очень кстати, скорее – напугал сильнее. Кому она может здесь доверять? Она даже собой себе давно уже довериться не может.

«Упрямая… Хотел же… по-хорошему… Дети все такие… непослушные. Глупые».

Что надо этому бесконечно древнему созданию альконов?

За спиной раздался тихий рык, все нарастающий и нарастающий. Как-то разом посмурнело-потемнело небо, словно готовясь разразиться дождем. Йаррэ оглядывалась очень медленно и неохотно – уже понимая, что ничего хорошего там не увидит. У края площади медленно расходились полукругом несколько гончих… тварей. Поджарые тела, длинные гибкие хвосты с острыми наконечниками, вместо шерсти – жесткие пластины чешуи. Что-то она слышала о таких, да тут и слышать не надо – достаточно видеть оскаленную пасть, где один зуб – как вся ее ладонь. Монстр загрызет и не наестся, а отмахиваться чем? Новым плащом? Оружие, увы, выдать никто не позаботился, зато поводком снабдили.

Оглянулась на зев хода – правда идти придется? Таков, значит, выбор? Виски сдавило болью, перехватило горло на миг, а потом… Монстры вдруг замолчали. Все. Разом. Поджали трусливо хвосты, хлопнувшись на попы, как провинившиеся щенки. По пустынной площади прошел легкий порыв ветра – ледяного, обжигающего до костей, и из темного вихря выступила фигура. Вскинулась в повелительном жесте рука – и темные гончие исчезли как не бывало, растворившись в спустившемся на землю тумане. А тот, кто их прогнал, обернулся к нежданной гостье.

Она и до сих пор помнит ту их первую встречу. Никогда – ни до, ни после, Риаррэ не видела существа более совершенного и более нечеловеческого. У темного отродья были ярко-рыжие волосы цвета заходящего солнца, узкое бледное лицо, чуть заостренные уши и мерцающие во тьме искристо-синие глаза. А еще – сквозь него было видно оставшуюся часть площади. Призрачный нелюдь подплыл ближе, сверкнул глазами – и ход за спиной захлопнулся, отрезая дорогу. Почему-то страшно не было. Наверное, она просто не успевала пугаться. Посмотрела внимательно, примечая и странный фасон одежды – длинную тунику, больше похожую на тогу и мягкие широкие штаны, опоясанные большим куском ткани. На голове, затерявшийся в длинных кудрях, сверкал венец искусно сплетенных маков.

Он протянул руку, коснувшись ее щеки – странно, но чужое прикосновение отозвалось знакомым покалыванием.

 — Мое имя – Гирьен. И я дух этого города. Зачем ты сюда пришла, дочь нашего народа? Твоя кровь все еще спит.

Он не разомкнул губ – но каждое слово эхом отдалось в мозгу. Голос призрака был приятным, без той лживой вкрадчивости, которую она успела возненавидеть. В нем она ощущала лишь искренний интерес.

 — Мое имя – Риаррэ, дайрэ Гирьен, и я пришла сюда по приказу алькона Амондо.

 — Вот как?! – в синих глазах с россыпью зрачков мелькнуло что-то, похожее на азарт.

Смертная красота не может быть столь совершенной. Им хотелось дышать, любоваться, затаив дыхание, и, желательно, издалека. Даже терзающая ее болезненная страсть к Аррону, ощущавшаяся иголкой в сердце, словно потускнела.

 — Да, дайрэ. Но вы ошибаетесь, я не имею никакого отношения к вашему народу, алькон лишь спас меня для своих планов и из прихоти.

 — Из прихоти? Спас? – тихий смех прозвенел ледяным колокольцем, растворяясь в тумане. – Вы не ведаете, о чем говорите, дитя. Верховный алькон не спасает чужаков, — миг – и он почти навис над ней, словно тщательно вглядываясь в каждую черточку, — он их… убивает… — чужое дыхание – хотя какое там дыхание у призрака? – опалило ледяной взвесью. – Идем, ты расскажешь мне свою историю полностью, Риаррэ-без-рода.

Что она могла сделать? Только пойти следом за ним. Впрочем, дух не стал далеко уходить – под его рукой тьма скрутилась в знакомую воронку, куда они и шагнули, выйдя уже совершенно в другом месте. Это был огромный зал с высокими потолками и натертым до блеска полом. Над головой словно раскинулось звездное небо балдахином, а из высоких стрельчатых окон был виден весь город. Сейчас, утопающий в блекло-сером тумане, он казался по-настоящему жутким.

Дух подплыл к скамье у дальней стены и коротко, не предполагая этим тоном никакого возражения, приказал:

 — Рассказывай!

И она начала, стараясь лишь только не углубляться в подробности, не давать разрастись саднящей ране в сердце, и не стараясь осмыслить причины своей откровенности с пугающим чужаком. От холодного любопытного взгляда хотелось съежиться – казалось, он убьет с таким же насмешливо-спокойным выражением на лице, если ему что-то не понравится.

Иногда бывает легче всего выговориться незнакомцу. Он не станет душить тебя жалостью или осуждением, выслушав так бесстрастно, как только может это сделать совершенно посторонний слушатель.

Гирьен слушать умел. Йаррэ и сама не заметила, как путано и сбивчиво рассказала обо всем – и о мучающем безумии и ненависти, и о пугающем, но близком альконе, о прошлом, которое почти стерлось, и о навязанной любви, которая выела уже всю душу так, что дышать невозможно.

 — Неужели любить – это так больно? — вопрос вырвался сам собой, слетел с губ испуганной птицей.

 — Нет, любить по-настоящему гораздо больнее, ириссэ. Наведенная любовь – лишь тень, мимолетная, хоть и мучительная. Но истинная любовь может испепелить душу дотла.

И так он это сказал, что было ясно – призрак знал, о чем говорит.

 — Зачем тогда любить? Изводить себя, заниматься самоуничтожением?

 — Любить – значит иметь смысл и цель в жизни. Сделать кого-то счастливым одним своим присутствием в ней. Без любви жизнь теряет краски, цветочек.

 — Почему… почему вы так меня называете?

 — Потому что все женщины нашего народа – цветы. Прекрасные, но ядовитые бутоны. А мужчина – стебель, их поддерживающий.

Растеклись, взметнулись пожаром рыжие пряди — огнецветье.

 — А теперь – забудь всю ту пафосную чушь, которую я тебе наговорил, — короткий, но злой смешок, — не слушай, что говорят мужчины, цветочек, а смотри на их поступки. Слов ты уже наслушалась вдосталь, — и, без перехода, — значит, Первый велел принести тебе что-то из города… Ладно. Интересные вещи мы тебе добудем без труда…

Взгляд синих глаз стал задумчиво-расчетливым, по губам призрака змеилась неприятная улыбка. Словно он что-то задумал…

 — До завтра тебе точно придется здесь задержаться. Питье и еда у тебя есть, так что продержишься… вечером я свожу тебя кое-куда – выберешь себе дар, а пока – осматривайся…

И растаял в воздухе, рассыпавшись искрами. Только спину жег внимательный испытующий взгляд.

В пустынном брошенном дворце, напоминавшем теперь одно большое надгробие своему народу, она осталась одна. Но, может, ей и нужно было побыть одной? Впервые по-настоящему за такое долгое время. Без висящей над головой угрозы. Без надсмотрщиков. Без яда чужих речей. Без разъедающей сердце любви. Разве она так много просила? Уходя из своего мира, она лишь хотела сильной, чистой, взаимной любви. Наивное желание дочки заботливых родителей. Лучше бы уж осталась там – в знакомом мире, пусть и вечной тоске, чем как теперь…

Аррон Винтейра, как же хочется вырвать твою грязную, лживую душу! Но только ли его винить? А себя? Закономерный итог собственного эгоизма и подлости. Мама бы со стыда сгорела, узнай, что она творила в этом мире, упиваясь нежданной властью и якобы вседозволенностью. Не они твари – она сама. Та еще тварь.

Йаррэ вышла на балкон – открытое пространство было достаточным, чтобы вместить сюда и несколько десятков человек. Видимо, раньше он использовался для парадных выходов правителя. Внизу простирался город – потускневшая белизна домов, сверкающие когда-то шпили дворцов и правительственных зданий, неподалеку от главной площади виднелась лестница, уходящая крутым виражом прямо в небо. Там, на высоте нескольких метров над землей, парил Храм. Главный и последний храм Смерти в этом мире. Только в руках мраморных жрецов давно уже не горели огни, приветствуя ее детей. Неожиданно сердце защемило тоской – снова. И эта тоска была сильнее тоски по дому. Нет, словно ее дом был здесь. В этом разрушающемся городе, из которого утекла жизнь, с этими странными, ненормальными чудовищами, которых до слез было жаль.

Может, они действительно твари. Не зря их боялись и ненавидели. Но они выполняли свою работу – сверкающие фрески, иллюстрирующие жизнь альконов, были очень… наглядны. Кроша камень, когти вцепились в парапет. Когти? Впрочем, ерунда. Работа алькона… как же странно это звучит! Если она правильно поняла сверкающую красоту картин – то древние дети смерти собирали души людей. Помогали отойти умирающему. Облегчали муки смертельно раненного. Отдавали долг своей Госпоже и Господину, порой участвуя в кровожадных сечах и забирая жизни своих врагов. А еще они могли наказать самым страшным из способов – не просто лишить посмертия, но уничтожить душу. Наверное, именно поэтому их враги объединились.

Отколовшиеся белые крошки медленно таяли где-то внизу, а Йаррэ вспоминала. Что она знает об альконах? Почти ничего, на самом деле. За эти несколько часов она и то узнала больше. Все альконы, которых она видела – мужчины. Где их женщины? Их нет? Но дух города упоминал, хоть и вскользь… На лицо упала капля, затем другая – и вот уже хмурые тучи разразились первым дождем. Наступала Тарень – пора листопада и первых заморозков. Небо плакало, в раскатах грома ничего не слышно. Среди молний и ливня легко спрятаться. И можно сжаться в комок и плакать… рыдать навзрыд, чувствуя, как немного отпускает душу леденящая пелена безмолвия, опустившаяся на нее в тюрьме.

 — Дай мне силы выжить! Дай мне силы отомстить! Дай мне силы принять! – беззвучно шепчут побелевшие губы.

Ее колотит – но от холода ли? От страха? От всего пережитого? Она еще помнит – нельзя спать здесь, на полу. Холодно и мокро – а простудишься, кто станет лечить? Надо найти комнату… место… Ноги сами несут куда-то – по белым пустым коридорам, мимо роскошно-мрачных залов, туда, вглубь дворца, где можно найти спальни. Далеко не стала заходить – в первом же алькове сбросила липнувшую к телу одежду и рухнула на постель, уже не видя, как тело укутывает темная дымка, а над ней вновь появляется призрак.

Только в этот раз он наливается силой, сиянием изнутри, словно обретя плотность, и продолжает легонько касаться кончиками пальцев распростертого тела, что-то тихо шепча.

 — Сколько же работы, Великая Мать, ну, Кин, ну, засранец… нашел, кого мне подкинуть… нет, чтобы девочкам…

Работы и правда был непочатый край, а такие ночи – тяжелые, грозовые, напоенные родной силой, случаются не так уж часто. Нужно было этим воспользоваться.

***

Просыпалась Йаррэ тяжело, муторно. Голова была после вчерашнего срыва, словно раздутый шар, в котором медленно-медленно ворочаются мысли. Но было удивительно тепло, и когда ночная хмарь постепенно рассосалась, стало понятно, что все не так уж и плохо, как казалось — во всяком случае, больше броситься вниз головой не хотелось, а вот бороться – да. Один бок отчего-то особенно припекало. Йаррэ все-таки мучительно осторожно повернула голову – и столкнулась с пылающим алым взглядом гончей, свернувшейся клубком рядом, на постели. Чешуйки как будто куда-то втянулись, обнажая пышущую жаром шерсть – действительно, та отлично грела. Дыхание сбилось, сердце застучало отчаянно где-то в горле, когда перед глазами мелькнули длинные передние резцы – и тут гончая смачно лизнула ее в нос, заставляя чихнуть.

 — Фу! Невоспитанная собака!

«Это кто еще из нас невоспитанный? Разве положено юной самочке спать в гостевой спальне совсем без шерсти?!»

В эту секунду Йаррэ могла бы поклясться, что пасть темной твари раздвинулась в насмешливой ухмылке-оскале.

 — Ты… говорящая? Правда? Или мне чудится? Или ты тоже какой-то дух? — голос предательски дрогнул. Трудно поверить, что здоровенная ядовитая тварь на тебя не кинется.

«Глупый щенок хозяев. Мы – Стражи. Конечно, мы разумны».

Неожиданно голову повело – и она, как наяву, увидела большое уютное гнездо с пищащими щенятами, маленькими розово-черными тельцами с мягкой чешуей и тонкими хвостиками. Вокруг них вились взрослые гончие, а у края гнезда сидел алькон – такой же, как те, которых она видела – высокий, беловолосый, только на губах этого играла едва заметная теплая улыбка. На руках мужчина держал маленький комочек, который прокусил ему палец.

«Запечатление… хозяин…»

И снова море чужой печали. Стражи и преданные друзья. Симбиоз… если его можно было так назвать. Вот оно что! Альконы вывели себе охранников и друзей из диких стай, которые расплодились в окрестностях городов, и бежавшего на их земли от полного истребления особого вида метаморфов. И те отплатили им абсолютной, беззаветной верностью.

Счастье… вот оно каково.

Тихо-тихо шуршит чешуйчатый хвост по полу. Пока не передумала, быстро подносит палец к выглядывающему клыку:

 — Кусай давай, — говорит убежденно.

В ответ – волна удивленного недоумения, смешанного с неверием.

 — Давай, говорю, кусай, морда! – тихо фыркает под нос. Глаза противно щиплет… это она просто простудилась – не иначе. Ну с чего бы тут слезы разводить?

Второго предложения можно было и не делать – мощные челюсти осторожно сомкнулись на запястье, а шершавый язык так быстро зализал ранку, что она и понять не успела.

— Что? Как?

Алые глаза посмотрела на этот раз почти с обожанием.

«Хозяйка…»

 — Так, только хвостатого друга ко мне не приводи! Извини, но не готова я пока к хвостатой ячейке общества, мне и самой-то еще жить негде…

 — Это хорошо, что Ттмара тебя приняла, тебе пригодится защита, — призрак появился, как и до того – абсолютно неожиданно и бесшумно, а, может, на самом деле просто где-то поджидал.

Только, кажется, он немного потускнел с прошлой встречи…

 — С вами все в порядке?

Кажется, вопрос стал неожиданностью для всех. И, в первую очередь, для нее самой. Просто… ну не было привычки заботиться о других… давно. Не о ком было. А то, что было у них с Винтера… Это не забота. Это просто взаимное использование, только она этого еще тогда не понимала. Так какое ей дело до этого чужака? Почему он вызывает такие странные, полузабытые чувства?

В темных мерцающих глазах вдруг промелькнуло что-то, отчего стало тяжело дышать. Стиснуло грудь – и она быстро-быстро заморгала, жалея, что не может его обнять. В результате объятия достались тварюшке, которая, впрочем, только фыркнула шумно, когда ее сильно стиснули, да замахала активно хвостом, тихо урча от такого счастья в лице сумасшедшей хозяйки.

 — Все хорошо. Пока все еще хорошо, — наконец негромко ответил Гирьен, — но я запомню… спасибо. Вставай, и пойдем, я кое-что тебе покажу. У нас не так много времени, а дел хватает. Если ты проведешь здесь слишком много времени и выберешься живой… словом, думаю, тебе не нужны лишние вопросы со стороны дознавателей, — последние слова он почти прошипел.

Впрочем, призрак алькона все-таки подождал, пока она поест и приведет себя в порядок — и одарил напоследок каким-то щекочущим тело заклинанием, пробормотав, что простуда сейчас была бы некстати. Передвигались они дальше по дворцу довольно быстро – словно Гирьен умел сокращать как-то путь. Мелькнула пара коридоров, разом пропали окна, повеяло сухой прохладой – и вот они уже возле высоких массивных дверей со знакомо-вырезанным гербом.

Ярко-ярко сверкнул призрачный медальон на теле сопровождающего – и огромные двери беззвучно распахнулись. Наверное, раньше бы она уже прыгала от счастья, не в  силах отвести глаз от расстилающихся вокруг сокровищ. Чего здесь только не было – и сундуки, набитые монетами, и россыпь драгоценных камней, и сверкающие драгоценные изделия из более не существующих магических металлов и прочих ингредиентов. Полный доспех из чешуи арранского черного дракона, ныне считающегося вымершим… Мечи, шпаги, даги, пояса с метательным оружием.

Про бриллианты, рубины, алмазы и говорить не приходилось – все было ясно и так. Здесь хватило бы сокровищ скупить половину мира, но призрак уже манил дальше – туда, где виднелись запечатанные двери, буквально искрящиеся от заклятий.

 — Надеюсь, ты уже привыкла к потрясениям, — по его губам скользнула странная, слишком горькая ухмылка.

Эти двери распахнулись при прикосновении сопровождающего так же бесшумно, как и предыдущие. Помещение было гораздо меньше – здесь, по крайней мере, сразу был виден его конец, но то, что здесь хранилось…

Это уже не сокровища баснословной стоимости – это то, за что правитель любого государства убьет не задумываясь. Артефакты власти, силы, подчинения, защиты. Уникальные по своей древности и происхождению. Даже она, почти ничего толком не знающая о магии, ощущала их силу… странно, но как что-то родное, близкое, почти родственное. Они пели. Роскошные короны на подушечках из бархата, оружие на специальных стойках, разложенные по отдельным полочкам кольца, браслеты, женские диадемы и кинжалы. Только все это стало как-то разом неинтересно.

В комнате было еще кое-что – у дальней стены стоял гроб, похожий больше на произведение искусства, почти что усыпальницу. Она подошла на занемевших ногах, спотыкаясь и чуть не падая – уже чувствовала, что здесь увидит. И оказалась права. Он и правда был здесь – насмешливый, пугающий, странный, но внимательный к ней дух. Вернее, здесь лежало его тело, укутанное в покрывало из темно-синих диких роз. Огненно-рыжие волосы разметались по его последнему ложу, глаза были закрыты – зажмурены словно в муке, изломаны рыжие брови, приоткрыт в крике рот. Он был бледен до прозрачности – но все же эта красота ударяла под дых также сильно, а, быть может, еще сильнее, чем в призрачном виде.

 — Я был тогда очень молод, но уже назревала война, — тихий голос за спиной заставил чуть вздрогнуть, положив руки на край усыпальницы, — у нас есть такой обычай, с древних времен – у каждого города нашего народа должен быть Хранитель. Он направляет потоки силы, узнает первым обо всех происшествиях, выстраивает защиту, заботится о нуждах. Но даже тело бессмертного алькона не способно вместить такое количество энергии – поэтому на время нашего служения мы покидаем тело и становимся духами. Вернуться назад… да, возвращались не все. Кто-то просто привыкал жить духом, кого-то не смогли дозваться, кого-то просто некому было звать назад. Но самое главное другое – у духа должна быть привязка к земле. То, что не даст забыть о своем теле, о смертной жизни. Обычно это тот, кого он любит – но родители не подходят. Брат-сестра или возлюбленная…

Тихий неслышный вздох. А она, не отрываясь, смотрела на искаженное мукой лицо, и не чувствовала, как по щекам катятся слезы – не злые слезы ненависти, а слезы сопереживания, слезы утраты, от которых в душе что-то скреблось противно, ныло, царапалось, разрушая защищающий ее щит безразличия. Она уже подозревала, чем закончится этот рассказ.

 — Ее звали Анаи-рэ. Знатна, умна, изысканно-красива и изящна. Я был счастлив до безумия, когда она обратила свой взгляд на меня. Никогда в жизни я еще так не ошибалс-ся, — лицо духа исказилось от злобы, — ей нужно было мое положение. Власть. Богатства. Сила. Все, чего временно лишается тот, кто становится Душой Города. А выбор, вскоре после нашей помолвки, пал на меня. Это честь, от которой нельзя отказаться, — тонкие пальцы призрака сжались в кулак.

 — Ты и не стал отказываться… — ничего естественнее этого «ты» сейчас просто не существовало.

 — Нет. Я, разумеется, согласился. И сделал ее своим якорем, хотя брат отговаривал… через месяц началась война. Как понимаешь, итог был закономерен и ясен. Анаирэ первой бежала прочь из города, хотя он даже еще не был осажден. С собой она прихватила изрядную часть моей сокровищницы, — в темных глазах полыхнуло жестокое удовлетворение, — я узнал об этом слишком поздно, чтобы успеть разорвать нашу связь, да и назначить иной якорь было уже невозможно. Несмотря на всю свою силу, я застрял в таком положении, вынужденный безучастно наблюдать, как пленяют и уничтожают всех, кого знал и любил…

Призрачный меч с отнюдь не призрачным скрежетом вошел в стену – только каменные крошки полетели. Колыхнулись синие одежды Духа. Коснулся лица холодный, обдирающий кожу порыв ветра.

 — Не знаю, почему я тебе это говорю, девочка. Ты умеешь слушать, — тихая усмешка. Над самим собой?

 — Что же… было дальше?

 — Дальше? Я поступил очень милосердно с Анаиррэ. Она умерла до проклятья рабства, что пало на нашу расу, пусть и умирала не самой легкой смертью… Но, по сравнению с тем, что делали захватчики с нашими женщинами…

К горлу подступила дурнота.

 — Можете… не продолжать, дайрэ.

 — Отчего ж, — в полутьме сокровищницы ясно блеснули тонкие иглы клыков алькона, — ты должна знать, что тебя ждет, если твой покровитель не сможет тебя защитить!

Смешок. Высверк. Бесконечная усталость на душе и затаившийся страх.

 — Я и так знаю, — голос дрогнул, срываясь.

Есть такие раны на душе, что никогда не перестанут гноиться, не затянутся. Лицо призрака было совсем близко – хищное, жестокое и полное неизбывной печали и отчаянья. Прохладные пальцы на миг словно обрели твердость, касаясь подбородка. Губы дрогнули в очередной неловкой попытке улыбнуться – и скривились. А она утонула в искристо-синих глазах, чувствуя, как эту боль и печаль из нее словно высасывают.

 — Вкус-ссная… — длинные прозрачные когти с сожалением коснулись щеки – и Йаррэ словно очнулась, мигом. Тело тряхнуло от запоздалого страха, и она почти полностью облокотилась о гробницу, чтобы не упасть.

 — Так вот, как вы питаетесь?

 — Именно так, ирисс-сээ. Как бы я иначе столько протянул? В тебе много эмоций, мне хватило лишь сделать глоток, чтобы утолить жажду. Сколько ненависти в тебе, сколько горечи и яда… но пить тебя – словно пригубить из черных вод матушкиного Озера.

Она не поняла, о чем дайрэ Гирьен говорит, а он не стал пояснять.

 — Мне нравится развлекаться с бродягами и мародерами, которые на что-то надеются, врываясь в мой дом.

 — Ни один не выбрался?

 — Отчего же, иначе других не будет, — равнодушное. – Я с ними… играю… и некоторых отпускаю. Чтобы они после привели с собой других, надеясь на удачу.

Жестокий расчетливый ублюдок. Взгляд упал на распростертое на ковре из роз тело. Тонкие, почти мальчишеские черты – призрак выглядел ощутимо старше. Сжатые в отчаянье кулаки. Острые ушки. И сама не поняла, как потянулась к телу спящего – да, она решила думать о Духе именно так. Коснулась чуть вздернутого носа, обвела пальцем контуры губ, погладила заострившиеся скулы. Не удержалась – коснулась уха.

Рядом раздалось угрожающее шипение, которое вдруг внезапно, стихло, когда Йаррэ накрыла своей рукой руку спящего вечным сном, осторожно разгибая пальцы и стирая запекшуюся кровь с ранок. Она не сразу поняла, что произошло дальше.

Вот она касается второй, стараясь разогнуть и ее – пальцы расслабляются легко – и по ковру из роз катится темно-сиреневая сфера, тут же касаясь ее руки. По ушам ударяет отчаянный крик:

 — Нет, не смей, не трогай!

Но уже поздно. Ее пальцы, будто сами собой, смыкаются на прозрачной сфере, в которой как на ладони виден город. И на нее обрушивается боль. Инициация силы? Издевательства охраны? Допросы? Ярость алькона Амондо? Это все – ничто, по сравнению с тем, что происходило сейчас. Кажется, она упала прямо на тело Гирьена. Прохладная чужая кожа на миг охладила съедающий изнутри жар – а потом он вспыхнул с новой силой, заставляя кричать, срывая голос.

Кажется, она пыталась расцарапать себе грудь, чтобы вырвать то, что так отчаянно жглось изнутри. Кажется, ее кто-то остановил, наваливаясь сверху и не давая шевелиться. Периоды забытья сменялись короткими проблесками ясного сознания, но шевельнуться не было сил. Она только чувствовала, как тело ласково укрывает холод, как кто-то тихо шепчет над ухом, что все будет хорошо, просто чудесно, особенно когда он все-таки выпорет одну малолетнюю дурочку…

А потом осознание происходящего исчезло полностью, оставив лишь поглощенное тьмой тело в полуобъятиях другого.

***

Гирьенрэ Наират Амондо зло ударил когтями по стене, заставив древний склеп вздрогнуть. Проклятье, куда это мелкое шебутное дитя залезло! По-другому воспринимать добычу братца не получалось, хотя тот, кажется, видел в девчонке совсем не ребенка… Иначе, зачем послал именно сюда, желая, чтобы Гирьен на нее взглянул? Призрачные пальцы налились силой, осторожно укладывая безвольное тело поудобнее. Он много чего мог, но далеко не всем об этом следовало знать.

Глупое дитя! Шанса выжить у нее почти не было. Гирьен с сожалением посмотрел на засохшие губы, тонкие, как у птицы, руки-лапки, бледную кожу. И чуть склонил голову, внимательно вглядываясь в ползущую по бледно-серой коже тонкую веточку татуировки. Неужели?

Пальцы с силой сжали ткань, разрывая одежду на груди – не до сомнительных девичьих прелестей нынче. Прямо у сердца отпечаталась темно-фиолетовая многолучевая звезда, а вот шара, который ее коснулся… его больше не было.

 — Что б меня гончие при жизни драли!

Сердце его города, сила тьмы, копящаяся столетиями, теперь растворилась в теле совсем юной, еще даже не вошедшей в силу Драгоценной.

 — Помоги ей… Отец, такие дела в твоих руках, Справедливый и Карающий, — разнесся в мертвых стенах тихий шепот.

Привычные, затверженные с детства слова. Он не поможет, не придет. Быть может, его уже просто нет? Или это заклятья не дают древнему вырваться, прийти на помощь своим детям? Меньше всего на свете он ожидал, что отчаянный вопль о помощи услышат, хоть и не так, как он надеялся. Рваный белый круг портала возник прямо посреди комнаты. Задрожали, разрываясь, края – и из него буквально выпал… брат. Ругающийся такими словами, каковые от всегда выдержанного Первого алькона Гир и не думал больше никогда услышать.

 — Иррэ-наррэ! Ashhh! Siare danarde! Kerte-ro!

 — Я тоже рад тебя видеть, Кин…

На миг его тело снова налилось силой, обрело плотность – и призрак крепко-крепко обнял ошарашенного брата.

 — Гир? Гирьен?..

Мужчина чуть склонил голову, жадно впиваясь взглядом во вновь ставшее призрачным тело.

 — Неплохо выглядишь… в целом…

Они не виделись с тех самых пор, как на руке старшего алькона защелкнулся рабский браслет. Кто же отпустит одну из древнейших тварей в место ее силы? Гирьен узнавал о происходящем за стенами по обрывкам, слухам, чужим обмолвкам. Но этого было чудовищно мало. Как и времени на выяснение происходящего сейчас.

Он лишь успел в нескольких словах обрисовать брату происшедшее, замечая тень беспокойства или даже чего-то похожего на панику на бледно-сером лице.

 — Она еще жива? – спросил отрывисто.

 — Да, как видишь, — Гир кивнул на собственную усыпальницу, где, почти в объятьях его тела, лежала глупая девочка.

 — Вижу… — отрешенное.

Но он мог бы поклясться, что внутри совершенной оболочки бурлит ярость. И эта ярость связана не только с возможным крушением его планов. В этот момент лицо девушки исказилось – и она что-то едва слышно зашептала, мечась в полубреду и сжимая крепко кулачки с прорезавшимися когтями. 

Кинъярэ возился долго – что-то шептал, творя магию такого уровня, что даже призрака прошибло настолько, что он предпочел удалиться на верхние ярусы дворца. Час, другой, третий… Беспокойство сменилось паникой. Умрет девчонка – погибнет и город, и он сам отправится в небытие, да и окончательная гибель столицы подкосит альконов… Тархен шэсс, да что же он там возится-то столько? Он уже хотел было спуститься, когда брат сам поднялся наверх.

Бледный до серебра – как будто всю силу выпили. Длинные блестящие волосы потускнели, в глазах появился голодный блеск, заострилось лицо – всю силу он из себя выплеснул, что ли? Но, спустя секунду, в голову пришло осознание другого.

 — Не получилось?

Где-то рядом раздался тоскливый вой гончей – блеснули в полутьме заалевшие глаза.

 — Нет. Невозможно насильно вытащить того, кого здесь ничто не держит. Кстати, очень похоже на твою ситуацию, Гир, только немного с другой стороны…

— Значит все… кончено?

 — Разве я это сказал, Гир? — улыбка на бледных губах казалась страшным оскалом. – Я не для того столько сил на нее угробил, чтобы она сейчас посмела бежать к Матери в гости. Нет. Раз так, я проведу обряд полного Посвящения.

 — Да ты с ума сошел! – Гирьен не сумел сдержать удивления. – Она не выживет! Здоровые-то полукровки не выживали!

 — У нее просто не будет шанса умереть, — прозвучало мрачноватое обещание, — я свяжу нас нерушимыми узами. Введу в свою семью.

Миг – и на губах Души Города уже цветет странная, почти лукавая насмешка.

 — А не пожалеешь?

 — Разве я когда-нибудь делал что-нибудь непродуманное? — приподнялась белесая бровь.

И младший благоразумно промолчал.

На подготовку им понадобился ровно час, тем более что далеко идти не нужно – малое храмовое святилище испокон веков пряталось в тени дворцов Шэннэ.

Ритуал пробуждения сути любого живого существа прост – и смертельно опасен.

Он посмотрел на посеревшее лицо, прокушенную губу и совершенно седые волосы, одна прядь которых окрасилась в фиолетовый цвет. Легко уложил невесомое тело девушки на алтарь, почти чувствуя, как его жар жжет ладони.

Вспыхнули светильники в виде драконьих голов, прокрался откуда-то леденящий холод, мешающийся с запахом вереска.

 — К сути твоей взываю силой своей и сущностью…

Ритуальный кинжал легко рассек ладонь. Первые капли крови упали на алтарь и на пересохшие губы девчонки.

 — Пробудись и будь тем, кем тебе начертано от рождения, Риаррэ, дочь Смерти! Род Амондо примет тебя, узы нерушимые свяжут тебя, Мать наша призовет тебя! Ame!

Он подошел ближе, к краю каменной громады, стараясь ее не коснуться. Прикрыл глаза, выравнивая дыхание. И со всей силы вогнал кинжал в центр пульсирующего фиолетового узора на женской груди. В самое сердце. И тут же отступил прочь.

 — Для Детей Госпожи нет иного пути вернуться на свою тропу, кроме как умереть… Смерть – наша жизнь, наше возрождение, наше начало и конец.

Теперь все зависит только от нее.

Сила взметнулась, выплескиваясь в пространство. Загорелись ярко-синим светом руны алтаря, пряно-острый вереск сменился горьким миндалем, кружа голову. Медленно, словно застывая в каждой минуте, текло время, и Кинъярэ уже успел подумать о том, что вот, проклятье, упустил последний шанс, когда фигурка на алтаре дрогнула, сотрясаясь от кашля. Алькон не двинулся с места, зная, что это еще далеко не конец, только не сводил взгляда с древнего алтаря. И не пропустил момента, когда веки приподнялись, и на него в упор посмотрели фиалковые глаза с тремя зрачками, что слились вмиг в одну вертикальную щель.

Работы будет много, молодые альконы вспыльчивы, эмоциональны  и нестабильны. Но пока  ты жив – исправить и изменить можно все.