Дракон-подкидыш

– И сенатор сказал, что готов поджечь город, лишь бы его жена не узнала, как он ходил в дом с зеленым фонариком. Так вот и случился Великий пожар в Линдиане.

Покупатели, молодой орк и человек, оба в оранжевых комбинезонах мастеров-ремонтников, дружно рассмеялись. Я взяла лопатку, ловко подцепила два горячих пирога с мясом и помидорами из раскрытой пасти печи, сгрузила их в бумажные пакеты и передала в руки мастеров.

В моей пекарне можно не только купить свежую сдобу, сладкую выпечку или мясные пироги размером с тарелку, но и послушать забавную, пикантную или поучительную историю. Иногда мне кажется, что люди приходят в пекарню именно за байками, которых я знаю великое множество, а не за хлебом.

Хлеб у меня, кстати, один из лучших в городке. И это не я сама придумала, это подтвердил большой кулинарный конкурс, на котором мои булочки заняли третье место. Вон висит на стене диплом.

– Привет, Хетти, – пожилой гном с белоснежной бородой положил на тарелочку несколько купюр. – Насыпь-ка мне сырных шариков дюжину-другую.

– Извольте, господин Ильмари, – я взяла щипцы и принялась перекладывать сырные шарики с подноса в пакет. Ильмари Куттинен их великий поклонник. – А слышали, что случилось недавно в Мировире?

– И что ж? – живо поинтересовался Ильмари. Гномы давние любители всяких баек.

– Эльф по имени Ликкивер пытался соблазнить гномку, юную Кельми Тригвисдоттир. Сказал, что заберет ее с собой в столицу, будет она ходить в золотых цепочках да в модных платьях.

Ильмари издал низкий недовольный гул. Гномы терпеть не могут эльфов, и необходимость все-таки иногда иметь с ними дела раздражала соплеменников Ильмари до зубной боли.

– Кельми уже согласна была бежать, – продолжала я, запечатывая первую дюжину сырных шариков. – Но ее отец подслушал разговор влюбленных и устроил одну штуку.

– Я знал! – Ильмари стукнул кулаком по прилавку. – Так его, остроухого!

Уши у гномов, кстати говоря, точно такие же, как у эльфов.

– Девушка жила на втором этаже, и чтобы общаться с ней, Ликкивер подставлял бочку под окно. Триггви кое-что сделал с этой бочкой, и стоило Ликкиверу забраться на нее однажды вечером, как ловушка сработала! Ликкивера запечатало в бочке и перебросило на северное побережье. Пока что он оттуда добирается домой.

Ильмари снова стукнул кулаком.

– Так ему и надо! Пусть не лазает к приличным гномьим девушкам! А что ж с Кельми?

– Она уже вышла замуж за Олави Гудмундссона. Вот только Ликкивер об этом не знает.

– Ну, узнает. Будет ему сюрприз, – Ильмари взял пакеты. – Вот откуда у тебя, Хетти, такой талант? Все знаешь, что не знаешь, то придумаешь.

Я только руками развела. Наверно, талант вырос из моего сиротства, когда родители умерли от зувенской чумы, а мне надо было как-то пробиваться и зарабатывать. Я встала за прилавком отцовской пекарни и заметила, что когда сопровождаешь продажи байками, пусть даже самыми нелепыми, дела идут намного лучше, чем когда держишь рот на замке.

Но об этом не стоило рассказывать покупателям. Грустные истории чьей-то жизни никого не интересуют. У всех полным-полно своих проблем.

Вошла госпожа Марта с мужем. Забавная парочка! Она высокого роста, широкоплечая, дородная – одним словом, боевой корабль. А он – низенький, тощий, словно лодчонка, которая жмется к корабельному боку.

– А вы слышали, что давеча случилось в игорном доме Питера Гудвина? – спросила я, выкатывая стойку с пирогами: с мясом, сыром, зеленым луком. – Некая дама выиграла там сто тысяч дукатов! Ее спросили, почему она поставила именно на двадцать семь? И она ответила, что сегодня седьмое число. Возле дома она встретила стайку ровно в семь воробьев. И подошла к игорному столу седьмая, и решила, что это знак судьбы. А семью три как раз двадцать семь, по ее словам.

Муж госпожи Марты захихикал, сама госпожа Марта величаво рассмеялась и сказала:

– Как же часто судьба зависит от неграмотности… держи его!

Мальчишка, который скользнул в пекарню за госпожой Мартой, схватил с подноса пирог и задал деру. 

Ну держись, вредитель ты этакий! Я вылетела за ним на улицу, вспомнив наставление отца: вора надо ловить лично. Посмотреть в его вредительские глаза лично. И тумаков отсыпать тоже лично. А уж потом можно и полицию вызывать.

Мальчик бежал быстро, но я была быстрее. Некоторое время его светловолосая кудрявая макушка мелькала впереди, среди прохожих, но потом я все-таки схватила его за лохмотья, и похититель пирогов затормозил.

Из его рта торчал краешек пирога, а это, скажу я вам, великий подвиг голода – мой пирог размером с ладонь взрослого мужчины. Лихорадочно жуя, мальчик смотрел на меня широко распахнутыми испуганными глазами. Было ему лет пять-шесть, под лохмотьями прощупывались тонкие, почти птичьи косточки, а над головой…

– Господи, помилуй, – пробормотала я, глядя, как над грязными светлыми волосами плывут искорки. – Дракон?

Остаток пирога мальчик заглотил, как змея, не жуя. Уставился на меня, словно прикидывал, что я с ним сделаю.

Побью? Его ведь били, вон виднеются синяки в прорехе рубашонки.

– Ты дракон? – негромко спросила я. Похититель пирогов кивнул.

– Как ты здесь оказался?

Драконы очень редкие существа. Их осталось совсем немного и живут они в столице, а не в нашей глухомани. Они хозяева банков, заводов и верфей, и их дети никогда не бегают вот так, в лохмотьях, воруя пироги с голоду.

– Не знаю, – пробормотал мальчик. – Не помню.

Так. Я растерянно смотрела на него, прикидывая, что теперь делать. Дракончик понял, что мучить его не будут, и не пытался сбежать.

– Где твои родители?

Драконы носят дорогую одежду, золотые украшения и обувь из тончайшей оленьей кожи. Не гоняют вот так в сандалиях, подвязанных веревочкой.

Что случилось с этим ребенком?

– Мама умерла, – мальчик шмыгнул носом. Я погладила его по голове, пытаясь успокоить.

Наверно, этот паренек бастард. Человеческая женщина родила его от дракона – наверняка от мимолетной связи – и теперь он остался один.

– А папа? – спросила я.

– Папу я никогда не видел.

Ну точно, мимолетная связь. Дракон и понятия не имел, что у него есть сын.

А я знала точно: ребенка нельзя оставлять вот так, на улице. Сегодня он хватает пироги с прилавка, а завтра прибьется к каким-нибудь бандитам, и его на ленточки порежут!

– Есть хочешь? – спросила я, и мальчик закивал. Глазенки весело заблестели.

– Ну, пойдем тогда в пекарню, пообедаешь, – я протянула ему руку, и дракончик схватился за нее с такой силой, словно она была якорем во тьме. – Как тебя зовут?

– Лин. Ну то есть, Элиндор.

Точно, драконье имя.

Интересно, где он жил все это время? Если в каком-нибудь поселочке вроде нашего, то там вся округа бы знала, что он драконье дитя, с его-то именем и искрами над головой. И он бы точно не остался один после смерти матери – ему подобрали бы опекуна.

Ладно. Это мы еще узнаем.

Возле дверей пекарни стоял Беренгарн Шоу – молодой ученый, который приехал в наш Делиан писать диссертацию о древних святилищах. Звучит солидно, но на самом деле Беренгарн был искателем приключений и, мягко говоря, раздолбаем, веселым и ветреным.

У него был легкомысленный облик человека, который живет спокойно, не зная особенных забот. Каштановые волосы струились легкими пушистыми волнами, карие глаза светились интересом и добротой, и он улыбался так, как улыбаются светлые хорошие люди.

Когда-то он пытался строить мне глазки, но я быстро оборвала его попытки ухаживаний. Впрочем, Беренгарн иногда приносил мне букетики васильков и ромашек – вот и сейчас стоял с таким же возле дверей.

– Добрый день, Хетти! – воскликнул он. – Решила расширять дело?

– В смысле? – спросила я, поднимаясь по ступенькам. Лин шел за мной с таким видом, словно ждал подвоха. 

В пекарне было два столика: я усадила мальчика за один, вымыла руки и принесла ему чашку крепкого сладкого чая и большой мясной пирог.

– Ну вот, бандита малолетнего привела, – Беренгарн взял стакан с подоконника, привычным жестом поставил в него цветы. – Решила давить на жалость покупателей? Будет сидеть у прилавка, петь, как по приютам скитался, не имея родного угла.

– Это не бандит, – ответила я. Лин уплетал пирог, энергично работая челюстями, и даже крошки не упало мимо.

Наголодался, горемыка. Сердце так и сжималось от жалости.

Переболев в детстве нутряной язвой, я не могла иметь детей. Поэтому и замуж не выходила – незачем ломать жизнь мужчине, мужчины ведь хотят наследников. Но это не значило, что мне не хотелось семьи и ребенка – и сейчас, глядя на несчастного Лина, я точно знала, что не оставлю мальчика на произвол судьбы.

Пусть живет со мной.

– Это… – Беренгарн всмотрелся в мальчика и вдруг нахмурился. Вся его веселая несерьезность улетела прочь. – Дракон? Откуда он здесь?

– Лин, – я присела за стол, и мальчик схватил чашку обеими руками, словно испугался, что я ее отберу. – Расскажи нам, откуда ты? Где вы жили с мамой?

Вроде бы в пять лет дети должны знать, как называется их город или поселок. Но Лин лишь покачал головой.

– Не знаю. Не помню. А можно еще пирог?

– Попа склеится, – ответила я. – Дам тебе овощей. Огурцы и помидоры. А ты помнишь ваш с мамой дом? Каким он был?

Это Лин помнил. Чумазое личико прояснилось, и он ответил:

– Маленький. У нас и садик был! Там вишни росли и мальвы цвели! И шмели летали вот такущие!

– А ты писать умеешь? – живо поинтересовался Беренгарн и вынул свою записную книжку с карандашом. – Напиши мне на память, как тебя зовут?

Идея была хорошая. В разных регионах королевства писали по-разному. На севере подчеркивали все согласные буквы, в восточных землях ставили точки над гласными. Лин кивнул, взял записную книжку и, вооружившись карандашом, принялся выводить буквы – даже язык высунул от усердия.

Мы с Беренгарном переглянулись, глядя на каллиграфические драконьи руны. Нет резких углов, округлые и вьющиеся штрихи, маленькие штришки-украшения.

Ребенка учили драконьему языку! Дитя от мимолетной связи учили писать на языке его отца! Значит, и мать была не так проста. Мещанки и крестьянки не знают тангувари халло, драконьего наречия.

– Вот! – довольно произнес Лин. – Это мое имя, Илиндор!

Беренгарн растерянно взял свою записную книжку. Посмотрел на меня, нахмурился.

– Хетти, а у тебя зубы не болят? – вдруг спросил он.

Я только тогда поняла, что у меня противно ноет нижняя челюсть, наливаясь даже не болью – вибрирующим нервным раздражением.

– Болят, – кивнула я. – Это боевая магия.

Я принесла себе и Беренгарну по пилюле обезболивающего, и вскоре стало полегче. Зашли покупательницы, которым надо было с очередной прибауткой насыпать маленьких пшеничных булочек и слоек с яблоком к чаю – я отвлеклась на работу, а потом обнаружила, что Лин исписал уже несколько листков.

– Что это? – спросила я.

– Это традиционная драконья колыбельная, – объяснил Беренгарн. – Спи, дитя, в небе, в потоках огня.

– Мама пела, – добавил Лин.

Мама пела ему драконью колыбельную и обучила драконьему наречию. Нет, это точно была не соблазненная крестьянка.

– Я сразу почувствовал, что с ним что-то не так, – сообщил Беренгарн. – Есть заклинания, которые блокируют часть его памяти. Поэтому он тут помнит, а тут нет.

Я невольно поежилась. Боевые заклинания, которые могли воздействовать на людей, были очень неприятной штукой. Как минимум головную боль они обеспечивали. И окружающим заодно.

– Кто мог ударить ребенка боевым заклинанием? – спросила я. – И зачем?

Беренгарн откинулся на спинку стула и предложил:

– Хетти, радость моя, как насчет салата, пирогов и чая нам всем? А там я расскажу о своих предположениях.

Ага. Салата ему подавай. И пирогов. И сверху два ковша борщу.

– Легко, – ответила я. – За твои дукаты любой кулинарный каприз.

Лин заулыбался, а Беренгарн очень выразительно завел глаза к небу.

– Вот поэтому мы с тобой и не поженились. Ты очень меркантильна, Хетти, так нельзя.

Теперь пришел мой черед заводить глаза к небу.

– Не припомню, чтобы ты предлагал мне руку, сердце и прочие свои потроха, – ответила я. – И не наглей. Тебе палец дай, ты все по плечо оттяпаешь.

– Вон какие зубища! – весело поддержал меня Лин.

Зубы у Беренгарна, белые и ровные, и правда были крупноваты. Он вздохнул.

– Вот так и падает наука из-за тех, кто думает лишь о выгоде. Ладно, держи десять дукатов. Этого хватит на обед?

Я ушла на кухню и вскоре принесла тарелки с салатом из огурцов, помидоров и сметаны, большой мясной пирог, только из печки, и чайник чаю. Меркантильная, надо же. Почему я не должна думать о выгоде?

Впрочем, Беренгарн и правда был, что южный ветер – на его глупости никак нельзя было сердиться.

– Рассказывай, – велела я, когда салата и пирога изрядно поубавилось. Беренгарн вздохнул.

– Я думаю, что ребенка похитили у родителей. Мало ли… для шантажа, для выкупа. Варианты разные. Обработали его память боевым заклинанием. Может, тот домик, о котором он говорит, как раз похитителей, а не мамы.

– Нет! – воскликнул Лин. – Это мамин дом! Я точно знаю!

В его глазах засверкали слезы, словно он обиделся из-за того, что Беренгарн ему не поверил. Я погладила мальчика по плечу; надо сегодня же купить ему одежду.

Да, я меркантильная, то есть, знаю счет деньгам и как они достаются. Но я и трачу их легко, если нужно.

– А что случилось, когда мама умерла? – спросила я. – Кто-то выгнал тебя из дома?

Мальчик пристально посмотрел на меня, будто решал, можно ли мне доверять.

– Я сам сбежал, – важно заявил он. – Пришел какой-то дядька и забрал мамин домик. И садик забрал, и курочек, и гуся тоже.

Мы с Беренгарном переглянулись.

– Все правильно, – сказал он. – Дом переходит в казну после смерти хозяев при малолетнем наследнике.

– Так и есть, – пробормотала я. – Мне еще повезло, господин Эдвард Далли стал моим опекуном. Я смогла сохранить пекарню. Лин, а ты? Ты сбежал из приюта?

Мальчик поежился. Цапнул с тарелки кусок пирога, недоверчиво глядя на нас, словно все еще сомневаясь, что можно.

– Угу. Большой такой дом. Там меня сразу же побили, – сообщил он. – Я хотел вернуться в мамин домик, но не знал, куда идти.

Господи Боже, за что такие муки человеку в пять лет… Я подлила Лину чая, и он схватился за чашку обеими ручонками.

– Так, вот что мы сделаем. Сейчас ты поешь, я закрою пекарню на часок, и мы пойдем купим тебе одежду, – сказала я, и Лин посмотрел на меня очень подозрительно, будто хотел узнать, чем закончится такая моя доброта. – Если хочешь, можешь остаться со мной.

Мальчик как-то сжался, будто испугался, что его ударят.

– Спасибо, – едва слышно произнес он. – Ты добрая, Хетти. А палка у тебя есть?

– Есть, – ответила я. – Но она не для мальчиков, а для собак и дураков.

Бедный ребенок! Сколько раз за время скитаний ему прилетало палкой!

– Ты поживешь со мной, – продолжала я. – А мы пока разберемся в твоей истории. Надо же знать, кто тебя окутал этими чарами.

Беренгарн, который все это время молчал с серьезным видом, добавил:

– И если он убежал, то его ищут. Есть у меня один хороший приятель в краевом полицейском управлении, черкну ему телеграмму. Пусть пошарит в папках с наклейкой “Разыскивается”. От наших толку не дождешься.

Лин вдруг сжал чашку так, что пальцы побелели.

– Хетти, – прошептал он, и по чумазому лицу заструились слезы. – Хетти, не отдавай меня им!

Мы заверили Лина, что не отдадим его ни чудовищам, ни злодеям, и он успокоился. Я убрала посуду, загрузила в пасть печи ржаные караваи и мясные пироги, и мы вышли из пекарни в солнечный летний день.

– Сбегаю-ка я домой, – сказал Беренгарн. – У меня есть распознающие артефакты. Поймем, какие чары блокируют разум ребенка – разберемся, как их снять.

– Отличная мысль! Подходи через пару часов, – одобрила я, и Беренгарн быстрым шагом направился по Фруктовой в сторону своего дома. А мы с Лином неспешно побрели в сторону большого магазина Шварца.

Чего там только не было! И одежда, и обувь, и посуда, и игрушки, и мелкая мебель для дома, и ткани, и книги! К Шварцу ходили, как на прогулку – просто посмотреть, нет ли чего интересного? А у него, высоченного и иссиня-черного южанина, все время находилось что-то, опустошающее кошельки.

Потому что как не купить чашку с нарисованными тыквами в канун Дня всех святых? Или не приобрести ребенку солдата, который умеет маршировать? И почему бы не взять поясок или ленты? Одним словом, Шварц богател не по дням, а по часам.

Увидев его у входа в магазин, Лин пискнул от страха и спрятался за мою спину. Шварц, который вешал вывеску с нарисованными платьями и надписью “Новые коллекции!”, опустил молоток и с интересом спросил:

– Хетти, а кто это у тебя такой пугливый?

– Это Лин, – сказала я. – Мой гость. Когда староста вернется из водолечебницы, буду оформлять опекунство.

– Ох, вот это хорошо, вот это правильно! – одобрил Шварц. – Кто приютит одинокое дитя, тот угоден Господу и всем святым его. Ну а ты?

Он отложил молоток, присел на корточки – Лин шарахнулся в сторону, путаясь в моей юбке, и угодил в огромные черные ручищи! Мальчик даже пискнуть не успел: Шварц осторожно выпрямился, поднимая его на руках, и Лин застыл, глядя на хозяина магазина с нескрываемым ужасом кролика перед удавом.

– Тебя надо помыть – раз! – заявил Шварц, и Лин завороженно кивнул. – Надеть на тебя рубашонку, бельишко и штаны – два! Вручить тебе медведя или солдата – кого больше хочешь?

– Медведя… – растерянно пролепетал Лин.

– Лады! Будет тебе медведь – это три. А четыре…

Я сама не поняла, как так быстро задвигались угольные сардельки его пальцев – просто увидела, что запястье мальчика охватила толстая красная нить с нанизанными на нее бусинками.

– А это тебе от дурного глаза, – произнес Шварц. – На тебя поглядел дурной глаз, и ты стал такой – больной, одинокий и несчастный.

И он пошел в магазин, так и неся мальчика на руках. Обернулся ко мне:

– Надо бы сварить хороший ру. Густой, из кукурузной муки и куриной крови. Но правильного бокора днем с огнем не сыскать.

– Это боевые заклинания на нем, – объяснила я, и Шварц скривился. Мы прошли в сияющий отдел детской одежды, там Лина сгрузили на пол, и Шварц принялся метать на прилавок рубашки и штаны.

– Это не боевые заклинания, – ответил он, – а смертная порча. У меня от нее нос болит, как от хорошего удара. Вот, держи набор, Хетти: три рубашки, три пары штанов, пакет белья. Башмаки сейчас подберем. И курточку, говорят, скоро будет похолодание.

Мне захотелось схватиться за голову. Смертная порча!

Кстати, Шварцу в этом можно было верить. Уроженец черного Юга, он прекрасно разбирался в дикой, первобытной магии. Мы с Беренгарном могли и ошибаться.

– И что, если сварить ру? – спросила я, когда мы перешли в обувной отдел.

– Медвежонок поправится, – произнес Шварц. Присев на корточки, он надевал на Лина то одни сандалии, то другие – мальчик весело болтал ногами и смотрел на продавца уже без страха. – С него снимется ложная память, уйдут гнилые сны.

Ложная память, повторила я. Здравствуйте. Вот еще новости.

– Какая ложная память? – спросила я. Шварц протянул мне пакет с обувью.

– Порча окутывает его, как облако. В ней кружатся тени, а он принимает их за свое настоящее прошлое. Кто-то ненавидел это невинное дитя. Сделал все, чтобы оно потерялось во тьме.

Я бы схватилась за голову, да руки были заняты покупками. Получается, Беренгарн был прав, предположив похитителей. И ребенка могли украсть из родительского дома, и есть у него мама и папа…

И я их найду. Обязательно найду. У Лина будут родители.

– Как варить этот ру? – спросила я, когда мы вошли в отдел с игрушками. – Вы умеете?

– Умею, все умеют в моих краях, – ответил Шварц, снимая с прилавка медвежонка в кепи и красном жилете. Лин схватил его, прижал к себе, как лучшего друга. – Но я же не бокор. Бокор сделает так, что ру обязательно сработает. А мой, – он пожал плечами. – Либо да, либо нет. Я не против попробовать, Хетти, но не жди от меня многого.

У прилавка госпожа Готье, директриса поселковой школы, заносчивая богачка, выбирала для дочери куклу. Рядом застыла служанка, держа добрую дюжину пакетов с покупками. Лин замер, зачарованно глядя на девочку – даже рот приоткрыл от изумления и восторга. Маленькая Мари была как принцесса из сказки: светлое платье, похожее на бальное, белоснежные носочки и туфельки, серебряные ленты в волосах – ею просто нельзя было не любоваться.

Девочка снисходительно посмотрела на мальчишку в лохмотьях – Мари с раннего детства осознавала свою красоту и считала остальных не ровней себе, мечтая однажды встретить настоящего принца. Но она лишь мягко улыбнулась – зато ее мать увидела Лина, нахмурилась и посмотрела так, что мальчик сразу же сделал шаг назад.

– Шварц! – воскликнула она. – Давно ли ты пускаешь грязных бродяжек в свой магазин? Тебе не нужны хорошие покупатели?