Дракон в цепях

Густые запахи специй и пота забивают ноздри. Рынок рабов гудит, словно растревоженный улей. Местные в своих ярких, кричащих одеждах толкаются между рядами, обсуждая достоинства пленников. Их гортанная речь режет слух.

– Эй, чужеземка! Ищешь себе питомца?

Хинзарец ослепительно улыбается и приглашающе указывает на свой товар – маленьких драконят, кишащих в клетке, как сельди в бочке. Они ползают друг у друга по головам, покусывают хвосты и шипят, раскрывая пока еще крохотные пасти.

Качаю головой и иду дальше. Мой наряд из серебристой ткани, привычный в северных землях, здесь вызывает недоуменные взгляды. Длинная юбка с оторочкой из хвостов снежицы резко контрастирует с местными платьями. Серьги с лунными камнями мерцают в свете дня, привлекая к себе внимание ушлых торговцев. Несмотря на жару, накидываю капюшон на светлые волосы и продолжаю поиски.

Каждый сектор рынка имеет свой запах и звучание. Захожу в зону, где полуголые мужчины стоят на помостах, демонстрируя свои мускулы. Их кожа блестит от масел, тела многих украшены замысловатыми татуировками. Невольно выделяю среди прочих широкоплечего раба с рыжими, почти алыми волосами и такими же пустыми глазами, как у остальных невольников. Подчиняясь приказу, он стягивает с себя штаны, когда подошедшая покупательница не может определиться с выбором. Увиденное ее впечатляет, и начинается торг. Хозяин, увешанный кулонами с разноцветными камнями, из кожи вон лезет, чтобы набить цену. Он громко расхваливает раба и хлопает его по крепкой, литой груди, пока клиентка медленно обходит приглянувшегося красавца. У него ощупывают мышцы на руках и оттягивают нижнюю губу, заставляя показать зубы. Затем торговец передает женщине один из кулонов, с красным Оком Дракона в ажурном плетении золота, и приглашает оценить главное достоинство предлагаемого экземпляра. Покупательница зачем-то изображает смущение и, помедлив, обхватывает ту часть тела, которая интересовала ее больше всего. Кажется, на какой-то миг в глазах Алого дракона вспыхивают искры ненависти, но тут же гаснут под мощью амулета, с которым он не в состоянии совладать. На его лице вновь застывает маска безразличия, а я отворачиваюсь, не желая смотреть ни на ритмичные движения женской руки, ни на рыжие пряди, слегка покачивающиеся им в такт. Я здесь не для этого.

– Крылатые девы для самых искушенных! – кричит зазывала под тенью большого навеса. – Горячие, словно пламя, и нежные, как утренний туман! Покорные служанки и свирепые защитницы! Верные спутницы по лучшим ценам!

Зоны с женщинами-драконицами прохожу быстрым шагом, стараясь не оглядываться по сторонам. Не сомневаюсь, что их перед покупкой отбирают с особым пристрастием. За отдельную плату.

Очень хочется пить, но покупать воду у разносчиков, зачерпывающих ее ковшом из общей бочки, я откровенно брезгую. Приходится терпеть и идти дальше – в дальний конец рынка, где держат драконов в зверином обличье. Вокруг снуют носильщики с тяжелыми корзинами и возницы на лохматых мулах. Голова уже кружится от голосов, зноя и аромата жареного мяса из уличных лавок. О том, чье это мясо, я стараюсь не думать.

Здесь деревянный настил обрывается, уступая место пыльной земле. Я делаю несколько шагов и останавливаюсь, впечатленная открывшейся картиной. Огромные существа стоят со склоненными головами, как обычные лошади. Их чешуя переливается в солнечных лучах, а дыхание создает облака пара. Некоторые запряжены в повозки, другие привязаны к столбам, ожидая будущих хозяев. С трудом сбрасываю с себя оцепенение и направляюсь в глубь торговых рядов. Красные, золотые, черные – все они одинаково равнодушны к происходящему. На лбу у каждого – уродливый шрам, откуда человеческие руки изъяли драгоценное Око. Теперь вместо сверкающих кристаллов, наполненных магией, там можно увидеть лишь зияющие дыры. То, что совсем недавно было источником силы драконов, стало их погибелью.

– Кого-то присмотрела, благородная аллая? – обратился ко мне один из работорговцев с вежливой улыбкой и хитрым прищуром раскосых глаз. – Эти драконы хороши как ездовые, самые быстрые на земле и в небе! Или тебе нужно зверье для боев? У меня найдешь настоящих убийц! Видишь, в тех клетках? Они разорвут любого, на кого укажет твой пальчик, и лягут к твоим ногам, умоляя о ласке.

Ящеры, мечущиеся за стальными прутьями, действительно выглядят свирепыми и опасными. Их чешуя темнее, а гребни выше, чем у сородичей. Но главное – жажда крови в пылающих яростью желтых глазах.

– Их ильоры я не ношу, берегу для хозяев. – Хинзарец вытянул смуглую шею, выставляя напоказ отсутствие украшений. – Так мои подопечные могут проявить себя во всей красе, прекрасная аллая. И дольше сохраняют рассудок.

Я наблюдаю за драконами, бросающимися на решетку. Молча перевожу взгляд с одного оскаленного зверя на другого, пока не замечаю его.

Лазурный дракон лежит в углу клетки. Его чешуя потускнела, а крылья безжизненно сложены. Грудь едва заметно вздымается, будто он уже готов покинуть этот мир. Лапы скованы цепями, а пасть скрыта намордником, похожим на гигантские клещи.

– Что с ним? – спрашиваю я, стараясь спрятать волнение.

– А, с Лазурным? Почти мертв. Эта тварь чуть не выгрызла собственное сердце, пришлось усмирить засранца. Но, кажется, драконьи боги скоро приберут его к рукам.

Я подхожу ближе, несмотря на неистовство боевых драконов. Они припадают к земле и нервно бьют шипастыми хвостами, не сводя с меня глаз с вытянутыми зрачками. Рабовладелец начинает нервничать и пытается меня остановить, но я вырываю руку и сажусь на корточки у самой клетки.

Лазурный приподнимает голову и почти сразу ее опускает, словно это простое движение отняло у него последние силы. Во что ты превратился, сын неба и дитя огня? А ведь каких-то четыре года назад наверняка смотрел на людей как на грязь под ногами. И что теперь? Что у тебя осталось, кроме непомерной гордости?

– Сколько?

Я спрашиваю о цене, уже зная, что куплю этого дракона, даже если придется отдать все до последней монеты. А если не хватит – снять с себя кольца, серьги, туфли и одежду взамен на ильор с ярко-голубым Оком.

– Тридцать золотых. Только потому, что ты первая, кто заинтересовался этой развалиной, аллая.

Тридцать монет за жизнь. И за шанс победить смерть.

– По рукам.

Пока торговец пересчитывает деньги, снова смотрю на дракона. В уставших глазах мелькает что-то похожее на недоумение, а затем его сменяют другие чувства. Я узнаю их сразу, как давних приятелей.

Надежда.

И жажда мести.

Алисия

Сидя в душной арбе, я разглядываю кулон – голубой кристалл, закованный в искусное серебряное плетение. Ильор. Сердце дракона. Он теплый на ощупь, пульсирует в ладони, словно живое существо. Когда пальцы смыкаются вокруг него, по спине пробегает странное покалывание – будто кто-то провел ледяным пером вдоль позвоночника, заставляя каждый нерв трепетать в предвкушении чего-то огромного, мощного, неподвластного никакому контролю. Это испытывают драконы к своим хозяевам? Болезненную тягу, которая довлеет над их волей? Пугающее чувство.     

Надеваю ильор на шею и ловлю на себе взгляд дракона. Он измотан, едва может дышать – об обороте в человеческую ипостась и говорить нечего. Даже несколько шагов от клетки до повозки дались ему с огромным трудом. Чтобы вывезти его с рынка, пришлось взять в аренду добротную арбу, обитую полосами железа и укрепленную сыромятной кожей. Вместе с тремя тягловыми драконами и услугами погонщика я отдала за перевозку почти половину стоимости Лазурного. Но вряд ли он это оценит.

– Долго еще ехать? – кричу я, приподняв грубую ткань навеса, который с трудом спасает от палящего солнца.

Погонщик, сухопарый старик с морщинистым лицом, причмокивает и натягивает поводья. Гнедая кобыла недовольно мотает головой и идет вровень с арбой.

– Уже рядом, аллая, – отвечает он и указывает кнутом вперед, куда-то между песчаных холмов.

Я смаргиваю слезы, выступившие на глазах от слепящего солнца. В знойном мареве проступает зыбкий силуэт саира – постоялого двора, где могут найти приют не только люди, но и их драконы.

– До Изумрудного саира не меньше трех часов хода, а это Медный, – продолжает погонщик. – Небогато, зато без обмана. Постель чистая, кувшины целые, а хозяин заваривает добротный чай.

– А драконы? О них там хорошо заботятся?

– Заботятся? – Его лицо, обветренное и темное, как старая дубленая кожа, морщится в усмешке. – Можно и так сказать. Свой кусок мяса они получают, пусть и крысиного.

Ответ старого хинзарца меня не радует и заставляет нахмуриться.

– Есть другие саиры поблизости?

– Разве что Черный, для чумных. – Погонщик брезгливо сплевывает в сторону. – И у арены сносный Рубиновый, но твой заморыш сдохнет по дороге. Да и боевые драконы там ревут по ночам от ран, спать мешают. Хотя до моих старых ушей доходили слухи, будто северянам драконьи вопли слаще любой колыбельной.

Он с любопытством косится на меня, но вместо ответа встречает только ледяной взгляд. Такой же острый и безжалостный, как ветер на моей родине.

– Едем в Медный, – говорю я и опускаю ткань полога.

После яркого света в глазах пляшут кровавые пятна. Сквозь них смотрю на Лазурного дракона, который, кажется, задремал под мерный скрип колес и тяжелые шаги своих собратьев. Его когти судорожно сжимаются-разжимаются, будто хотят выловить что-то из пустоты. Вдруг крыло дергается, расправляется на мгновение, и я вижу, как сквозь тонкую перепонку просвечивает пробившееся сквозь навес солнце – желтое, болезненное, словно старый синяк.

Что ему снится? 

Быть может, рассветные туманы над Седыми горами, сквозь которые он прорывался, оставляя за собой клочья разорванной пелены? Или рев сородичей на арене, звон цепей и запах раскаленного металла? По его бокам пробегает судорога – боль прошлого так велика, что гложет даже в забытьи.

– Акшага вам в глотку, лентяи! – За криком погонщика следует щелчок, звериный вой, поток брани на местном наречии и грозный приказ: – Шевелите костями!

Ход ускоряется. Дорога петляет между глинобитными постройками с паутиной трещин на стенах. Их узоры напоминают мне старые карты Забытых земель. Тягловые драконы шаркают лапами по земле, высушенной до состояния камня, и мерно покачивают арбу. Отсюда слышно сиплое, свистящее дыхание и рыки, которые обрываются после хлесткого удара кнута. Лазурный вздрагивает при этом звуке, но глаз не открывает. Я пользуюсь моментом и беззастенчиво его разглядываю.

Его чешуя, некогда сиявшая ярче вод Бездонного моря, теперь потускнела, поблекла, словно пепел осел на бирюзе после пожара. Голубые переливы угасли и обрели сероватый оттенок. По бокам проступают старые шрамы. Меня так и тянет прикоснуться к этим бугристым белесым линиям. Не из жалости. Из любопытства. Какие они на ощупь? Теплые или холодные? Шершавые, как песчаник, или гладкие, подобно отполированной кости? Но едва пальцы замирают в воздухе, повозка подпрыгивает на ухабе, колесо с грохотом проваливается в выбоину, и я отдергиваю руку. Ильор на долю секунды опаляет кожу жаром и тут же гаснет, оставляя после себя лишь тлеющее покалывание.

– Приехали! – горланит погонщик и, не дожидаясь ответа, выкрикивает в сторону: – Эй, саир-баши, встречай гостей!

Кайдон

Тьма. Густая и вязкая, как смола, вытягивающая последние силы.

Я умираю. 

Но перед смертью возвращаются они – воспоминания, что острее любых клыков. Они впиваются голодными пастями и рвут душу на части, в который раз возвращая меня в бойню у храма Крылатой Богини. Белоснежные стены, сиявшие под луной, почернели от дыма. Колонны, украшенные драконьими ликами, валяются поверженные, будто поваленные деревья. А между ними – тела, тела, тела... 

Лазурные драконы мертвы. Их крылья изодраны в клочья. Повсюду кровь. Много крови. Она стекает по ступеням храма, смешивается с дождевой водой в розовые лужи. 

Я слышу их. 

Последние хрипы старейшин. Писк драконят, которых северяне пригвоздили копьями к алтарю. Зов о помощи, заставляющий обернуться.

«Не смотри!» – рычит кто-то рядом, но я уже вижу. 

Вижу, как северный воин в плаще, на котором вышит парящий ястреб, поднимает в воздух маленькое детское тельце. Вижу, как меч, не медля ни секунды, пронзает грудную клетку. И как алые брызги окрашивают лицо чудовища клеймом смерти. 

Хруст ломающихся ребер заглушает мой рев. 

Я навсегда запомнил его запах. Лед и железо. Пот и хмель. Кровь человека, текущая в жилах, смешанная с кровью драконов на руках. Запах убийцы моего народа. Убийцы моего сына.

Северянка, сидящая рядом, пахнет похоже – и в то же время иначе. Есть что-то неуловимое в ее аромате. Так пахнет росток, пробивающийся сквозь лед. Тонко, маняще, заставляя все шире раздувать ноздри в надежде разгадать его тайну.

Я бы разорвал ее. Разорвал и выгрыз себе путь к свободе. Но… этот проклятый запах!

Когда ее пальцы касаются ильора, я чувствую, как кристалл отзывается. Предатель. Закрываю глаза и вдыхаю глубже. Жаркий воздух пустыни режет легкие, напоминая, что я еще жив – пусть и ненадолго. Сначала наберусь сил, затем выжду подходящий момент и убью ее. А перед этим… 

Узнаю, почему запах чужачки кажется мне таким знакомым.

***

Алисия

Я выглядываю наружу: двор окружает низкая стена из камней, вместо ворот – ржавые цепи. На одной из них висит табличка с выщербленным медным диском. Пахнет жареным луком, навозом и чем-то кислым. У стены кучка чумазых мальчишек играет в кости, бросая на меня украдкой любопытные взгляды.

Из тени выкатывается грузная фигура. Саир-баши – хозяин местного постоялого двора – низко кланяется, и его борода, заплетенная в три жирные косички, едва не касается земли.

– Аллая! – Он разводит руками, унизанными дешевыми позолоченными побрякушками. – Какая честь для моего скромного саира! Солнце померкло перед…

– Мне нужен эмчи, – говорю я, обрывая поток пустой лести.

Саир-баши быстро обегает маленькими глазками-щелочками мой наряд, задерживая взгляд на ильоре. Его густые брови ползут вверх, образуя складки на лбу, похожие на вспаханные борозды.

– Госпожа желает вызвать лекаря для своего дракона, – переводит погонщик, почесывая холку своей кобылы.

Хозяин саира застывает с открытым ртом, затем его лицо расплывается в ухмылке, обнажая три золотых зуба среди черных пеньков.

– А-а, для драконьего отродья! – Он шлепает себя по лысеющей макушке. – Конечно же, эмчи! Для людей – лекари, для скотины – коновалы, а для этих тварей – эмчи! Как моя старая башка сразу не сообразила!

Будто невзначай он заглядывает внутрь арбы. Его пухлые губы складываются в брезгливую гримасу, когда он видит моего дракона. Лазурный лежит, прерывисто дыша, его бока вздымаются неровно, словно из них выходит последний воздух.

– Достопочтенная аллая... – Саир-баши понижает голос, отчего он становится совсем уж слащавым, и я невольно морщусь. – Зачем доброе золото тратить на этот… ммм… увядший цветок? Вчера как раз прибыли торговцы с новой партией! За половину твоих затрат могу устроить...

– Среди них есть Лазурные? – холодно перебиваю я.

Хозяин замирает, его глаза бегают из стороны в сторону, будто ищут ответ в пыльном воздухе.

– Э-э... Нет, благородная аллая, таких редкостей не завозили...

– Тогда мне не нужен другой. – Чтобы слова звучали убедительнее, я придумываю самый глупый предлог из всех возможных: – Его чешуя... гармонирует с моими нарядами.

Саир-баши разражается хриплым хохотом. Я бросаю на песок кошель, и звяканье монет заставляет хозяина подавиться собственным смехом.

– О-о, понимаю! У аллаи изысканный вкус! – Он низко кланяется, сгребает кошель с земли и, выпрямляясь, швыряет комок грязи в ближайшего мальчишку. – Шакаленок! Беги за чешуйником! Да скажи, чтобы не копался, а то я его кишки на гвозди развешу!

Саир-баши делает знак рукой, и три жилистых работника тут же подбегают к арбе. Обмениваясь короткими выкриками, они начинают возиться с цепями, чтобы увести дракона в загон. Я с тревогой наблюдаю за их действиями. Он точно дойдет? А если не встанет? Сможет ли эмчи осмотреть его прямо здесь?

– Все исполним в лучшем виде, аллая! – говорит саир-баши, от внимания которого не скрылось охватившее меня беспокойство. – А пока отдохни в моем недостойном жилище. О твоем... питомце позаботятся как о собственном сыне.

Я колеблюсь. Оставить Лазурного одного? Но войти вслед за ним в загон – значит привлечь лишнее внимание. Здесь так не поступают. Хозяева не сопровождают своих драконов, это вызовет много вопросов.

– Хорошо, – наконец соглашаюсь я. – Но не повредите его чешую. Обращайтесь бережно.

– Как с яйцом райской птицы! – клянется саир-баши, прижимая ладони к груди. – Эй, лентяи! Подать розовой воды благородной госпоже и подготовить лучшие комнаты! И поживее!

Саир-баши делает широкий жест в сторону дома, его позолоченные браслеты приглашающе позвякивают. Я успеваю сделать всего один шаг – и в этот момент сзади раздается жуткий рев, от которого дрожит земля под ногами.

Время будто замирает.

А затем обрушивается сошедшей лавиной, за которой невозможно поспеть.

За звоном рвущихся цепей и лязгом разлетающихся во все стороны металлических звеньев следуют крики ужаса. Работники саира мечутся в панике: бегут прочь, падают навзничь или, трясясь от страха, прижимаются к арбе.

Лазурный дракон поднимается и расправляет крылья. Он взмахивает огромной лапой и с новым ревом опускает ее на повозку, переворачивая ту вверх дном. Пыль вздымается вихрем, смешиваясь с искрами из-под когтей. Тягловые драконы рвут упряжь. Их глаза дико вращаются, а шеи выгибаются в неестественных позах. Один из них, черночешуйчатый великан, запутывается в сбруе и с пронзительным скулежом заваливается на бок. Совсем рядом слышится душераздирающий крик и хруст. Из-за песчаной пелены я не могу разглядеть, что происходит.

– Держите тварь! – вопит саир-баши, но его голос тонет в нарастающем хаосе.

Лазурный бьет хвостом, отбрасывая в сторону ошметки цепей, и поворачивается ко мне. Я застываю, прикованная его взглядом.

Желтые глаза с вертикальным звериным зрачком горят яростью и жаждой расправы. Это не глаза раба. В них видна мощь существа, которое рождено править миром.

Дракон делает шаг. Потом еще один. Его когти оставляют глубокие борозды в земле.

Кто-то кричит. Кто-то бежит. Но я не могу пошевелиться.

Он нависает надо мной – огромный, яростный, прекрасный в своей дикой силе. Его крылья заслоняют солнце, погружая меня в синеватую тень. Горячее дыхание обжигает лицо. Мое сердце стучит как безумное.

И в следующее мгновение дракон бросается на меня.

Кайдон

Сознание возвращается волнами. Сначала – голоса, напоминающие гул подводного течения. Потом – жгучая боль в сломанном ребре, которая отдает в крыло. Наконец – размытые силуэты людей, копошащихся рядом.

Я выжидаю.

Терплю человеческую вонь, пока двое мужчин с мозолистыми руками возятся с моими оковами. Они перебрасываются короткими, отрывистыми фразами. Певучий язык южан в их исполнении превращается в лающие звуки. Они говорят что-то о чешуйнике – так местные презрительно называют эмчи, относясь к драконьим целителям немногим лучше, чем к самим драконам.

– Да кому этот дохляк нужен? – недовольно бормочет один из хинзарцев. – К вечеру все равно околеет.

– Тс-с! – шикает на него второй. – Дикарка серебром платит, лучше помогай и помалкивай!

Вдвоем они с трудом стягивают тяжелый намордник и вытирают пот, стекающий им на глаза. Дышать становится чуть легче. Челюсть сведена судорогой – слишком долго ее держали в железных тисках. Я чувствую липкие полосы запекшейся крови там, где металл сдирал чешую. И этот проклятый привкус собственной крови, пролитой впустую, остается медью на языке. Скалюсь, заставляя людишек напрячься и опасливо попятиться. Боятся. И правильно делают.

– Давай-ка без глупостей! – говорит мне жалкий человечишка и выставляет вперед длинную острогу, какой охотники отлавливают моих соплеменников. – А ну вставай! Вставай, я сказал!

Лапы так и остаются скованными. Люди слишком умны и слишком трусливы, чтобы освобождать даже умирающего дракона. Они тычут в меня острыми палками, веля подниматься и выходить из арбы по подготовленному настилу. Я пытаюсь увернуться от металлических зубцов и с раздраженным рычанием дергаю головой в сторону открытого проема. Зрачки мгновенно сужаются, адаптируясь к яркому свету. И я вижу ее.

Северянка cтоит в пяти шагах, в нелепом для здешних мест серебристом платье и с моим ильором на шее. А перед ней склонился в заискивающем поклоне толстяк и сжимает в руках кожаный кошель. Острый драконий взгляд задерживается на мешочке и различает на нем искусно вышитый знак.

Ястреб с распростертыми крыльями.

Кровь закипает, туманя сознание. Передо мной снова северянин из прошлого. Его меч, сверкающий в кровавом зареве. Маленькое тело в железной перчатке. Хруст ломающихся костей под клинком. И широкая спина, прикрытая плащом, с которого на меня смотрят глаза ястреба-тетеревятника, раскрывшего клюв в беззвучном крике.

Силы приходят из пустоты мощным, неконтролируемым потоком. Должно быть, Крылатая Богиня благословляет меня на отмщение! Мышцы, сжатые как пружины, распрямляются и разрывают стальные звенья. Одним прыжком я оказываюсь на земле и в ярости отбрасываю все, что встает у меня на пути. Повозка переворачивается с оглушительным грохотом, доски трескаются, словно сухие ветки. Подобия драконов, давно превратившихся в собственные тени, валятся с ног, точно ездовые клячи. Я не испытываю жалости к этим ничтожествам, забывшим о собственной гордости. Погонщик не успевает увернуться, и моя лапа прижимает его к земле, ломая под своей тяжестью хрупкие кости. Этот звук доставляет наслаждение, но его слишком мало. Мне нужны десятки, сотни, тысячи таких жертв, чтобы хоть немного утолить клокочущую в сердце ненависть.

Я реву.

Звук рвется из горла, сотрясая воздух, заставляя людей падать на колени. Они кричат, но их голоса – всего лишь жалкий писк на фоне моего гнева. Я чую их страх: он пахнет потом, мочой и гнилью. Но среди этого смрада я вдруг различаю знакомый аромат, не дающий покоя.

Я веду носом и на мгновение останавливаюсь.

Снег. И молодая хвоя.

Северянка.

Она стоит неподвижно и даже не думает убегать. Теперь ничто не мешает мне разорвать глупую девчонку и избавиться от дурацкого наваждения. И я бросаюсь вперед. Тяну к ней когти, готовые разорвать, уничтожить, стереть с лица земли. Но тут ильор на ее шее вспыхивает голубым светом.

Боль.

Острая, жгучая, как раскаленное железо, она вонзается прямо в мозг. Мои лапы подкашиваются сами собой, крылья непроизвольно складываются. Ненависть кипит в жилах, но тело больше не слушается.

Как я мог! Во всем мире нет никого дороже ее…

Эта мысль вползает в сознание, как яд, отравляя разум. Я не могу причинить ей вред. Не могу даже подумать об этом без того, чтобы боль не скрутила все тело.

Она моя часть… Моя жизнь… Смысл моего существования…

Ложь! Грязная, отвратительная ложь, которую вплели в мою голову эти проклятые амулеты! Я падаю на землю, дрожа всем телом. Из горла вырывается стон.

Как я мог подвергнуть ее угрозе? Ничтожество!

Ненавижу ее. Ненавижу этот свет, что льется из ильора. Ненавижу себя за эту слабость. Но сильнее всего ненавижу ее запах. Когда-нибудь я разорву эти цепи. И тогда...

Я никогда не причиню ей вреда. Никогда…

Воздух наполняется криком моего отчаяния. Я склоняю голову, чувствуя, как ее пальцы касаются моей морды. А я... я закрываю глаза и затихаю. Вместе с яростью, оживившей мое покалеченное тело, уходят и подаренные ею силы.

Когда-нибудь я убью ее. Когда-нибудь.

Алисия

Спуск в подземные загоны напоминает погружение в чрево какого-то древнего зверя. Каменные ступени, стертые тысячами ног, ведут в полумрак. Воздух здесь тяжелый, пропитанный запахом пота, крови и чего-то кислого – словно раны, которые никогда не заживают. Косички в бороде саир-баши подпрыгивают в такт шагам, а позолоченные браслеты позвякивают с каждым движением.

– О-о, великий Сиптар! – бормочет он, оглядываясь на моего дракона. – Какое несчастье с бедным погонщиком! Три года служил верой и правдой, и вот... Хотя теперь его трех драконов можно продать с выгодой. Жизнь продолжается, не правда ли?

Несмотря на скорбное лицо, его маленькие глаза-щелочки блестят от радости. Я молчу, наблюдая, как Лазурный с трудом переставляет лапы. Его крылья волочатся по земле, оставляя борозды в пыли.

– Сюда, сюда... – Саир-баши указывает на узкий проход между каменных стен. – Наши подземные загоны лучшие в Хинзаре! Сухие, прохладные. И, главное, глубокие. Рева драконов отсюда совсем не слышно.

Подземелье оказывается огромным. Вырубленные в скале ниши уходят в темноту, теряясь за поворотами. В каждой – решетчатые клетки с драконами.

– Тягловые, – зачем-то поясняет саир-баши, кивая на массивных драконов с короткими крыльями, – для перевозки камней. А вот здесь молодежь. Тренированные, послушные... не то что твой дикарь.

Он хлопает по решетке, за которой сидят несколько юных драконов. Чуть дальше неподвижно лежат две алые туши, забившиеся в угол. Оба гиганта засунули морды под крылья и даже не пошевелились при нашем приближении.

– Отходы, – фыркает саир-баши, замечая мой интерес. – Скоро пойдут на мясо.

Лазурного загоняют в отдельную клетку. Металл с режущим по ушам лязгом смыкается за ним – больше для обозначения статуса пленника, чем ради безопасности окружающих.

– Чешуйник… то есть эмчи скоро будет, – говорит хинзарец, потирая руки. – А я пойду распоряжусь насчет... э-э... новых приобретений. Надеюсь, аллая останется довольна услугами моего саира!

Он удаляется, оставляя меня одну в этом каменном мешке. Торопливые шаги еще долго эхом раздаются в коридорах, пока не растворяются в темноте.

Я опираюсь о холодные прутья. Лазурный лежит неподвижно, лишь дрожание ноздрей выдает в нем жизнь. Драконы вокруг спят, свернувшись клубками, другие смотрят в пол пустыми, угасшими взглядами. Огромные рубцы в их лбах, где когда-то сияли ильоры, напоминают об утерянном величии.

– Я знаю, ты меня слышишь…

Шепот сам собой срывается с губ, и я протягиваю руку между прутьев, касаясь голубой чешуи у основания шеи. Она горячая и шершавая, как обожженная солнцем кора. Дракон не реагирует, но по его телу проходит едва заметая дрожь.

– Ты ненавидишь людей. И меня тоже. – Мои пальцы скользят ниже и проходятся вдоль поврежденного крыла, ощущая неровности переломанных костей. – Но я тебе не враг, а… союзник.

Его веко дрожит, однако глаза по-прежнему сомкнуты. В дальнем углу раздается слабый стон одного из драконов.

– Лазурных больше не осталось, знаешь об этом? Хочешь отомстить? Я могу тебе в этом помочь.

Острый коготь дергается, царапая камень пола. Я убираю руку. Желтый глаз приоткрывается, и в нем нет ничего, кроме ненависти. Но теперь это осознанная ненависть, а не слепая ярость.

Шаги раздаются неожиданно – тяжелые, мерные. Воздух наполняется запахом полыни и дыма.

– Ну-ка, посмотрим на бедолагу. – Голос низкий, спокойным, в нем чувствуется привычка командовать. – Что тут у нас? 

Я оборачиваюсь. Эмчи выглядит… необычно. 

Высокий, широкоплечий, с кожей темной, как полированное красное дерево. Его лицо пересекает шрам – тонкая белая линия от виска до уголка рта. Но больше всего поражают глаза. Ярко-желтые, с вертикальными зрачками.

Дракон.

В человеческом облике, но глаза выдают его с головой. На шее можно разглядеть простой кожаный ошейник. Значит, он тоже потерял свой ильор. Раб, не дающий умереть другим рабам.

Эмчи проходит мимо меня, без промедлений шагает в клетку и склоняется над Лазурным. 

– Кто его так? – спрашивает эмчи, проводя пальцами по ребрам дракона. 

– Не я. 

– Вижу, – бурчит он. – Ты бы не смогла. 

Его руки двигаются уверенно, нащупывая переломы, проверяя суставы. От больших ладоней исходит сияние, но совсем тусклое, едва заметное. Остатки драконьей магии.   

– Три ребра сломаны. Серьезная рана на груди. Крыло вывихнуто. Обезвоживание. Истощение. – Он резко поднимает на меня желтые глаза. – Когда последний раз ел? 

– Не знаю. Я купила его сегодня. 

Эмчи хмыкает и продолжает осмотр.

–  Что ему можно есть?

– Свежее мясо, воду с медом... Но это полбеды. – Он хмурится, косясь на кулон у меня на шее. – Ильор поврежден. Видишь трещину? Мясники вырывали. После такого долго не живут. 

– А если вернуть ему камень? 

Он смеется. Коротко, беззлобно.

– Разве люди отдают то, что украли? Но чем дальше ильор от дракона, тем быстрее тот умрет.

Эмчи наклоняется, прикладывает ухо к груди Лазурного. 

– Он сможет обернуться? – задаю я самый главный вопрос. 

– А тебе зачем? – Эмчи скалится, обнажая слишком острые для человека клыки. – Так не терпится развлечься? Тогда должен разочаровать: для постельных утех он пока не годен. 

Его ответ меня не задевает. Я знаю, что многие хозяйки спят со своими рабами. Говорят, одурманенные ильором, драконы неутомимы в любви.    

– Мне нужно, чтобы он говорил. 

– Через пару дней. Если выживет. Дай ему воды, мяса, трав для заживления. Держи поближе к камню, его магия поможет. – Он выпрямляется и пристально смотрит на меня. – Но сначала приказ.

– Какой? 

– «Покорность». – Эмчи произносит это слово так, будто выплевывал яд. – Без него дракон может напасть. Даже с ильором. 

Я киваю. 

– Что надо говорить?

Алисия

Тишина повисает между нами, густая и тяжелая, как воздух перед грозой. Эмчи изучает меня с каким-то странным интересом. Лазурный рядом с ним едва дышит, но я чувствую – он слушает. Слушает так внимательно, будто от этих следующих слов зависит не только его свобода, но и что-то большее.

– «Во имя Крылатой Богини я твое небо, ты мое пламя, – диктует эмчи монотонно, словно заученную молитву. – Желание мое – твой закон. Не поднимай когтей против человека. Не причиняй вреда роду людскому. Отныне и навеки живи по моей воле и умри по моему слову».

Я повторяю. Но далеко не все.

– «…Не поднимай когтей против невинного. Не причиняй вреда тем, кого я назову другом…» – произношу я, меняя слова. – «Отныне и навеки живи по моей воле и… не умирай без моего слова».

Ильор на моей шее становится тяжелым и излучает синеву, которая окрашивает тени клетки, закрепляя приказ. Эмчи замирает. А затем медленно улыбается. 

– Ох уж эти северяне… – бормочет он, мотая большой головой. – Ладно. Твой дракон – твои правила.

Забрав оплату, он складывает свои мешочки с травами, а два из них протягивает мне вместе с запиской, где корявым почерком выведены пропорции для лекарств. В соседней клетке слышится звук, похожий на скулеж раненой собаки, но эмчи не обращает на него внимания. Алому дракону совсем плохо. Он начинает метаться в лихорадке, пока второй, чуть мельче, пытается его успокоить короткими рыками.

– Можешь их осмотреть? – прошу я, прежде чем обдумываю свои слова.

На мгновение я будто снова становлюсь пятилетней малышкой, застывшей в дверях казармы. Смотрю, как женщина с алыми волосами бьется в конвульсиях. Пена с розовыми прожилками крови пузырится на ее губах. Пальцы со сломанными ногтями раздирают кожу на лбу, будто выкапывая там кровавую яму. Я помню ее хрипы, сквозь которые она пытается что-то сказать. Помню собственный вопль, застрявший в горле, когда ее тело дергается в последний раз. Помню сильные руки, которые хватают меня сзади и оттаскивают от двери. Но я не хочу это помнить. И не хочу это видеть.

Эмчи поворачивает голову. Его вертикальные зрачки оценивающе сужаются, словно хотят разглядеть все секреты, которые я скрываю.

– А ты заплатишь?

– Сколько?

Я снова тянусь за деньгами, но эмчи лишь хрипло смеется.

– Оставь свое серебро для других игрушек. Этих я лечить не стану.

– Почему?

– Потому что это милосердие. Они заслужили покой. – Лицо эмчи искажается в кривой усмешке. – Ты еще не заходила в верхний саир, да? Скоро поймешь.

Он неожиданно достает монеты, которые я успела ему отдать за осмотр Лазурного, убирает в карман пять сайров и остальные бросает мне под ноги. Серебро звякает о камень.

– На лекарства. Хочешь мучить умирающих – твоя воля.

– Если это милосердие, то почему ты их не убьешь? – спрашиваю я, и эмчи скрипит зубами. – Крылатая Богиня не любит пачкать руки, предпочитая откупаться серебром?

Я даже не успеваю заметить его рывок. Жесткие пальцы впиваются в подбородок, заставляя смотреть в глаза, где плавится какая-то древняя ярость.

– Думаешь, ты лучше других? – шипит он мне в лицо. – Ты купила дракона, как покупают нож. Но запомни: снимешь кулон – и первым, что перережет этот нож, будет твое горло.

Он отпускает так резко, что я едва сохраняю равновесие. И уходит, ни разу не обернувшись ни на меня, ни на Алых драконов, ставших причиной нашей стычки.

Глаза Лазурного, наблюдавшего за нами, напоминают тлеющий уголь. Он все еще лежит неподвижно, но когти впиваются в каменный пол, оставляя белые царапины. И внезапно я понимаю, что дракон ненавидит меня вовсе не за цепи.

Он не может простить, что я украла его смерть.  

***

Кайдон

Ее пальцы как раскаленные иглы. Каждое прикосновение прожигает кожу, но не болью, а чем-то похуже.   

Надеждой.

Я ненавижу это слово – «союзник». От него пахнет дождливым утром, когда последний, кто называл себя так, надел на меня ошейник. Ненавижу, как ее голос дрожит на последнем слоге, будто она и сама не верит в мерзкую, но такую сладкую ложь. Но больше всего ненавижу свое тело, которое отзывается на нежданную ласку. Чешуя на загривке непроизвольно приподнимается, обнажая уязвимую кожу – древний инстинкт драконов, взывающий к доверию, которое уже убито.

Эмчи пахнет смертью. Не той, что приходит быстро – с когтями и клыками. А той, что годами гложет душу, превращая драконов в покорных тварей. Его пальцы щупают мои ребра с отвратительной нежностью знахаря, который уже решил, что пациент не выживет.

– Три ребра сломаны. Серьезная рана на груди. Крыло вывихнуто. Обезвоживание. Истощение, – бормочет он, и я читаю на его лице вопрос: «Интересно, как ты еще дышишь?..»

– Он сможет обернуться? – спрашивает северянка. 

Мое сердце пропускает удар. Я уже давно отказался от человеческого облика, не желая иметь ничего общего с чудовищами, которые называют себя людьми. Но если она прикажет... 

Эмчи смеется. Звук, будто скребут по камню. 

– Для постельных утех он пока не годен, – бросает знахарь, и впервые за свою жизнь я жажду убить не человека, а именно его. 

Но потом... 

Потом я слышу ее слова: 

– Мне нужно, чтобы он говорил.

Не «хочу». Не «приказываю». «Нужно». В этом слове кроется что-то, от чего мой ильор – проклятый, разбитый, но все еще мой – пульсирует в такт ее голосу.

Кто ты, женщина с глазами зимнего неба? И почему твоя нужда пахнет кровью и старыми клятвами?

Алисия

Комната, которую саир-баши гордо именует «банными покоями», оказывается тесной, но чистой. В центре – низкая каменная плита, нагретая до едва терпимого жара. От стоящего на ней огромного медного чана густыми клубами поднимается пар и оседает на стенах, покрытых узорчатой мозаикой. Вода в нем – почти кипяток. Южане, видимо, считают, что грязь смывается только огнем.

Я с наслаждением сбрасываю с себя пропыленное платье и распускаю волосы: золотистые пряди, чуть отливающие рыжиной у корней, рассыпаются по обнаженным плечам. Придирчиво смотрю в мутное зеркало возле скамьи, на которой лежит стопка хлопковых полотенец. Еще день-два дня – и краску придется обновлять. Надо быть осторожнее.

Первый шаг в обжигающую воду заставляет меня резко втянуть воздух. Пальцы ног рефлекторно поджимаются, когда горячая волна обхватывает щиколотки, бедра, касается низа живота. Задерживаю дыхание и погружаюсь в чан с головой. А когда выныриваю, грудь мгновенно покрывается мурашками, соски напрягаются от контраста температур. Воздух окутывает тело долгожданной прохладой.

Я зачерпываю пригоршню воды и провожу ладонями по лицу, смывая с себя следы усталости, долгой дороги и знойной пустыни. Пальцы скользят по шее, натыкаются на ильор. Кристалл в серебряной оправе слегка пульсирует, отзываясь на прикосновение. Подношу его к глазам, обхватив большим и указательным пальцами. Красивый. И теплый на ощупь, как живой. Он переливается в свете висящей под потолком масляной лампы, отбрасывая голубые блики. У самого края замечаю тонкую трещину – о ней говорил эмчи. Непроизвольно поглаживаю царапину. Надо же, с виду как обычный топаз, а стоит дороже боевого скакуна и держит на привязи целого дракона. Что если горячая вода ему навредит? Снять?.. Нет, даже здесь, в относительной безопасности, это было бы глупостью. Разжимаю пальцы, и кулон ложится на грудь, устроившись во влажной ложбинке.

Откидываю голову назад и прикрываю глаза. Но тут же их распахиваю, когда слышу за дверью едва уловимый шорох.

– Кто здесь?!

Я резко встаю, и вода с громким всплеском выкатывает за край чана. Рука хватается за ильор в каком-то безотчетном защитном жесте.

Дверь приоткрывается без стука, впуская струю прохладного воздуха. На пороге стоит юноша лет восемнадцати – стройный, с кожей цвета темного меда и янтарными глазами. Свободные штаны низко сидят на бедрах, открывая вид на рельефный живот. В руках он держит таз с маслами и морской губкой.

– Хозяин велел помочь госпоже омыться, – произносит он.

Его голос, мягкий и бархатистый, приятен для слуха. Я окидываю слугу оценивающим взглядом – хорошо сложен, ухожен, явно не простой податель воды. Скорее, мальчик для особых услуг, оправдывающих цену за комнаты.

– Разве кто-то просил о помощи? – бросаю я и, повернувшись к нему спиной, снова окунаюсь в воду.

Позади слышатся тихие шаги и звяканье таза о плитку пола.

– В Медном саире благородным гостям не нужно просить, – отвечает юноша и осторожно, будто спрашивая разрешения, касается моих плеч. – Мы предугадываем желания.

– Мои желания тебе не по зубам, мальчик.

Его пальцы скользят по моей коже, разминая застывшие мышцы, смывая пыль и пот. Горячая вода льется сверху, стекает по позвоночнику, а он следует за ней ладонями – вниз, к пояснице, едва не выходя за рамки дозволенного. Умелые движения помогают расслабиться и погрузиться в приятную истому.

– Ты ведь дракон? – произношу я, не оборачиваясь.

– Был, госпожа.

– Не бывает бывших драконов. – Делаю паузу, но так и не дожидаюсь ответа. – Почему без ошейника?

– Ошейники для тех, кто сопротивляется. – Его теплое дыхание щекочет мой затылок. – Хозяин не любит их вид. Но если госпоже по вкусу…

– Нет, я просто спросила, – обрываю невысказанное предложение. – В Гальфорсе удавки не в ходу. Драконам ставят клейма со знаком владельца.

Из глубин памяти выныривает хрупкое плечо с черной отметиной летящего ястреба. В окружении алых волос, спадающих на руки, птица кажется кровоточащим клеймом на фоне молочной бледности кожи.

– Я никогда не был в северном крае, госпожа, – говорит юный дракон, не прекращая работы. – Слышал, там даже солнце носит ледяную корону. А ночи так холодны, что не замерзнуть помогает лишь страсть горных дев, способная растопить снег.

Он продолжает втирать в мое тело ароматную пену, обходя чан. Теперь вижу его лицо: высокие скулы, придающие лицу хищную угловатость, и чуть раскосые глаза, которые при повороте головы ловят свет масляной лампы... И тогда становятся видны вертикальные зрачки, тонкие, как лезвия. Они расширяются, стоит ему заметить мой взгляд, но тут же прячутся за тяжелыми веками.

– Как тебя зовут?

– Сихайр, госпожа.

– А по-настоящему?

Он снова умолкает. Широкие ладони опускаются ниже, к моим бедрам. Я ловлю его пальцы прежде, чем они успевают коснуться внутренней стороны. Требовательно смотрю прямо в глаза.

– Я не помню имени, данного при рождении, – признается дракон. – Меня взяли в плен в начале войны, рос я среди людей и воспитывался тоже ими. Хозяин назвал меня Сихайром, сказав, что я напоминаю ему полумесяц, которому никогда не суждено стать полной луной. Он приютил меня в саире и всегда был добр… когда я этого заслуживал.

Внимательно оглядываю юношу с головы до ног. Он не кажется озлобленным или сломленным рабскими узами – обычный слуга, вполне довольный своим положением. Интересно, много ли таких, как он? Смирившихся?

– Твой ильор тоже забрали?

– Да, как только люди научились делать из них амулеты.

– И что чувствует дракон, лишенный Ока? – Мне действительно любопытно, и я подаюсь вперед, отчего вода в чане поднимается легкой волной. – Это больно?

– Вовсе нет, даже наоборот. – Сихайр улыбается и осторожно проводит пальцем по моей ключице, не касаясь голубого кристалла. – С ильором ты в вечном поиске, сомнениях и тревогах. Он все время куда-то тянет, кого-то зовет. А без него… спокойно.

– И ты не скучаешь?

– Что толку скучать? Без камня проще. Ни зова, ни сомнений.

– Удобно, – признаю я его правоту.

И правда проще. Возможно, будь у меня свой ильор, я бы тоже его отдала, чтобы не терзать душу смятением и успокоить кровоточащее сердце. Но человеческая природа не знает таких милостей. Люди должны тащить свое прошлое на плечах, пока оно не вобьет их в землю, как гвоздь.

– Я могу быть удобным во всем госпожа, – говорит Сихайр, почти касаясь губами моего уха.

Его дыхание становится прерывистым, а ладонь уверенно ложится на талию и скользит по распаренной коже. Чувствую, как его тело напрягается – горячее, почти обжигающее. Опускаю глаза и замечаю, как тонкая ткань шаровар натянулась от его возбуждения, выдавая то, что прячется под маской услужливости. 

– Передай саир-баши: я не покупаю то, что предлагают всем желающим.

Сихайр замирает. Его янтарные глаза темнеют, а губы приоткрываются – влажные, чувственные. Гладкая кожа блестит от пара, и я вижу, как напрягаются мышцы, когда он делает шаг назад. 

– Госпожа недовольна? – Его голос звучит низко, почти хрипло. Он чуть поворачивается, демонстрируя узкие бедра и плоский живот с каплями воды, стекающими вниз, к тому месту, где его тело не скрывает желания. – Я могу быть... изобретательнее.   

– Можешь быть тише, – отрезаю я и протягиваю руку за полотенцем. – Подай и выйди. И вели приготовить ужин, я голодна. 

Дракон склоняет голову, безропотно выполняя приказ. Шаровары все еще выдают его состояние, но в движениях только покорность. Дверь закрывается почти бесшумно.

Вода потихоньку остывает, но ильор на моей груди, напротив, становится горячее. Сжимаю его в ладони, представляя, как Лазурный в подвале, закованный в цепи, чувствует каждый мой вздох. 

«Без него спокойно», – сказал Сихайр.

Тогда почему в голубом кристалле под пальцами я чувствую такую ярость?

Алисия

Верхний саир – место, где люди могут перевести дух после изматывающей дороги, набить живот сытной едой и выспаться на добротных перинах. Он ничем не отличается от обычного постоялого двора… если не вспоминать, что прямо под ногами, в каменных подземельях, томятся закованные в цепи драконы.

Я спускаюсь в общую комнату нехотя – больше из чувства голода, чем из любопытства. Дымчатый аромат мяты смешивается здесь с тяжелыми запахами жареной баранины и дешевых духов. Лампы, подвешенные к потолочным балкам, неярко освещают украшенные выцветшими коврами стены и лица других гостей.

На низкой кушетке, утопающей в подушках, разлеглась девица в шелковых шароварах и коротком прозрачном халатике. Спиной она прижалась к коренастому мужчине с ожогами на руках, а ноги закинула на колени мрачного юноши, держащего кубок. Толчок ступни – и вино расплывается алым пятном по его штанам.

– Эй! – зло шипит юноша, но девица лишь запрокидывает голову и хохочет.

– Не кипятись, сосунок, – усмехается мужчина позади нее. – Вино дешевле, чем девка, которая его пролила.

Сквозь пьяное веселье слышится монотонный бубнеж. В темном углу слепой монах, с пустыми провалами вместо глаз, перебирает четки и шепчет молитвы. Странное занятие для подобного заведения и компании.

– Прекрасная аллая! – Саир-баши выходит мне навстречу и кланяется, приложив ладони к груди. Его маленькие глаза следят за каждым моим движением. – Надеюсь, воды купальни освежили твои мысли и… тело?

– Вода была. Остальное – мои заботы, – отвечаю я и киваю в сторону монаха. – Что храмовник забыл в саире? Неужели надеется спасти здесь чью-то душу?

Хозяин постоялого двора натянуто смеется, но его взгляд, выцепивший из тени фигуру в сером балахоне, полон невысказанного недовольства.

– Пришел три дня назад, а чего пришел – один Сиптар знает, – жалуется он, понизив голос. – Пристроился как паршивый пес – ни слова, ни монеты, только воду хлебает.

– Отчего ж не выгонишь?

– Гнать такого – все равно что плевать против ветра. Только бурю накличешь.

Монах, будто услышав наш разговор, поворачивает голову. Пустые глазницы на иссохшем лице, похожие на темные провалы, пригвождают к полу. Сжимаю ильор в ладони, пряча его от странного, слепого внимания.

– Любопытный камешек, – доносится слева звучный голос, на который я оборачиваюсь.

На меня, точнее, на мою руку смотрит дородный мужчина за столиком из черного дерева. Его седая борода, перехваченная медными кольцами, лежит на груди наподобие дорогого шарфа. Шею и запястья покрывают десятки украшений. Разноцветные кристаллы, нанизанные на цепочки, слабо мерцают в полумраке, словно умирающие светлячки. Разнообразие их форм и оттенков поражает воображение.

– Мои маленькие безделушки понравились северной розе? – Острый взгляд хинзарца поднимается с ильора на мое лицо. – У каждой из них своя история. Хочешь послушать?

– Оставь мою гостью, старый грешник. Твои россказни способны испортить аппетит даже голодной гиене, – осаживает его саир-баши. – Не обращай внимания, аллая. Это Габор-сказитель, он обожает травить байки о драконах, за что и получил свое прозвище. Прикажешь подать мяса? Или, может, желаешь свежих лепешек, вяленых овощей, гранатового вина…

– Мяса, – говорю я и, подойдя к столику, опускаюсь на резной табурет напротив Габора.– И баек о драконах.

Хозяин саира дважды хлопает в ладоши и кричит что-то на гортанном южном наречии. Так никого и не дозвавшись, он шипит проклятья и скрывается в соседней комнате за кисейными занавесями. Проводив его насмешливым взглядом, Габор без спроса наливает мне чай в чистую пиалу из тех, что пирамидкой сложены на столе. Жидкость, темная, как деготь, пахнет полынью и вяжет язык.

– Этот, – Габор нежно поглаживает фиолетовый кристалл на своей шее, – снят с Черной Песни. Великолепная самка, почти тридцать сакшей в размахе крыльев. Она сожгла три деревни, прежде чем ее смогли отловить. Двое суток двадцать человек держали ее, пока кузнец укреплял оковы. Когда вынимали ильор, она кричала так, что у троих охотников лопнули барабанные перепонки.

– Ее убили? – спрашиваю я, делая глоток чая.

Горячая жидкость обжигает язык, но я не подаю виду. Габор заливается смехом.

– Сама сдохла через три года! Ее агония была яркой, до сих пор помню жар драконьего камня. У меня от него остался шрам на груди, но я не снял ильор, нет… Был с моей красавицей до самого конца. – Габор воодушевленно облизывает губы, затем касается соседнего, зеленоватого осколка и продолжает рассказ: – Этот малыш принадлежал Молодому Вихрю. Глупый дракончик думал, что сможет улететь. Стрела в крыло – и готово! Новый экспонат для моей коллекции! Правда, пришлось отрубить ему лапу, когда он пытался вернуть кристалл. Но это мелочи.

Служанка ставит передо мной глиняное блюдо. Аромат жареной баранины мгновенно бьет в нос и заполняет рот слюной. Пальцами, как принято в Хинзаре, я беру мясо, покрытое золотистой корочкой, и отрываю кусок, с которого капает прозрачный сок. Ем, не обращая внимания на стон шлюхи, которую мужчина с обожженными руками подминает под себя. Пальцы, покрытые шрамами, мнут ее грудь сквозь тонкую ткань. Девка извивается и вскрикивает, когда он прикусывает ее плечо. Юноша подле них залпом допивает вино и подливает себе из кувшина.

– Скоро мою коллекцию пополнят еще двое, – хвастается Габор и вытягивает перед собой цепочку с парой кроваво-красных камней. – Самец и самка. Когда охотники поймали девочку, второй сам вошел в клетку. Добровольно!

Габор щелкает языком и восхищенно покачивает головой. Красные кристаллы в его руках, в отличие от остальных, не тлеют отголосками прежней жизни, а пылают, как снятые с неба звезды. Я перестаю жевать. Вспоминаю Алых драконов из загона, их переплетенные шеи, хрипы, полные боли. И эмчи, который отказался их лечить. Сколько они уже мучаются в руках этого человека?

– Прекрасны, правда? Пара, выбранная ильором, – большая редкость. Но твой камень… – Взгляд Габора скользит по моей шее. – Твой – истинное сокровище!

За спиной раздается приглушенный смех – влажный, похабный, перемежающийся с хриплым шепотом мужчины и шуршанием одежды. Я слышу, как падает подушка и жалобно скрипит кушетка. А слепой старик начинает громче бубнить слова молитвы, звеня деревянными четками.

– Продай мне своего Лазурного, – внезапно просит Габор с жадным блеском в глазах. – Я дам... пятьдесят золотых! Он все равно умрет, но с моей помощью его смерть станет произведением искусства!

Алисия

«Продай мне своего Лазурного…» – эхом разносится в голове. Слова впиваются в сознание и бегут по позвоночнику неприятным холодком.

Звуки вокруг обретают неестественную четкость. Крик ночной птицы за окном. Хлюпающие поцелуи за спиной. Сухой перестук четок в углу. Вино, льющееся в кубок. Я медленно жую, прислушиваясь к этому хаосу, и ловлю на себе взгляд Габора-сказителя. Глаза старика блестят не хуже, чем ильоры на его шее.

– Чем же так ценен мой дракон? – спрашиваю я с равнодушным притворством, отламывая кусок мяса. На нежно-розовых волокнах проступает кровяной сок.

– Он уникален! Такие ильоры принадлежали жрецам. О да! Жрецы… – Пальцы Габора дрожат, когда он касается своих кристаллов. – Хранители знаний, тайн и Ока Крылатой Богини. Говорят, когда ее дети-драконы умирают, из Ока текут кровавые слезы. Если это так, моим именем должно быть названо целое море!

– Большего враля, чем ты, Габор, я за всю жизнь не встречал! – фыркает мужчина с кушетки, пока шлюха оглаживает его мускулистые плечи, спускаясь все ниже и ниже. – Ильор богини – это надо такое выдумать! Твои драконы только в твоей голове и живут!

Габор медленно поворачивает голову, словно змея, выбирающая момент для удара. Его пальцы, только что ласково перебирающие кристаллы, замирают в воздухе. 

– Ох, Рамир… – протягивает он, будто смакует яд. – Молчал бы ты о драконах. Твои бедолаги годятся лишь таскать камни, как вьючные ослы. Да и то, если их плетью подогреть. 

Юноша, пьющий вино, хрипло смеется, но тут же замолкает, получив от Рамира увесистый подзатыльник.

– Мои «ослы», – Рамир плюет на пол, – могут раздавить твою жалкую лавчонку вместе с тобой. Тридцать вирр камня за день – попробуй, повтори! 

– Камня? – Габор притворно удивляется. – А я-то думал, ты везешь дерьмо для новых храмов. 

Монах в углу продолжает читать молебен и перебирать четки. Их ритмичный стук заглушает визг шлюхи, которую Рамир сбрасывает с себя, вскакивая на ноги. Обожженные руки сжимаются в кулаки, и шрамы становятся похожи на корни мертвого дерева.

– Ты хоть раз видел здорового дракона ближе, чем на картинке? Мои звери – настоящие титаны! Не то что твои полудохлые ящеры! 

Габор ухмыляется в седую бороду. Пока он увлечен перепалкой, я незаметно прячу свой ильор за пазуху и продолжаю есть.

– Видел ли я... – Он прикладывает руку к груди, будто ранен в самое сердце. – Дорогой Рамир, я держал в руках сердца таких «титанов». Они трепетали, как пойманные птички. 

В углу монах внезапно глубже уходит в тень, его четки звенят чуть громче. 

– Хватит нести чушь! – Крик Рамира похож на рычание дикого зверя. – Твои сказки достали всех!

В ярости он вырывает кубок у юноши и кидает его в Габора. Тот ловко уклоняется, и сосуд со звоном врезается в стену, обдавая всех брызгами дешевого вина. Юноша, лишенный выпивки, разражается грязной бранью. Шлюха пытается отползти к выходу, но Рамир хватает ее за волосы и швыряет на место.

– Вот и все, на что ты способен, – насмешливо говорит Габор, вытирая капли с лица. – Бросать посуду, как сварливая жена. 

Несколько капель попали мне на рукав. Я касаюсь винной кляксы, растекшейся алой дорожкой на светлой ткани. Слизываю кислое пойло с пальцев и бросаю через плечо:

– Ты испачкал мой наряд, хинзарец. Купишь мне новое платье.

– Платье? – щерится он, пробегая по мне липким взглядом. – Я тебе в него кончу, дикарка. И будешь ходить в моих пятнах, пока не отработаешь новое.

Я встаю и медленно поворачиваюсь к нему. А затем – рывок! Мой кинжал, спрятанный в складках ткани, оказывается у него под горлом быстрее, чем кто-то успевает моргнуть. Лезвие слегка царапает кожу – тонкая красная ниточка проявляется на смуглой шее и стекает за воротник.

– Еще одно слово – и я выстираю платье в твоей крови, – шепчу я в лицо застывшему в страхе южанину. – Купишь новое. К полудню. Мне нравится синий цвет.

Больше не стучат четки. Не льется вино. Не слышно женских стонов и влажных причмокиваний. Но эта тишина давит на уши похлеще царившего здесь раздражающего гула, пока ее не разрывает топот ног. 

– Аллая! Благородная аллая! – Саир-баши выскакивает из-за занавеса, размахивая руками, будто отгоняя невидимых мух. Его лицо покрыто испариной. – Не гневись, не гневись! Этот пес не стоит твоего гнева! 

Я медленно убираю кинжал, чувствуя, как взгляд Рамира настороженно следит за моими движениями. Лезвие скользит обратно в набедренные ножны. Подол шелестит, пряча оружие от чужих глаз. 

– Лекарственные травы, – требую я, не глядя на хозяина. – Для дракона. 

– Сейчас, сейчас! Я дам тебе слуг, лучшие мази, все, что…

– Я сама. 

– Но, аллая, внизу темно, грязно и… 

Я поворачиваю голову. Совсем немного. Но саир-баши сразу замолкает, будто и к его горлу приставили нож. 

–  Конечно. Сейчас принесу. 

***

Кайдон

Холод.

Каменный пол высасывает тепло, а цепи на шее и лапах – последние остатки сил.   Но настоящая боль не здесь. Она в пустоте, что разъедает грудь, в воспоминаниях, что жгут сильнее любого огня.

«Пап, смотри!»

Голос сына звенит, как весенний ручей. Солнечные лучи танцуют на его темных волосах, когда он лежит рядом, уставившись в небо. Его маленький палец указывает на облако. Вокруг пахнет медом и солнцем. 

«Это же дракон! Видишь – крылья, хвост?»

Я щурюсь, разглядывая облако. 

«Похоже на старую козу».

«Ты всегда так! – Он фыркает и бросает в меня горстью одуванчиков. – Вот вырасту и стану больше тебя! Буду летать выше всех, даже выше этого облака!»

Его голос дрожит от восторга. Я протягиваю руку, чтобы пригладить непослушную прядь волос… И касаюсь ржавой цепи. Образ рассыпается, как песок сквозь пальцы. Трава превращается в гнилую солому, солнце – в тусклый факел на стене.

Я снова в клетке.

Один.

Где-то в груди ноет пустота – страшнее всех ран. Я закрываю глаза, пытаясь вернуть тот миг, но остаются лишь обрывки: детский смех, тепло маленькой руки в моей ладони, запах полевых цветов... Нет, не цветов… Снега, ели и крови…

Я поднимаю веки – тяжелые, будто залитые свинцом. Передо мной северянка. Снова. Она пинком отшвыривает связку ключей, и те звякают, ударяясь о стену. Без тени страха заходит в клетку и останавливается в полушаге. 

Что ей нужно?

Я пытаюсь рыкнуть, но из горла вырывается только хрип. Мне бы немного сил, самую каплю, и я смогу сорвать ильор с ее тонкой шеи. Но сил нет. Нет даже ярости, которая поддерживала все эти годы. Вместо них лишь усталость.

И все-таки… Если бы я мог забрать... И убить…

От последней мысли боль пронзает меня, как раскаленный клинок. Она разливается по жилам, не позволяя пошевелиться. Тело не слушается.

– Можешь ненавидеть меня сколько влезет, – вдруг говорит она и опускается рядом. – Но я не дам тебе умереть. Ты мне нужен.

Неожиданно она прижимается к моему боку, будто я не дракон, а старая печь. Ее руки ложатся на мои раны и что-то осторожно в них втирают. Тепло просачивается сквозь чешую. 

«Пап, когда я вырасту… давай полетим к облакам вместе?»

Голос сына звучит все тише и тише, пока не исчезает далеким эхом. Вместо него я слышу легкое дыхание и биение человеческого сердца.

И впервые за долгие годы боль отступает.