Дракон в ожидании

Зима в Милфорд-он-Си приходит всегда неожиданно. Ещё вчера море лениво лизало гальку, чайки дрались за объедки в порту, а старики грели кости на скамейках у таверны «Якорь». А сегодня ветер переменился, он пришел с севера, с Ледяных островов, принеся с собой соль и стужу.

Элизабет Эштон стояла у окна своего коттеджа и смотрела, как первые снежинки падают на подоконник и тут же тают, превращаясь в капли, похожие на слезы.

Дрейк-коттедж не был её домом. Он никогда им не был. Просто три комнаты с низкими потолками, скрипучими половицами и плесенью в углу кладовой. Съемное жилье, которое Филипп снял на скорую руку, когда они поженились. «На время, дорогая, – сказал он тогда, целуя её в лоб. – Пока я получу повышение в епархии. Тогда мы переедем в Лондон, и ты будешь бывать на приемах у епископа».

Она не бывала на приемах у епископа.

Филипп уехал в Лондон три месяца назад. «Всего на пару недель», – сказал он, укладывая саквояж. Она стояла на пороге, кутаясь в старую шаль (ту самую, что осталась от матери), и махала ему рукой, пока его фигура не скрылась за поворотом дороги к большой почтовой карете.

Он обещал писать.

Он не написал ни разу.

Ветер ударил в оконную раму, и стекло жалобно задребезжало. Лиззи вздрогнула и плотнее запахнула шаль. Следовало бы подложить тряпку в щель (оттуда дуло немилосердно), но сил не было. С утра кружилась голова, а после полудня Лиззи вывернуло наизнанку прямо у крыльца, к счастью, никто не видел.

Она не была глупой девочкой, хотя ей всего двадцать три. Она знала, что это значит. Знала ещё две недели назад, когда не пришло очередное женское недомогание. Знала, но боялась признаться даже себе.

Сегодня пришлось признаться.

Утром она ходила к старому доктору Барнсу. Тот щупал её пульс, качал головой, задавал неловкие вопросы, от которых Лиззи краснела до корней волос, а потом сказал:

– Поздравляю вас, миссис Эштон. Вы ждете ребенка. Где-то середина третьего месяца, если я не ошибаюсь.

Она заплатила ему шесть пенсов из последних денег, поблагодарила и вышла на улицу. Там, на скамейке у аптеки, просидела битый час, глядя в одну точку и не видя ничего.

Ребенок.

Его ребенок.

Филиппа, который исчез.

Она не верила, что он мертв. Не могла поверить. Филипп был слабым, да. Бесхарактерным, зависимым от мнения матери, неспособным принять решение без долгих колебаний. Но он не был злым. Он любил её, насколько вообще мог любить человек, который больше всего на свете боялся, что о нем подумают другие.

Генриетта Эштон, его мать, не любила невестку с самого первого дня. «Из обедневших дворян, – поджимала она губы, оглядывая скромное приданое Лиззи. – Без связей, без денег. Филипп, ты мог бы найти партию получше».

Филипп не нашел. Он вообще ничего не находил без подсказки матери.

А теперь Лиззи осталась одна. В коттедже, за который нечем платить. С пустой кладовой, с прохудившимися ботинками и с ребенком под сердцем.

В дверь активно стучали.

– Миссис Эштон! Вы дома? Это я, миссис Хадсон. Откройте, ради бога, я пирог принесла!

Лиззи выдохнула, провела ладонями по лицу, разглаживая гримасу отчаяния, и пошла открывать.

– Здравствуйте, Мэгги, – сказала она, впуская соседку в прихожую. – Пирог? Вы меня балуете.

Миссис Хадсон была вдовой пекаря, круглой, румяной и шумной. Она ворвалась в дом, как штормовой ветер, неся с собой запах сдобы и житейскую мудрость.

– Балую я, как же! – фыркнула она, ставя на стол глиняную миску, накрытую чистой салфеткой. – Ты на себя посмотри: кожа да кости, одни глаза остались. Я вчера вечером видела, как ты в лавку мясника заходила и вышла с пустыми руками. Опять кости варила?

– У меня есть немного бараньих обрезков, – слабо возразила Лиззи. – Я суп сварила.

– Сварила она! – Миссис Хадсон всплеснула руками. – Садись, ешь давай. Пирог с почками, горячий ещё. И молока я принесла, вон кувшин. Не смей отказываться, я всё равно обратно не понесу.

Лиззи села. Глаза защипало от внезапных слез. От запаха домашней еды, от грубой заботы, оттого что кто-то вообще заметил, жива она или нет.

Она отломила кусочек пирога, прожевала. Потом ещё. И ещё. Миссис Хадсон сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на неё с такой жалостью, что Лиззи пришлось опустить глаза.

– Ты бы хоть свечей купила, – проворчала соседка. – Сидишь в темноте, глаза испортишь.

– У меня есть одна свеча. Я экономлю.

– На чёрный день экономят. А у тебя что, не чёрный день? Уголь где?

– Кончился.

– А дрова?

– Сырые. Я их в сарае сушу, но они не горят как следует.

Миссис Хадсон тяжело вздохнула. Помолчала, глядя в окно на падающий снег. Потом перевела взгляд на Лиззи, на её все ещё плоский живот (пока плоский, подумала Лиззи с ужасом), и сказала:

– Ты бы написала своей тётке. В Корнуолл.

– Написала. Две недели назад. Ответа нет.

– А родственники Филиппа?

Лиззи горько усмехнулась.

– Миссис Эштон-старшая считает, что я охотница за приданым. Что я женила её сына на себе обманом. Она рада, что он исчез, и теперь может делать вид, что никакой невестки и не было.

– Дура старая, – беззлобно сказала миссис Хадсон. – Прости господи. А ты сама-то, как ты? Держишься?

– Держусь, – ответила Лиззи, и это была почти правда. – А что мне ещё остается?

– То-то и оно. – Миссис Хадсон поднялась, одернула передник. – Ладно, пойду я. А ты дверь запирай покрепче. Утром забегу, проверю, как ты.

Она ушла так же стремительно, как появилась. Лиззи осталась одна в полутемной кухне, перед недоеденным пирогом.

Она положила ладонь на живот.

Там, глубоко внутри уже росла новая жизнь. Сейчас ещё ничего не чувствовалось, никакого движения, никакого толчка. Только тишина и ожидание.

– Я справлюсь, – прошептала Лиззи в пустоту. – Слышишь? Я справлюсь. Мы справимся.

За окном кружился снег, и ветер выл в печной трубе. Но впервые за долгие недели Лиззи съела горячий ужин и заснула не с пустым желудком.

Она не знала, что завтрашний день перевернет всю её жизнь.

Она не знала, что в Милфорд уже входит корабль с серебряными парусами.

И что на борту этого корабля – её судьба.

Вот мы и познакомились с главной героиней. Как думаете, она будет справляться с трудностями?