Драконьи булочки

– Да что ж это делается? Благородную даму да по лицу, как какого извозчика!

Следующий удар отбросил причитающую домовичку в сторону, и маленькая домашняя помощница расплакалась. Кевин снова замахнулся на меня – прижимая к лицу носовой платок, я отступила так, чтобы между нами был диван гостиной.

Тот самый, на котором несколько минут назад Кевин лежал с какой-то растрепанной блондинкой в самой что ни на есть откровенной позиции. Когда я вошла, он как раз решил поставить блондинку по-собачьи, в свою излюбленную позу.

От стыда и горя мне хотелось кричать.

Все это время я, глупая, думала, что у нас счастливая семейная жизнь. Что мы искренне любим и уважаем друг друга.

И теперь все это смыло грязной водой измены, которую пока еще муж выплеснул мне в лицо.

Кевин никогда меня не бил. И вот ударил по лицу и по душе.

– Вот как ты, оказывается, навещаешь больную матушку! – бросила я, и Кевин даже зашипел от злости. – А я еще думаю, что она слишком часто начала болеть!

Госпожа Дорнан, моя свекровь, спустилась со второго этажа на шум как раз в тот момент, когда Кевин меня ударил. Сейчас на лице свекрови, которая наблюдала за скандалом, не было ничего, кроме нескрываемого удовольствия.

Она была счастлива. Торжествовала.

Старая дрянь ненавидела меня просто за то, что я жила на свете. Хорошо сказала обо мне только однажды:

– А, она свалилась с лестницы и чуть не расшиблась? Хорошо!

Я была незавидной парой для ее обожаемого сыночка – моя свекровь считала, что Кевин должен жениться как минимум на принцессе. Кроме титула, у меня был только маленький домик в деревне, да пекарня со скудным доходом. Но Кевину хотелось стать не просто солидным деловым человеком, но еще и лордом – а свадьба на бесприданнице была отличным выходом. Принцессы-то на него не даже не оборачивались.

Он считал, что вытащил меня из грязи – и думал, что по этой причине я буду молчать и терпеть все, что он только захочет.

– Не тебе решать, куда он ездит! – прошипела свекровь. Блондинка, прикрывая пышные телеса покрывалом, отбежала в сторону – встала у лестницы, испуганно переводя взгляд с Кевина на меня.

Даже в спальню ее не пригласили. Хорошо хоть не на коврике у двери пользовали.

– Мне, пока я его законная жена! – отрезала я. – Но это ненадолго. Подаю на развод, сегодня же!

Кевин и его мамаша расхохотались, словно мне удалась особо смешная шутка.

– Развод? – повторили они хором, и Кевин продолжал: – Опомнись, дура! На что ты жить будешь? Я все тебе купил, начиная с панталон!

– Как будто до этого я ходила голая и босая! – парировала я. Да, мягко говоря, до свадьбы я не была богачкой – но и нищенкой, которая благодарит за сухую корку, меня бы никто не назвал.

На какое-то мгновение в скандале возникла пауза. Я схватилась за голову, благодаря Небеса за то, что мы не успели завести детей. Сейчас я могу уйти. Просто уйти и не оглядываться. Выбросить из жизни три года нашего брака и забыть их, как страшный сон.

– Решила разводом пугать? – свекровь уперла руки в бока, став не благородной леди, а бойкой бабенкой, которая когда-то торговала рыбой и чудом умудрилась охомутать финансиста и подняться выше Мингамунского рынка. – За брак надо цепляться! Обеими руками! Тем более за такого, как Кевин!

– За какого “такого”? – устало спросила я. – За того, который шлюх даже до спальни не доводит?

Девица пискнула было, что она не шлюха, но я посмотрела так, что она мигом заткнулась. 

Нет, я не должна кричать о разводе – жене положено молча терпеть всю грязь, которую муж выльет ей на голову. В Минарском королевстве так принято: незамужняя девушка или разведенная женщина не считаются полноценным человеком. Нет, ты, конечно, можешь не выходить замуж или разводиться, никто не отнимает у тебя права на выбор – но будь готова к всеобщему презрению и осуждению. К поджатым губам соседок и закрытым дверям в порядочные дома. К исчезающе малой возможности устроиться на работу.

Я понимала, на что иду. Но знала: если сейчас я сделаю вид, что ничего не случилось, то дальше будет только хуже.

Кевин станет водить шлюх не в дом своей матери, а в наш. И будет бить меня еще сильнее, если я посмотрю на него не так.

Ну уж нет. Я это терпеть не собираюсь.

– У нас был деловой союз, Кевин, – устало сказала я. Сумела взять себя в руки, сжать душу в кулак и не плакать. – От меня ты получил титул, я от тебя – деньги. Брачные обеты – это официальный договор, и ты его нарушил. Как относятся к предателям в деловых кругах?

– Да кто ты такая, чтобы… – начала было свекровь, но я презрительно бросила:

– Вот именно. Я Джина Сорель, леди Макбрайд, подаю на развод и отзываю свой титул. Будешь снова господин Дорнан. Титул лорда ты утратил, когда залез на эту потаскуху.

Кевин все понял сразу – и рванул ко мне, чтобы новыми ударами выбить все мысли о разводе. Но споткнулся об упавшую домовичку, которая по-прежнему причитала на полу, растянулся на ковре, и я не стала тратить времени даром.

Вылетела из дома в ветер и метель, бросилась по дорожке к поджидающему экипажу. Свекровь – теперь уже надо называть ее бывшей – выбежала вслед за мной, но преследовать не стала: остановилась на ступеньках и заорала:

– Да ты с голоду сдохнешь без моего сына! Дрянь неблагодарная!

Я не ответила. Выбежала за ворота, почти прыгнула в экипаж и приказала:

– Вокзал Гатери, скорее!

И только потом, когда извозчик хлестнул лошадку, поняла, что у ноги жмется что-то мягкое.

***

Опустив глаза, я увидела домовичку, которую ударил Кевин – в черном платье с таким же черным передником, она была неразличима во тьме.

– Ты решила поехать со мной? – спросила я, стараясь говорить спокойно и ласково. Домовичка издала глубокий прерывистый вздох и откликнулась:

– Если вы возьмете меня, леди Макбрайд. Я буду вам верной помощницей, обещаю!

Я подхватила ее на руки, усадила на колени. Домовые и домовички похожи на изящных кукол – маленькие и аккуратные, они обладают домашней магией, которая помогает им хлопотать по хозяйству и в две руки делать то, что сделали бы трое слуг. На Макбрайдских пустошах люди живут скромно и небогато, все делают сами, лишь изредка нанимая прислугу, так что домовых я увидела только тогда, когда вышла замуж и приехала в столицу.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась я. Домовичка всхлипнула и ответила:

– Элли, леди Макбрайд. Элли из дома Черники.

– У меня небольшой домик в поселке Шин, Элли, – ответила я. – Для тебя там найдется место.

Раз уж я отправляюсь в родные края изгнанницей, разведенной женщиной, которой изменил муж, то лучше ехать не одной. На пустошах люди доброжелательны, мне не станут плевать в спину или показывать пальцем – но лучше все-таки иметь компанию. Просто так, на всякий случай.

– Хвала Небесам! – воскликнула Элли. – Я буду вам полезной, даю слово! Я все-все-все умею!

На вокзале я зашла в круглосуточное банковское отделение и подала запрос на раздел нашего общего с Кевином счета, на который три года назад ушло мое скромное приданое. На раздел и перевод ушла четверть часа и, получив выписки и банковские книжки, я вздохнула с облегчением.

Должно быть, Кевин решил, что я буду биться в истерике до утра – а потом приму его, склонив голову, как и полагается достойной жене. И он, конечно, не думает, что я не рыдаю, а действую.

Хотя, конечно, мне хотелось рыдать. Лечь где-нибудь, свернуться комочком и расплакаться, выплескивая всю боль, которая сейчас кипела во мне колдовским варевом.

Но я не могла себе этого позволить. Поэтому невероятным усилием воли сжала душу в кулак, улыбнулась банковскому клерку и спросила:

– У вас ведь можно подать заявление на расторжение брака?

Некоторые банковские отделения это разрешали, передавая бумаги сразу в суд, если у супружеской пары не было детей. Клерк вопросительно поднял бровь, потом усмехнулся так, словно удивлялся тому, насколько я дрянь, и положил передо мной лист бумаги.

– Заполните. И оплатите пошлину. Утром документы уйдут сразу в руки судье. Если заполните вот это заявление, то вас разведут даже без личного присутствия.

После того, как все закончилось, я вышла из банка, и мы с домовичкой побрели к вокзальным кассам. На наше счастье, поезд в сторону Макбрайдских пустошей уходил буквально через десять минут, а на Элли не надо было брать билет: домовых и домовичек считали видом багажа. Заплатив и получив билет, я со вздохом направилась в сторону нужной платформы.

Надо было все-таки заехать домой. Забрать хоть немного вещей, хоть смену белья, не говоря уж об украшениях. Но… впрочем, нет. Я все сделала правильно. Надо было думать о деньгах с семейного счета, которые Кевин обязательно увел бы куда-нибудь. На них я смогу приобрести все, что понадобится. Да и в домике на пустошах у меня остались вещи – платья, которые я носила до замужества. Будет, во что переодеться.

Я не была в родном доме уже три года. Вспомнились его стены из серого камня, острая крыша с рыжей черепицей, деревья маленького сада, которые по осени заметали все вокруг алыми листьями, а весной погружали дом в белые облака со сладким запахом. Сейчас зима – самое время варить глинтвейн, печь пироги и надеяться на лучшее.

Замуж я вышла весной. Весна это побег из дома, а осень и зима возвращение – так всегда было.

Вот и пришло время вернуться.

Когда мы с Элли поднялись в вагон и заняли место у окна, домовичка спросила:

– Что же вы будете делать, леди Макбрайд? Как жить?

На ее круглом личике с внимательными карими глазами отражалась искренняя тревога. Я ободряюще улыбнулась, стараясь не расплакаться, и ответила:

– В поселке Шин у меня есть дом. А еще – небольшая пекарня, весь поселок покупает там хлеб и выпечку. Мне есть, чем заниматься, Элли, и где брать деньги на жизнь. Я не нищенка.

Дому наверняка потребуется ремонт. За три года что-то обязательно пришло в негодность – так бывает во всех домах, которые покидают хозяева. Ну да ничего: я зажгу лампы, сварю крепкого кофе на маленькой кухне, а потом мы с Элли наведем порядок. И все обязательно будет хорошо. От предателя я избавилась, это самое главное.

– Ты будешь жить в моей детской, – продолжала я, и домовичка мечтательно вздохнула. Она и представить не могла, что когда-то у нее может появиться собственная комната. Обычно домовые живут в кладовых или погребах. – А я займу ту комнату, где раньше жили родители. В доме не слишком много места, зато очень уютно. Мы хорошо будем жить, Элли.

Поезд мягко качнулся и вокзал неспешно поплыл прочь. Элли прильнула ко мне, я обняла ее и, глядя, как уносится во тьму моя жизнь, все-таки заплакала.

Но слезы когда-нибудь иссякают, и надо браться за дело. А пока дел у меня не было, и я просто заснула.

И во сне мне явился незнакомец. Полностью обнаженный.

*** 

Проснувшись, я увидела, что Элли сладко спит рядышком, а солнце заливает знакомые пустоши, укутанные в белые зимние покрывала с разбросанными по ним крошками городов и поселков. Еще немного, и поезд прибудет в Макбрайд, главный город пустошей – там я возьму экипаж и поеду в Шин.

Мысли вернулись к сну – я редко их видела и не верила в то, что они приносят какие-то предзнаменования. Если снятся тебе вырванные зубы, то это болезнь родственника, приснится мальчик – будешь маяться, а как тогда трактовать то, что увидела я?

У незнакомца из моего сна было стройное сильное тело без изьяна, гладкая кожа и крепкие мышцы, но без той мясистой грубости, которая наполняет, например, бойца на ринге. Нет, он был, скорее, танцор или фехтовальщик – каждое его движение, осторожное и плавное, было уверенным и сильным. 

Ну а то, что он стоял ко мне задом, красиво очерченным, упругим и плотным, означало, например, что жизнь повернулась ко мне именно этим местом.

Вот так всегда: не видишь снов, потом тебе приснятся впечатляющие булочки, а потом ты проснешься и увидишь их же, пусть и метафорически.

Впрочем, ничего. Нет повода переживать. Я избавилась от грязи в своей жизни, возвращаюсь домой, а если кто-то начнет шипеть в мою сторону, просто прикажу не продавать ему хлеба в пекарне. Пусть едет в соседний Бри за десять миль. Такие поездки зимой невольно заставляют думать, что можно говорить, а что лучше нет.

Элли шевельнулась и, сонно потирая глаза, спросила:

– Мы уже приехали, леди Макбрайд?

– Еще немного осталось, – ответила я.

Домовичка спрыгнула с сиденья, энергично растерла ладоши и похлопала себя по платью. Тотчас же расправились все складки, убралась дорожная пыль, а легкий ландышевый запах, который шел от маленького тельца Элли, стал прозрачнее и яснее. Довольно улыбнувшись, домовичка снова растерла ладоши и взялась уже за мое платье.

Несколько мгновений – и платье с бельем обрели идеальную чистоту и свежесть, а моя кожа сделалась такой, словно я только что вышла из ванной. 

Надо же, как удобно, когда рядом с тобой домовой. Кевин держал в своем доме обычных человеческих слуг – ведь у лорда достаточно денег, чтобы это позволить, а если у тебя есть деньги, ты должен их показывать.

– Отличный способ привести себя в порядок в дороге! – поблагодарила я, и Элли смущенно улыбнулась.

– Спасибо, леди Макбрайд. Госпожа Дорнан никогда не благодарила своих домовых.

Я понимающе качнула головой.

– Она с вами не церемонилась. Всегда говорила Кевину, что для домового нет ничего лучше крепкого пинка.

Элли вновь издала прерывистый вздох.

– Мы слышали о том, что вы в своем доме не позволяете обижать слуг. И говорили, что и домовых не обидите, что у вас доброе сердце, – призналась она. – Как я хотела к вам попасть!

– Вот и попала, – улыбнулась я. – Теперь будем жить вместе.

Вскоре поезд остановился на знакомом вокзале, и, выйдя на перрон, я убедилась, что за время моего отсутствия здесь ничего не изменилось. Все то же угрюмое здание, покосившееся от времени, дождей и ветров, все те же часы, которые спешат на пять минут, но это никого не огорчает, все тот же почтмейстер дядюшка Спелл, который с важным видом принимает почту, готовясь развозить ее по поселкам. Мы с Элли были единственными пассажирами; увидев нас, дядюшка Спелл поправил форменное кепи и воскликнул:

– Лопни мои глаза, если это не Джина Сорель!

Я улыбнулась. Повезло же мне встретить главного сплетника: через час все пустоши будут знать о моем возвращении во всех деталях, и ничего не придется рассказывать самой. Люди еще и своего добавят сверху.

– Это я, дядюшка Спелл. Как поживаете?

– Да как поживаем, рукавом утираемся, небом укрываемся, – ответил почтмейстер. Понятно, у него по-прежнему привычка прибедняться. – А ты что к нам одна, без мужа? А это что рядом с тобой за кукла такая глазастая?

– Это моя домовичка, – ответила я. – А без мужа потому, что я в разводе.

Дядюшка Спелл присвистнул и сдвинул кепи на затылок.

– Ну, свезло дураку, что рот на боку, – произнес он и энергично подмигнул мне правым глазом. – У меня же родной племянник, Ричард Спелл, закончил свою академию! Сидит в центре Шина в лекарском пункте, а чего бы ему неженатому там сидеть? Ты как насчет стать госпожой Спелл?

От такого напора я даже рассмеялась. Мы с Ричардом ходили в одну школу, и в выпускном классе он прославился тем, что выпил десять пинт пива сразу, а потом пошел на урок физики, заснул на последней парте и пиво вылилось из него естественным путем всем на веселье. Нет уж, я, пожалуй, воздержусь от такого счастья. Хватит с меня дурных на голову мужчин.

– Я обязательно подумаю, дядюшка Спелл, – пообещала я, и мы с Элли пошли к экипажу.

Приехав в Шин, первым делом я решила заглянуть в свою пекарню: во-первых, надо было показать, что хозяйка вернулась, а во-вторых, хотелось перекусить и согреться – зима на пустошах это вам не столица, тут ветер пробирает до костей и выметает душу из тела. Раньше там были столики, за которыми подавали сэндвичи с ветчиной и сыром, кофе и выпечку, и я надеялась, что управляющий по имени Алпин, который присылал мне деньги и ежемесячные отчеты по продажам, оставил их на месте.

В поселке Шин ничего не изменилось за время моего отсутствия. Все те же домики из серого камня с рыжими крышами, те же улочки, вымощенные булыжником, знакомый шпиль церквушки, маленькие садики за аккуратными заборчиками и еловые венки с золотыми шарами на двери – я как будто никуда и не уезжала.

– А вот и моя пекарня, – сказала я, когда извозчик остановился в центре поселка. Пекарня пользовалась успехом: из дверей выходил народ, все окна были чисто вымыты, кренделек на вывеске хвастался подкрашенными боками, а на доске объявлений было выведено мелом “Сегодня заварные пирожные с вишневым кремом!”

А под этими словами почему-то был нарисован дракон. Он раскинул крылья, распахнул пасть, а в лапах нес круассан. В рисунке было определенное мастерство.

Элли даже ахнула.

– Заварные пирожные! – воскликнула она. – С кремом! Это же столичная выпечка!

– Пойдем попробуем, – пригласила я и поднялась по ступенькам к двери. – Хочу посмотреть, при чем тут дракон.

*** 

В пекарне царил яркий свет и идеальная чистота. Большая витрина состояла из двух частей: с одной стороны пирожки с разными начинками, с другой сладкая выпечка, за спиной продавца полки с хлебом. Почти все столики у окна были заняты: жители поселка лакомились теми самыми заварными пирожными, о которых сообщала вывеска. Раньше столиков было три, а теперь пять – значит, дела идут хорошо. Запахи клубники и вишни, свежесваренного кофе и хлеба, только что вынутого из печи, окутали голову и одурманили так, что я готова была съесть все, что только есть на витринах.

Пшеничные батоны, ржаные караваи, багеты с чесноком и зеленью, россыпи булочек всех цветов и размеров, треугольнички со смешным названием мясняшки, ягодные корзиночки, круассаны, профитроли… глаза разбегались, а рот наполнялся слюной.

– Госпожа Джина! – Алпин передал покупательнице пакет с хлебом и прижал руку к сердцу. – Счастлив, искренне счастлив снова видеть вас в родных краях!

Высокий, черноволосый, с подкрученными усиками и хитрыми темными глазами, одетый в модную белую рубашку, которая старательно выделяла каждую черточку сильного тела, Алпин был тем еще пройдохой. Когда-то он уехал учиться в столицу, вернулся с разбитой физиономией и без гроша в кармане, и с тех пор работал на меня.

У него отбоя не было от поклонниц, которые в день всех влюбленных засыпали Алпина бумажными сердечками, но вот что удивительно, дело никогда не доходило до каких-то скандалов с нарушением девичьей чести. Ни один отец не бегал за ним с вилами, ни один парень не приглашал выйти раз на раз.

Чудеса.

– Добрый день, Алпин! – улыбнулась я, стараясь не обращать внимания на взгляды любопытных. 

Посетители пекарни мигом оторвались от тарелок и чашек и уставились на меня. Еще бы, Джина Сорель вернулась! Интересно, почему она без мужа? Что тут за история?

– Как ваши дела, как поживаете? Сегодня у нас еще круассаны с клубничным джемом! Новинка! – важно сообщил Алпин. – Как раз собирался выйти на улицу и написать новое объявление! А кто эта милая леди?

Домовичка даже раскраснелась от такого комплимента: никто в столице, даже слепой, пьяный и душевнобольной, не назвал бы ее леди.

– Элли из дома Черники, – с достоинством ответила она и сделала книксен. – Я домовая.

Народ в пекарне зашумел и заговорил, поражаясь такому диву в наших краях. Алпин тем временем собрал на большую тарелку круассаны с шоколадом, пирожные с кремом и треугольные сэндвичи с ветчиной, сыром и маринованными огурцами и ослепительно улыбнулся.

– Ваш кабинет по-прежнему вас ждет, госпожа Джина! – произнес он. – Кофе сейчас сварю.

Вот и замечательно. Я обошла витрины, направляясь в сторону лестницы на второй этаж, где был мой кабинет и несколько комнат, и бросила взгляд в основную часть пекарни, где стояли печи. Большой Джон Ибхардссон, гном из Подгорья, по-прежнему работал с хлебом: сейчас он как раз выкладывал на противни новые батоны, чтобы отправить их в печь. А за отдельным столом стоял незнакомый мужчина и месил тесто для круассанов.

Я замерла – потому что это было все, что угодно, но не работа с тестом. 

Магия. Любовь. Страсть.

Он был высоким и стройным, вьющиеся темные волосы прятались под тонкой полупрозрачной шапочкой, которую всегда надевают повара и кондитеры. Узкое лицо с прямым носом, острыми скулами и внимательными черными глазами выглядело сосредоточенным и напряженным. Идеально белая рубашка и такие же белые штаны мягко окутывали тело – а руки, сильные и в то же время нежные… да, как я и заметила, руки месили тесто.

И делали это так, что я смотрела и невольно представляла себя на месте теста.

Потому что незнакомец прикасался к нему так, как мужчина, всей душой погруженный в любовь, прикасается к своей женщине.

То легко, почти невесомо. Трепетно. С восторгом, который заставляет волосы подниматься дыбом.

То с той силой, которая пронзает все тело обжигающей сладкой судорогой.

Невозможно было смотреть на эти руки и не думать, как они могут обнять. Как они скользят уже не по тесту, а по твоему телу.

– Это еще кто? – спросила я, стараясь говорить спокойно и безразлично. Большой Джон поставил поднос в печь, обернулся на мой голос и поднял руку, приветствуя.

– О, госпожа Джина вернулась! – улыбнулся он. – Как ваше ничего?

Незнакомец и бровью не повел, словно вообще не услышал ни моего вопроса, ни слов гнома – он продолжал работать с той вдохновенной сосредоточенностью, которая окутывает художников и поэтов. Зато Алпин смущенно кашлянул и произнес:

– Как раз о нем я и хотел с вами поговорить.

Мы поднялись на второй этаж, я вошла в свой кабинет и с нескрываемой радостью поняла, что он не выглядит покинутым и заброшенным. На темной мебели, которую купил еще мой прадед, не было ни пылинки, ковер был идеально чист, окна вымыты, а шторы выстираны. Алпин поставил поднос на стол, и Элли тотчас же сцапала сэндвич. Я села в кресло, довольно вытянула ноги и только сейчас поняла, как сильно устала.

Вчерашний вечер и ночь в дороге выпили из меня все силы. Сейчас Кевин, должно быть, уже получил сообщение о разводе и разделе имущества. И он, разумеется, рвет и мечет – потому что развод из-за супружеской неверности это то, что способно разрушить не только мою репутацию.

Кто захочет иметь дело с человеком, способным на предательство? Это женщинам положено понимать и принимать – а партнеры отнесутся настороженно и на всякий случай станут избегать.

Ладно. В Пекло Кевина, у меня началась новая жизнь, и с ней надо разбираться.

– Так вот, его зовут Оран Боллиндерри, – сказал Алпин. – Педха уволилась, у нее дочь вышла замуж и родила тройню, ну и она рванула на родину, помогать с внуками… А тут этот парень. Я его нанял и не пожалел, но… вы только поймите меня правильно, госпожа Джина, от него же сплошной доход и в выпечке он не просто мастер, он бог!

– Этот круассан тоже он пек? 

Я разломила круассан. Нежнейшее воздушное тесто, шоколадный крем, плотный и щедро положенный – это и правда столичное лакомство. А какой запах! Голова так и плывет.

– Да, – кивнул Алпин. – Вся сладкая выпечка это его работа, сюда за ней приезжают и из Бри, и из Хапфорта, и даже из Эшфорта заглядывают. Но… в общем, госпожа Джина, вы только не бойтесь, но… он дракон. И на нем проклятие.

***

Я вопросительно подняла бровь.

Дракон это явно не тот, кто будет печь круассаны в пекарне на пустошах. Они владеют банками и торговыми сетями и почти не общаются с людьми, потому что считают людей пылью на своих ботинках. Гордые, властные, заносчивые – все это о них, о драконах. И то, что один из них сейчас месил тесто внизу, было чем-то неправильным. Противоестественным.

Такого не могло быть, потому что не было никогда.

– Вы, наверно, обратили внимание, – продолжал Алпин. – Он странный парень, не от мира сего. Лепит пирожные, как автоматон, а мыслями где-то… я не знаю, где, и есть ли там какие-то мысли.

Да, я заметила, что Оран был погружен в работу так, что ничего не видел и не слышал. Но в нем я не заметила ничего от автоматона, механического человека, который стоял у станка на фабрике. Оран был охвачен вдохновением. Он искренне наслаждался тем, что делал.

Круассан в его руках был как маленькая картина.

– Ты сказал о проклятии.

– Верно, он проклят. Я не знаю, что там у него случилось с драконами его дома, Оран ничего не сказал. Он вообще не слишком-то разговорчив. Но вот тебе факт: его прокляли и изгнали. Когда он приехал в Шин и пришел в пекарню, я вообще решил, что это юродивый. Грязный, тощий, трясется… ну я, как положено, помог человеку. Накормил его, напоил, дал пару монет, а он попросился на работу.

Дракон с проклятием. Кажется, мои неприятности только начинаются.

Драконья магия особая, она не такая, как у людей или гномов – очень заковыристая, злобная и темная. Они проклинают тех, кто нарушил какое-то правило, изгоняют их – и беда в том, что ты никогда не знаешь, как проклятие заденет тех, кто находится рядом.

Испепелит. Превратит в лягушку. Покроет тело незаживающими язвами.

– И ты, сволочь такая, взял на приготовление еды дракона с проклятием?! Да тут все пустоши вымереть могли! – я так разволновалась, что даже хлопнула ладонью по столу.

Макбрайдские пустоши – это бесконечные лиги, заросшие вереском, с рассыпанными по холмам и полям городишками и поселочками. Народу здесь немного, жизнь не самая богатая и веселая, весь промысел – это добыча фейского волоса, минерала, который потом отправляют в столицу для фармацевтики. 

Когда-то мои предки владели пустошами, потом родовые капиталы спустил распутный прадед, земли в итоге перешли в казну, и от прежних богатств и власти у моего дома остался только титул – звучит громко, но по факту ничего не значит. Но я все равно относилась к пустошам и людям, которые здесь жили, так, словно отвечала за них – этого было не истребить.

И сейчас во мне вспыхнула такая ярость, что даже зубы заныли.

Элли испуганно вжалась в угол дивана, стиснув в руках остаток сэндвича. Алпин вскинул руки примиряющим жестом.

– Нет-нет, госпожа Джина! Его проклятие не на руках, а на душе! – заверил он.

– Это он сам так тебе сказал? – угрожающе сощурившись, поинтересовалась я.

– Это и так видно, он не может обращаться и дышать огнем, – сообщил Алпин. – Ну и заверяющие бумаги при нем тоже были: он скован проклятием, которое никак не влияет на окружающих. Я видел. В ваш сейф положил. Госпожа Джина, ну не волнуйтесь вы так! Если бы что, уже давно бы все проявилось. А он два с половиной года тут бублики с кремом делает, и ничего.

– Вот именно, – пробормотала я. – И все о нем знают?

Алпин улыбнулся той улыбкой, за которой местные барышни бегут, сбрасывая панталончики.

– Ни одна душа! – заявил он. – Нет, ну знают, что есть повар, да. Что этот повар странный – тоже знают. А что он дракон с проклятием – об этом ни единая душа не в курсе. Я дракончика нарисовал просто так, для красоты. У мясника на вывеске выверна, а мы чем хуже?

– Виверна, – поправила я и пробормотала: – Странный повар. Не люблю я странных. А если он стекла в крем насует от своей странности?

– Ни в коем случае, – твердо заявил Алпин. – Выпечка для него это святое. Джон однажды какой-то бублик уронил, так у Орана чуть истерика не случилась.

Я со вздохом попробовала круассан и застыла, мечтательно прикрыв глаза. Это было, как поцелуй возлюбленного после долгой разлуки – сначала робкое, почти неуверенное прикосновение, а потом сладкая волна, которая все тело наполняет восторженной радостью.

– Хорошие круассаны, – сдержанно заметила я. Ни к чему показывать, в каком я от них восторге. А ведь еще и заварные пирожные надо попробовать! – Так за что же его изгнали и прокляли?

Алпин посерьезнел.

– За убийство сородича, – сказал он и я схватилась за голову.

В моей пекарне работает убийца! Прекрасно, черт возьми! Только этого и ждали.

Одна новость удивительнее другой.

– И кого он убил?

– Не знаю. Оран не рассказывал. Но в бумагах, которые были с ним, написано именно об убийстве сородича.

– Прекрасно, – пробормотала я. – Просто прекрасно. Шеф Ристерд о нем знает, надеюсь?

В Шине был полицейский участок, в который обычно притаскивали тех, кто перепил в пабе, чтоб проспались за решеткой и подумали о своем поведении. Шеф Ристерд, широкоплечий здоровяк с кулачищами молотобойца, умел произвести впечатление. Все бузотеры поселка знали, как крепко он может бить.

– Знает, конечно, но я сомневаюсь, что у него есть душа, – ответил Алпин. – Каждый день берет у нас коробку корзиночек с ягодным муссом, ну и всякое хлебное. Меру знает.

Ничего удивительного. В таких местах полиция всегда кормится от народа.

– Как думаешь, он опасен? – спросила я. – Ты людей знаешь, я тебе верю.

Алпин печально улыбнулся.

– Не опаснее паучка. Госпожа Джина, ну вы сами понимаете: в наших краях дурные люди не задерживаются. Им тут ловить нечего, выгод и профитов нету. А он живет, не тужит. Я ему комнатушку выделил в конце коридора, вы простите за самоуправство.

– Ничего, – вздохнула я. Моя тревога, вспыхнувшая сначала, потихоньку стала успокаиваться. Ну да, дракон. Да, с проклятием. Ему тоже надо где-то жить.

А если его выпечка приносит пекарне солидный доход, то и слава Богу.

– Ты обещал мне кофе сварить, – напомнила я. – И позови этого Орана сюда, пожалуйста. Хочу с ним познакомиться.

Оран пришел через четверть часа. Встал в дверях и, глядя не на меня, а куда-то в сторону, произнес:

– У меня десять минут. Через десять минут надо вынимать бублики с яблоками из печи.

Я понимающе кивнула. Ощущение какой-то неправильной странности усилилось – и к нему добавилось чувство, будто мы с Ораном уже где-то встречались.

Хотя это, конечно, невозможно. Когда я приехала в столицу, он ее уже покинул. Но Оран казался мне знакомым, а не чужаком, которого я вижу впервые.

Это было необычное, теплое чувство. Оно будило во мне что-то давно забытое.

– Зависит от вас! – улыбнулась я. – Я Джина Сорель, хозяйка пекарни. И чем быстрее расскажете мне правду, тем быстрее пойдете к бубликам.

Алпин поставил на мой стол чашку кофе и встал в дверях, оттеснив Орана в середину кабинета –  так, чтобы он понял: выйти просто так ему не дадут.

– Я всегда говорю правду, – ответил дракон тем же отстраненным голосом, и мне вдруг сделалось жаль его.

Он потерял все. Дом, друзей, семью – а у драконов очень устойчивые семейные связи, почти как у гномов.

Он жил со своей потерей. Нашел отдушину в труде. Пытался выстроить мир заново.

– Тогда кого вы убили? – поинтересовалась я.

Лицо Орана дрогнуло, и в нем из-за отстраненности каменной статуи вдруг проступило что-то очень живое, горячее и печальное. Потом оно растаяло, Оран по-прежнему смотрел не на меня, а в сторону со спокойным равнодушием.

Словно маску приподнял и тотчас же вернул на место.

– Это мое дело и моего дома, – ответил он. – Все документы я предоставил, прочее никого не касается.

– Касается, еще как, – хмуро сказала я. – Вы убийца, а я вас подпускаю к еде. Вдруг отравите весь поселок? Шеф Ристерд мигом притянет меня за соучастие.

Оран наконец-то посмотрел мне в лицо, и в его глазах заполыхала ярость. Мне впервые сделалось жутко – я поняла, что все это играла с огнем. И откуда мне знать, как крепки цепи, которые удерживают его от оборота?

– Не смейте мне такого говорить, – отчеканил Оран. – Вы не имеете права! Как вам вообще могло такое прийти в голову?

Алпин легонько, но очень выразительно толкнул его в спину.

– Ты не забывай, голуба душа, с кем разговариваешь, – посоветовал он. – Леди Макбрайд захочет – и выкинет тебя из поселка. И ни один дом на пустошах не откроет тебе двери. Забыл, как сюда пришел, голый и босый?

– Я ничего не забыл, – отрезал Оран. Сейчас он даже сделался выше ростом. – И вам советую не забывать: я никогда не испорчу то, что готовлю. Слово чести.

– А она у тебя есть? – удивился Алпин, но я махнула на него рукой: помолчи.

– Хорошо. Но я должна знать. Это не выйдет за пределы моего кабинета, – я сделала паузу и добавила: – Слово чести.

Оран молчал. Воцарилась тяжелая, очень болезненная пауза – и Элли, которая все это время сидела в уголке, спрыгнула с дивана и подошла к дракону.

– А вы настоящий дракон? – спросила она с нескрываемым интересом. Оран кивнул, не говоря ни слова.

– А как вы решили печь пирожные? Ну просто драконы обычно ворочают крупными делами, у них колониальные компании, золотодобыча… а у вас пирожные. Они очень-очень вкусные, правда! Госпожа Джина, скажите!

– Правда, – кивнула я. – Вы замечательный кондитер, Оран, и я хочу дальше работать с вами. И доверять вам.

Оран нахмурился, словно наш разговор причинял ему боль. Словно каждое слово вонзало иглу в его душу.

– Кулинария это вид творчества, – нехотя ответил он. – Отражение души в чем-то, что ты несешь людям. Смею надеяться, у меня не самая плохая душа.

– И вы несете очень вкусные пирожные! – заверила его Элли. Она запрыгнула на его ботинок, встала на носочки и дотронулась до кончиков пальцев; Оран вздрогнул и сложил руки на груди, но домовичку это не обидело – Элли по-прежнему смотрела на дракона с теплом. – И я не верю, что человек, который печет такие пироженки, злодей. И леди Макбрайд тоже не верит. Ведь правда, леди Макбрайд?

Домовичка поняла, что я добрая госпожа – разговорилась, стала вести себя не так скованно, как столичный этикет предписывает слугам.

– Не верю, конечно, – согласилась я. – И не говорила, что вы злодей. Но мне нужна правда.

Оран тяжело вздохнул.

– Извольте. Я убил своего брата. Ударил его, он упал и разбил голову об угол стола.

Мы с Алпином переглянулись. В глазах Элли появился страх. Такого поворота никто не ожидал.

– Почему же вы поссорились? – спросила я, когда справилась с волнением.

– Мой брат владел фармацевтической компанией, – нехотя ответил Оран, по-прежнему глядя куда-то в сторону. – И поставил в больницы лекарства с упущенным сроком годности, не желая тратить деньги  на их отзыв и переработку. Несколько человек погибли… за это я его и ударил. Я не хотел убивать. Но и сдержаться тоже не смог.

Я помнила тот случай – газеты шумели несколько месяцев о гибели людей от просроченных лекарств, но драконам это было как с гуся вода. Не хотите брать лекарства у драконов – лечитесь святой водой и молитвой, можете еще подорожник приложить. Потом это дело замяли, как обычно заминают все, в чем участвуют большие деньги.

– Получается, вы герой, – сказала я. – Вам нечего скрывать и нечего стыдиться. Спасибо, что рассказали.

– Бублики подгорят, – ответил Оран и повернулся к дверям. Алпин отступил в сторону, дракон вышел и почти бегом бросился по лестнице вниз.

– Ну вот видите, какой он, – вздохнул Алпин. – Со странностями парень, но булочки у него просто огонь.

Я понимающе кивнула.

– Ладно. Будем жить дальше. Принеси-ка мне пока отчеты за этот год.

*** 

Что ж, пора браться за дело всерьез. Как раз не останется времени на печальные мысли.

Вручив Элли ключи, я отправила ее в дом, чтобы все там привести в порядок. Домовичка убежала, вернулась через час и сказала:

– Я прибрала, кухню отмыла, печь протопила, белье простирала, коврики вытряхнула, окна блестят!

– Какая же ты умница, – искренне похвалила я. – Как мне с тобой повезло! А ты умеешь готовить еду?

Элли заверила меня, что способна приготовить все, что угодно – я дала ей немного денег, поручила закупки и обед, и домовичка исчезла. Вернулась она через два часа с глиняным горшочком, в котором аппетитно что-то булькало.

– Мясо с картофелем в бульоне! – заявила она, поставив горшочек на мой стол. – А там внизу толпа, и все зеленые! Это орки? Никогда не видела орков!

Конечно, я решила все увидеть своими глазами и спустилась на первый этаж. Первое впечатление было таким, словно нас снова завоевали орки – потому что их было столько, что в глазах зеленело. Алпин за прилавком едва успевал передавать им купленное и ссыпать деньги в кассу. Орки вопили, орали, топотали и едва не переворачивали витрину – так им хотелось выпечки с пылу, с жару.

– А ну! – рявкнула я. – Тиш-ша! Что разорались, как с голодного края?

Подхватив запасной фартук с гвоздика, я повязала его и встала рядом с Алпином. Услышав и увидев меня, орки перестали галдеть и напирать, выстроились в ровную очередь, которая убежала на улицу, и один из них, с доброй дюжиной туго заплетенных косиц, важно объяснил:

– Мясняшки же. Свеженькие. Мне десяточек, пожалуйста.

– Ребята дорогу чинят между Бри и Саммерфортом, – объяснил Алпин. – Всегда заходят пообедать. Увидели столичную барышню, вспомнили манеры.

Мясняшка – это традиционная еда на пустошах, треугольный пирожок из слоеного теста, щедро начиненный мясом, луком, картофелем и морковью. А орки испокон веков обожают все, где есть мясо и картошка. Я сложила десяток мясняшек в пакет, протянула орку, тот отсчитал деньги и спросил:

– А тут малявочка такая пробегала с горшком? Там тоже вроде мясо было.

– Было, – кивнула я. – Будете хорошо себя вести, и вам как-нибудь приготовим, – Алпин удивленно посмотрел на меня, и я добавила: – Спрос есть, будем создавать предложение. Почему бы не расширяться?

Оран и Большой Джон выкатили еще одну стойку с подносами, на которых ароматными горами громоздились мясняшки. Среди орков нашлись и гурманы: кто-то брал бублики с яблоком, а кто-то даже позволил себе заварное пирожное.

– Вроде бы орки не едят сладкое? – поинтересовалась я, передавая пакет. Орк расплатился, мечтательно улыбнулся и ответил:

– Это не сладкое. Это песня!

– Идите уже, – пробормотал Большой Джон. – Тоже, нашлись поклонники высокой музыки.

Гномы традиционно ненавидят орков. Когда-то, около тысячи лет назад, орки воевали почти со всеми свободными народами, и мир ложился под копыта их косматых лошадок. Но с тех пор прошло много времени, орки успокоились и обленились и полюбили хорошую еду вместо хорошей сечи.

А вот гномы нисколько не изменились с давних пор. Упрямые бородачи, они терпеть не могут орков за то, что когда-то зеленокожие варвары отняли у них часть Подгорья. Гномы давным-давно вернули себе утраченное, но так и не избавились от ненависти. Такие вот высокие отношения.

После того, как орки убрались с покупками, я призналась:

– Понятия не имела, что на пустошах чинят дороги. Особенно зимой.

– Вообще планируется нормально соединить пустоши с остальной частью королевства, – сообщил Алпин. – Чтобы не одним поездом добираться. Ходят слухи, что тут около Эшфорта нашли громадную жилу фейского волоса, будут развивать добычу. Народ понаедет.

Я задумчиво посмотрела на опустевшие подносы. Орки смели все мясняшки до последнего.

– А что, если нам и правда расширяться? – спросила я. – Не только хлеб и выпечка, но и еще горячее?

В пекарню вошла вдова Тимоти – модное пальто из дорогой темной шерсти туго обтягивало ее впечатляющую фигуру, в глазах искрилось злое любопытство. Увидев меня, она тотчас же сладко улыбнулась и спросила:

– Джина! Дорогая, неужели это правда и ты вернулась?

Я улыбнулась в ответ той столичной улыбкой, которая советует держаться подальше и не задавать лишних вопросов, но вдову этим было не пронять.

– Я вернулась, госпожа Тимоти. Вам булочки или ржаной хлеб с чесноком?

– Булочки, вон те, подрумяненные, – указала вдова. – А твой муж, Джина? Почтмейстер Спелл сказал госпоже Шульц, а она сказала Ирвингам, а они сообщили тетушке Кейл, а она сказала мне, что ты в разводе! Это правда?

– С вас пять крон, госпожа Тимоти, – ответила я. – Да, это правда, я в разводе.

Вдова приложила руку к высокой груди и с нескрываемой скорбью произнесла:

– Горе нам! К нам приехала распутница!

***

Началось. Вдова Тимоти это первый звоночек, а скоро начнется набат.

Поселковые кумушки начнут чесать языки, обсуждая мой развод, и решат, разумеется, что в нем виновата только я. Раз я вернулась в родной поселок, то это потому, что муж меня выгнал из дому. А почему выгнал? А потому, что застал с мужчиной!

А как иначе-то? Что еще, кроме измены жены, может разрушить семью?

Я предчувствовала такой прием. Что ж – буду сражаться.

– Вы бы последили за языком, госпожа Тимоти, – холодно посоветовала я и напомнила: – С вас шесть крон.

Брови вдовы взлетели к завиткам прически.

– С чего это вдруг?! – возопила она так, что Оран выглянул из глубин пекарни. – Минуту назад было пять крон.

– Минуту назад вы не оскорбляли меня, – холодно ответила я. – Это компенсация. Чем больше грязных слов в мой адрес, тем выше цена.

Вдова сперва побагровела, как осенняя свекла. Потом побледнела – я даже испугалась, не хватил бы ее удар. В наших краях это смертельное дело. Стайка девиц, впорхнувшая в пекарню, замерла, испуганно глядя на нас.

– Да ты должна даром кормить народ! – заорала вдова. – Бесплатно! Мы, порядочные женщины, будем входить в твое гнездо порока и разврата! Мы нуждаемся в компенсации за такое осквернение нашей чести!

– Десять крон, – отрезала я и хлопнула ладонью по прилавку. – Или пеките хлеб сами. Или катайтесь за ним в Бри, но тогда он будет вам стоить намного больше десяти крон!

– Это и правда бесстыдство, – сбоку госпожа Тоуль нарисовалась так, что не сотрешь. Они с вдовой были давними заклятыми подружайками, постоянно скандалили и грызлись, но в случае чего сразу же выступали единым фронтом. – Джина, ты разведенная женщина, брошенная мужем из-за своих пороков! Как не стыдно тебе так говорить с порядочной дамой, с матерью семейства?

Девиц как веником смело. Кажется, о хороших доходах и постоянных покупателях можно забыть. Это в столице скандал привлекает и в итоге выливается в деньги – а на пустошах все иначе.

– Дамы, вам лучше выйти отсюда, – посоветовал Алпин. – Остынете, успокоитесь и вернетесь. Это приличное заведение, мы не потерпим скандалов.

Рты возмущенных дам округлились алым напомаженным О. Несколько мгновений они стояли молча, пытаясь совладать с волнением, а потом заговорили хором и мы узнали, что:

– Джина, ты всегда была дрянной девкой! 

– Твои достойные родители умерли бы со стыда!

– Вспомнить хоть, как ты отказала Питеру Пайну! Обвинила его в алкоголизме!

– А мальчик всего-то выпивал три пинты пива по вечерам!

– Дамы, дамы! – Алпин попытался было призвать скандалисток к спокойствию, но куда там! Их было не остановить.

– А твое поведение на выпускном экзамене! – голосила вдова, потрясая указательным пальцем. – Ты осмелилась засунуть шпаргалки под чулок! И подняла юбку, чтобы их достать!

– Ты всегда, всегда вызывала стыд у приличных жителей Шина! – поддерживала ее госпожа Тоуль.

– И сейчас ты вернулась с позором, пороком и скандалом!

– Если ты хоть как-то хочешь искупить свою вину, то просто обязана продавать хлеб даром!

Тут они прикрыли рты, чтобы отдышаться, и в возникшей паузе я отчеканила:

– Вон отсюда обе! Пекарня для вас закрыта навсегда!

Госпожа Тоуль и вдова Тимоти изумленно переглянулись. Видно, они ожидали, что я так потрясена, так сокрушаюсь, в такой стыд впадаю от своих грехов и пороков, что обязательно буду давать им что-то бесплатно, чтобы искупить вину перед обществом. А когда у дам в голове всплывало волшебное слово “бесплатно”, то их было не удержать.

“Совсем потерянные”, – устало подумала я. Нет, я, конечно, понимала, что без скандалов и склок не обойдется, была готова к ним, но все равно это оказалось страшно неприятно.

Я была верна своему мужу. Любила его. Это он проехался по нашей семейной жизни в грязных башмаках, а не я.

Но кому это докажешь? Люди всегда слушают тех, кто громче кричит, а не кто прав.

– И это касается всех, – продолжала я ледяным светским тоном. – Если кто-то думает, что сможет поливать меня грязью, а потом придет в пекарню и решит что-то требовать, то у него ничего не выйдет. Я лучше вообще закрою пекарню и сровняю ее с землей, чем продам хоть крошку хлеба тем, кто мне хамит.

Тройняшек Бримби, которые вошли в пекарню, как ветром сдуло – подхватили юбки и помчались рассказывать маменькам и папенькам о том, что Джина Сорель выставила ультиматум всему поселку.

– Ах ты дрянь! – выплюнула вдова Тимоти. – Мелкая! Гнилая! Дрянь!

И она ударила сумочкой по витрине с выпечкой так, что стекло разбилось и с печальным звоном осыпалось на бублики и круассаны.

В ту же минуту пекарню накрыло бурей – я не знаю, как еще это можно назвать. Все другие слова кажутся бледными.

Оран вылетел в торговый зал обезумевшей белой тенью. В несколько движений он скрутил вдову Тимоти, заломив руки ей за спину, и вытолкнул ее из пекарни, придав скорости пинком. Вдова слетела со ступеней и приземлилась в объятия дядюшки Спелла, который от неожиданности разронял стопку газет, и “Королевские новости” разлетелись по всему поселку.

От дракона шла тяжелая сокрушающая волна ярости. Мы с Алпином застыли, боясь пошевелиться – в такие моменты лучше притвориться мебелью и не привлекать к себе внимания. Госпожа Тоуль захлопала глазами, выставив вперед сумочку, словно щит. Оран обернулся к ней и она пролепетала:

– Нет-нет, не стоит мне помогать, я уйду сама, спасибо…

И вымелась из пекарни так быстро, что обогнала бы поезд.

***

Снаружи начал разливаться еще один скандал. Вдова голосила и причитала о том, что ее, приличную и порядочную женщину, едва не убили в пекарне распутницы Джины, что ее унизили, надавали пинков и едва не отправили на тот свет, а она лишь пробовала воззвать к моей совести, которой у меня отроду не было. Большой Джон прошел к дверям, высунулся на улицу и поинтересовался:

– А вы порядочной стали, когда второго мужа мышьяком отравили или когда первого на печи повесили?

Вдова обернулась на гнома и поперхнулась словами. Насчет мышьяка и повешения никто не знал точно, но мужья у нее не задерживались и умирали так, чтобы оставить законной половине все свои денежки. Незамужним девицам вдова всегда советовала выбирать мужа постарше, со слабым здоровьем и набитым кошельком.

– Или когда выгнали дочь второго мужа из дому? – Алпин вышел из пекарни и присоединился к скандалу.

– Нет, я ошибся: первого вы не повесили на печи, вы его в ней поджарили! – голос Большого Джона ревел на весь поселок. Гномы не сразу влетают в свару, но уж если влетают, то держись. Поскандалить они любят, а кричат очень громко. 

Оран подошел к разбитой витрине и принялся вытаскивать стекло и подносы с круассанами, засыпанные осколками. Вид у него был по-настоящему трагический – как у художника, который создал величайшее произведение искусства, и оно было уничтожено у него на глазах. Не восстановить, не вернуть. Остается лишь убрать остатки и осколки.

Может ли еда быть искусством? Может. Глядя на Орана, побледневшего и сокрушенного, я и правда видела не пекаря, а художника.

И его сердце было разбито, как витрина.

– Мне очень жаль, – с искренним сочувствием сказала я. Оран вздохнул.

– Теперь все это только выбросить, – произнес он. – Вы знаете, со мной произошла одна история, когда я странствовал. Одна барышня бросила краюху хлеба на землю. А потом наступила на нее, чтобы не замарать туфельки в луже.

Он сгрузил стекло в мусорный ящик и с нескрываемой болью отправил туда выпечку.

– И это вас шокировало, – вздохнула я. – И не только вас.

Оран кивнул.

– Знаете, почему нельзя бросать хлеб на землю? – спросил он так, будто мой ответ был для него важен. – Портить еду?

Наверно, по той же причине, по которой нельзя было отправлять просроченные лекарства в больницы. Есть вещи, которые делать нельзя просто потому, что нельзя.

– Потому что хлеб это святыня, – ответила я. – И однажды его могут у нас отнять. И хорошо, если не навсегда.

Оран снова качнул головой. Принялся разбирать витрину.

– Верно. Для той барышни это была просто краюха хлеба, которого у нее много. А для меня – несколько часов жизни. И она бросила эти часы в грязь ради чистоты туфелек.

Мне сделалось жаль его. Очень жаль.

Оран потерял все, что у него было – и нашел то, от чего никогда бы не отказался. Он, дракон, существо с вершины мира, понял и принял всем сердцем то, для чего живут люди.

Простые истины, затертые так, что почти утратили смысл и суть.

Алпин вернулся в пекарню, оставив Большого Джона скандалить дальше – гном вошел во вкус и теперь перебирал всю родню госпожи Тоуль, раскладывая дедов и прадедов с точки зрения порядочности и общественной пользы. Со всех сторон выходило, что уж точно не женщине из семьи Тоуль делать мне замечания.

– Господа, наши дела полное дерьмо, – откровенно сообщил Алпин. – Вдова уже кричит о бойкоте пекарни. А почтмейстер задумался, не открыть ли собственное заведение.

– Пока он соберется да откроет, уже полгода пройдет, – вздохнула я. – У него дома маленькая печь, большие объемы не потянет.

Я потянулась было к одному из осколков стекла, что остался на витрине, но Оран выбросил руку вперед и сжал мои пальцы.

– Не надо, порежетесь, – произнес он.

А я замерла, забыв, кажется, как дышать.

Ко мне никогда не прикасался дракон. У него были сильные сухие пальцы, твердые и гладкие, и под упругой кожей текли струйки пламени. И что-то во мне вдруг пришло в движение и потекло навстречу этому огню – скрытому в далекой глубине, запечатанному проклятием так, что никогда не освободиться.

– Порежетесь, – глухо повторил Оран и убрал руку. Я невольно вздохнула с облегчением, не понимая, что это вообще было, и почему вся моя душа вдруг потянулась к этому прикосновению.

Пресвятые небеса, я давно не была так взволнована!

– И все-таки, – Алпин мрачно посмотрел в сторону дверей: Большой Джон продолжал скандалить возле входа в пекарню, отбрехиваясь от вдовы, и снаружи уже собралась приличного вида толпа. Кто-то поддерживал вдову, в основном, немолодые дамы, а кто-то был и на стороне гнома. Перепалка получилась, что надо. – Надо что-то делать. Если Спелл и правда решит открывать пекарню, к нему пойдут просто из вредности. А если его племянник, докторишка недоделанный, решит поучаствовать, то в наших булках найдут яд, которого там нет!

Да, все это выглядело очень похожим на правду. Я даже пожалела, что вернулась в Шин – теперь дело, которое должно меня кормить, может рухнуть.

Но я ему, конечно, не позволю. Справимся.

– Позови-ка Джона, – посоветовала я. – Хватит ему там глотку драть. Давайте лучше подумаем, что нам всем теперь делать.

***

Постепенно скандал утих, и люди начали расходиться по своим делам, поглядывая в сторону пекарни с самыми разными эмоциями на лицах. Оран и Алпин полностью разобрали разбитую витрину, и Большой Джон заметил:

– А у нее в сумке кирпич, не иначе. Как раз на такой вот случай. Ну ладно, я все починю, у меня руки нужным концом вставлены.

Гномы известные мастера, они умеют сделать любой ремонт, даже если никогда не работали, например, с камнем. Их ведет чутье мастерового человека – тоже в каком-то смысле творчество и талант.

– Так что там? – спросила я. – Дядюшка Спелл решил стать из плохого почтмейстера плохим пекарем?

Спелл всегда приносил измятые письма и газеты, которые выглядели так, словно на них переночевал горный тролль. О пунктуальности и доставке вовремя и речи не шло, но нам приходилось довольствоваться тем, что есть. Письма не вскрывались, посылки не потрошились, и на том спасибо.

– Ну, он предположил, – сказал Алпин. – Мол, выпечка хлеба выгодное дело, почему бы и не попробовать?

Я нахмурилась. Пока это предположил только Спелл с маленькой печью. А что, если об этом задумается, например, госпожа Монтегю? Она любит выпечку и с удовольствием ей занимается, печка у нее большая, да и денег много, чтобы развернуться.

– Давайте смотреть, что у нас есть, – вздохнула я, облокотившись о прилавок. – Качество – раз. Лицензии – два. Знания и опыт – три. Привычка людей покупать хлеб именно здесь… здравствуй, Мэри!

Мэри Лукас, моя одноклассница, вошла в пекарню. В руке она несла корзинку с сырной головой, бутылкой молока и ветчиной, завернутой в бумагу, за темную пышную юбку держались детские руки – близнецы Дил и Гил крутили головами, глядя по сторонам.

– Мам, тут длака была! – сообщил Гил.

– Привет, Джина! – улыбнулась Мэри. Отлично, еще не весь поселок против меня. – Как ты?

– Было грустно, но тут пришла ты, и все изменилось, – я улыбнулась в ответ. – Что тебе посоветовать?

– Ржаные багеты с чесноком и зеленью, – ответила Мэри и медленно проговорила, глядя на пустой прилавок: – А выпечка…

Я вздохнула.

– Выпечку разгромила вдова Тимоти, витрину будем менять. Но если ты подождешь, мы что-нибудь придумаем.

Оран кивнул, заглянул в пекарню и коротко ответил:

– Пять минут. Круассаны с шоколадом.

Мэри улыбнулась.

– Отлично, мой Бен их просто обожает. Джина, а это правда, что ты развелась?

Я кивнула.

– Да. Правда. Мой муж мне изменил, и я застала его… в процессе, скажем так.

Мэри сокрушенно покачала головой. Они с Беном были парочкой с первого класса школы. Пример любви и верности для всех, так их называли в Шине.

– Бессовестный какой, – вздохнула она. – Нет, что бы там ни кричали на улице, я считаю, ты правильно сделала. Сейчас он изменяет, а потом что? Колотить тебя начнет? Ничего хорошего уже не дождешься.

– Вот именно, – кивнула я. – Что там, дядюшка Спелл хочет стать пекарем?

Мэри рассмеялась и махнула рукой.

– У него всегда так. Он то пекарем хочет стать, то змееловом, лишь бы не работать, – она понизила голос и поинтересовалась, глядя на Орана, который выносил поднос с пряниками: – А правда, что Оран выкинул вдову Тимоти?

Я утвердительно качнула головой.

– Так и было. Он едва не вспыхнул, когда она разбила витрину. Скрутил ее, не хуже чем шеф Ристерд пьяниц в пабе скручивает!

– Вот нахалка! – воскликнула Мэри и добавила уже тише: – А знаешь, ты бы присмотрелась к нему. Он со своими странностями, но мне кажется, он очень хороший человек.

Оран ушел к печи за круассанами, и я услышала его негромкий разговор с Большим Джоном и Алпином. Присмотреться… ох, нет, лучше не думать об этом. Мне и так не по себе, когда он рядом. Все в душе так и поднимается, в ушах пробуждается звон колокольчиков и зима вдруг делается похожей на весну.

Оран… Такой странный. Такой загадочный и сильный.

– Спасибо, – вздохнула я. – Но мне надо опомниться после измены мужа и готовиться к разводу и суду. Я пока ни о чем думать не могу, какие уж тут новые отношения.

Да и не будет у нас никаких отношений. Я человек. Оран дракон, хоть и с проклятием. Между нами пропасть.

Оран вынес круассаны, Мэри понимающе улыбнулась и положила на поднос несколько монет. Я протянула ей бумажный пакет с покупками и сказала:

– Заходи к нам почаще. Буду очень рада тебя видеть.

– И ты тоже всегда у нас желанная гостья, – сказала Мэри. – Кстати! Ты же помнишь, что совсем скоро праздник Зимней ведьмы?

По легенде, Зимняя ведьма приходила с первыми снегами и морозами – заглядывала в окна, поднимала мертвецов из могил и пила кровь живых. Но были верные способы отпугнуть ее: выставить у каждого дома снеговика с морковкой вместо носа и ведром на голове, нарядиться каким-нибудь адским монстром, плясать и петь. Так Зимняя ведьма решит, что здесь водятся чудовища пострашнее, чем она, и уйдет подобру-поздорову.

В столице этот праздник не отмечается, но в сельской местности и на пустошах – другое дело. Возле каждого дома выставят целое семейство снеговиков, дети будут ходить по дворам и петь песни, получая за это конфеты, а уж надеть какую-нибудь страшную маску – от этого и взрослые не откажутся. Все поют и пляшут, катаются на санках и устраивают битвы снежками. Под такое дело можно и противному соседу окно разбить и за это потом не отвечать.

– Помню, конечно. Всегда его любила.

– А тогда придумай в пекарне что-нибудь зимнее, – посоветовала Мэри. – В стиле праздника, за неделю до и неделю после. Такое, какого ни у кого нет и не будет. И как бы люди ни сердились, они обязательно пойдут посмотреть! А где посмотрят, там и купят.

– Отличная мысль! – одобрила я. – Спасибо, дорогая выдумщица!