Дрёма

— И так... на прошлом занятии я давала тему «Иерархия пирамидального общества и влияние данной структуры на индивидуума».

Тишина, кроме сухого, с едва различимыми нотками недовольства, старческого голоса, и цокающих звуков каблуков по полу, больше ничего в классной комнате не раздаётся.

— Кто может озвучить основное определение данного закона? — равномерный стук карандаша о столешницу, — Драч. Поднимись, дай пояснение. 

Лёгкое шуршание и слышен звук плавно отъезжающего стула.

— Индивидуум не может существовать, как отдельная единица. Мысли, повадки одиночной особи устремляют её к деградации, что через время неизменно приводит к разрушительным последствиям всего общества. — Голос. Можно было бы сказать, что принадлежит молодому крепкому парню, но тихий, монотонный тембр, вкрапления которого преобладают в юношеском баритоне, сбивает с толку. — Только созидательное окружение социума помогает развить правильные личностные компетенции индивидуума и приспособить его к выживанию в мире.

Голос стихает. Ответ верный, но со стороны, где стоит профессор и не думает произноситься похвала. Немного давящей, до звона в ушах, тишины, и молчание вспарывает очередной вопрос:

— Что насчёт определения для “Зортеба”?

— Зортеб создан лишь с одной целью — благополучие общества. Только с помощью утверждённых парламентом законоправлениям «Пяти городов» по структуре пирамидальной иерархии, наш мир существует в гармонии и развитии.  

— Садись.

***

— Дорогие ученики, — мужской баритон разбавляют стрекотание сверчков и лёгкие порывы ветра, — кто готов объяснить мне основной закон нашего общества?

Обведя долгим взглядом детей, учитель через время хмыкает и радостно произносит:

— Да, Алиса, звёздочка восьмисот пятого потока, опусти руку, я слушаю…

— Так как человек является частью мирозданья, то основной закон — научиться жить в единстве с окружающей экосистемой, влиться в неё гармонично, не нарушив идеальный баланс. — Девичий голос настолько мелодичный, что разлетаясь по всем сторонам, вынуждает невольно стихнуть пение птиц и сверчков в ближайшей округе.

Кажется, что даже природа вслушивается в нежную речь ученицы. 

— Хорошо! Что насчёт понятия квинтэссенции?

— Несмотря на то что человек высшее существо, наделённое разумом, душа его неразрывно связана с каждой частичкой, созданной творцом. Будь это кузнечик или тигр, вода или дерево — нити квинтэссенции пронизаны по всей вселенной. 

— Отлично, моя дорогая! Присаживайся обратно на своё место…

***

— Кто мне скажет про эмоции? — голос дряхлого старика, но стальные нотки, прорезающие тишину, говорят о том, что у профессора, несмотря на уже солидный возраст, всё ещё превалирует жёсткий нрав, — слушаю вас, господин Драч.

— Любое проявление эмоций приносит сокрушительное влияние на нервные волокна человека. — Это точно тембр взрослого парня, но звучит он настолько безлико и монотонно, что кажется, будто говорит вовсе не человек, а робот. — С экспрессивно выражающимися чувствами надо бороться, подавлять их в зародыше, чтобы не поддаваться соблазну сокрушительной энергии, которая может нанести непоправимый урон здоровью человека. Радость, гнев, тоска, беспокойство — это древние инстинкты, атавизм, сохранившийся у современного индивидуума. Чтобы удержать баланс, мы должны научиться сдерживать ненужные эмоции.  

— Садись.

***

— Можно ли увидеть счастье? — учительница словно поёт, настолько мелодично разливается её голос по округе. Немного ожидающей тишины и весело хохотнув, она произносит: — Алиса, у тебя уже стоит зачёт в этом триместре по моему предмету, дай другим ответить. 

Слышно, как ветер перебирает каждый листочек ближайшего дерева — до слуха долетает характерный шелест. 

— Неужели больше никто не хочет поразмышлять над таким интересным вопросом? — с наигранным обречением вздохнув она позволяет: — что ж, Алиса, говори. 

— Счастье, безусловно, можно увидеть! Например, улыбки родных и близких, игры детей в снежные забавы, весеннее солнце, согревающее своим теплом после зимних холодов… о! Или, к примеру, веснушки у Ульяны!

— Эй! — долетает возмущённый девичий возглас с другого края поляны. 

Со всех сторон тут же раздаются веселые смешки детей. 

— Верно, Алиса! Прекрасное определение! Возвращайся на место. Итак, ученики, сегодня мы с вами постараемся изобразить счастье на холсте. У всех оно разное. Поверю каждому, главное умело передайте настроение на бумаге.

Глава 1. Мальчик, которого нет 
1.1. Страх

— Отпустите! Отпустите меня!

Раннее утро. 

Два здоровых мужика, подхватив под руки долговязого мальчишку, тащат его в сторону серого фургона с тонированными наглухо стёклами. Ноги, обутые наспех в лёгкие, тряпичные кеды, уже полностью пропитанные влагой, волочатся по мокрому асфальту. Пятки цепляются о мелкие камни, пока ребёнок раздирает горло отчаянным криком и пытается вырваться из стального захвата военных. 

Не удаётся. 

Конвоиры слишком сильны. 

Поэтому, извиваясь как уж, мальчишка старается хотя бы выдернуть руку, чтобы смахнуть с лица слёзы, которые смешались на коже вместе с дождём. Но несмотря на неистовое сопротивление, совладать с огромными, сильными мужчинами никак не под силу. 

Противный ливень с каждой секундой всё настойчивей размывает картинку перед глазами, мешая увидеть главное. И мальчишка от этого сильнее раздражается. Середина лета, а зарядило так, словно наступила унылая осень. 

Он всегда ненавидел дождь, но сегодня ненастье стало ещё и спутником рокового события. 

Резкие порывы ветра тормошат мокрые волосы. Они у паренька русые, коротко стриженные, но из-за впитавшейся влаги выглядят сейчас тёмными и патлатыми. Лёгкая ветровка и брюки, натянутые на тело дома впопыхах, также насквозь промокли, вот только он совершенно не обращает внимание на пронизывающий тело холод. Потому что безотрывно смотрит лишь в одну сторону. Туда, где возле обветшалого и полуразрушенного панельного дома, ещё несколько здоровых мужчин в чёрной форме обступили хрупкую фигурку его матери.

Кутаясь в полы лёгкого кардигана, молодая женщина пытается укрыться от непогоды. Такая маленькая по сравнению с военными. И такая беззащитная…

Тряхнув головой, чтобы сбросить мешающие капли, мальчик, наконец, видит мать более отчётливо. Их разделяет уже несколько десятков метров, а он будто стоит рядом, замечая, как пшеничные длинные волосы, мокрые и потемневшие от дождя, прилипли к красивому, но бледному лицу. Мама тоже плачет и безостановочно пытается что-то объяснить военным. Но мужчины и полчаса назад, когда врывались в их квартиру, особо не церемонились, а сейчас, застыв в ожидании, пока один из служащих заполнит все необходимые документы, вообще игнорируют молебные просьбы несчастной горожанки. Замерли, словно истуканы, и от этого кажется, что они даже не дышат. 

— Отпусти! Кому сказал!

Снова дёрнулся, но все трепыхания бесполезны. Он будто букашка, насаженная на иглу, которая может лишь дрыгать конечностями и вертеть головой. 

Редкие прохожие, прикрываясь зонтами, спешат прочь от места, где развернулись трагические для одной семьи события. Не будут простые горожане связываться с теми, у кого на эполетах вместо отличительных званий, красуется рисунок щита, перечёркнутого красным крестом — высшая структура Зортеба. 

Никто не поможет. Эта истина окончательно выбивает почву из-под ног.  

Но вот возле подъезда, начинается шевеление. Тощий работник канцелярии, над головой которого держат зонт, отрывается наконец от писанины и протягивает стопку бумаг одному военному в чёрном. Крепкий мужчина, который это время находился в стороне возле машин, подступает ближе. Буквально за несколько секунд пробегается глазами по тексту. Коротко кивает. И женщине надевают наручники.

Мальчишка, с каждым шагом всё больше отдаляется и уже практически не видит, что происходит возле его дома. Но по скупым, слаженным движениям военных, догадывается: вердикт вынесен.

— Не-е-ет!!!

Брошенный женщиной лишь на мгновение взгляд в его сторону. Отчаяние, боль. И ребёнок, приложив последние усилия, вырывается из цепкого захвата. Жаль, что свободы хватает сделать всего несколько шагов в сторону матери. Тяжёлая рука одного из амбалов прикладывает по шее со спины так сильно, что от ощутимого удара подкашиваются ноги и он плашмя падает в лужу перед собой.

Быстро вскинув голову и смазав с лица грязь, наблюдает за тем, как военные уводят родного человека в противоположную сторону к веренице стоявших у обочины машин. А мама даже не сопротивляется, стопорится иногда только на месте, словно тело перестаёт в эти мгновения слушаться. Но вот её образ исчезает в «стальном монстре». Дверь хлопком закрывается, окончательно отрубая последние нити надежды на то, что можно что-то изменить.

Автомобили, в которые как тараканы тут же расползаются сотрудники Зортеба, медленной вереницей трогаются в путь. На этих безликих транспортах нет никаких опознавательных знаков, нет ни мигалок, ни номеров. Лишь чёрные тонированные стёкла и бронированный серый корпус, от которого капли дождя отскакивают словно в испуге в разные стороны.

— Тьфу! Жук! Ты сколько ему всадил?

Долговязое тело мальчишки снова рывком поднимают на ноги. Движение возобновляется — его с упёртостью бульдозера вновь продолжают тащить на буксире по направлению к фургону. 

— Пять кубиков!

— Да ты издеваешься? Видишь же, что он не по годам здоровый! Давай ещё столько же!

Над головой рявкают друг на друга конвоиры. Низкие, рычащие голоса перебивают детские всхлипы. 

— В машине, — коротко бросает второй.

— Твою мать! Я прибью его сейчас, — озверелым голосом долетает до слуха от первого.

Мальчишка на мгновение стихает, так как в голове проносится неожиданная мысль — маски безучастности и безразличия слетели с этих широких морд. Взрослые, а тем более военные, всё-таки умеют испытывать яркие эмоции! И сейчас это была самая настоящая неприкрытая ярость. Но эта капля удовлетворения тает под новым приступом агрессии. 

— А ну, не рыпайся! — дёргают за плечо так сильно, что хрустят кости и ноют связки. Бунт подавлен.

Боковая дверь машины отъезжает в сторону, и тело от рывка летит прицельно в тёмное сухое пространство. Новые руки хватают за шкирку, вынуждая припасть спиной к низкой кушетке. Пара ловких движений и ребёнок уже привязан ремнями по рукам и ногам. На потолке загорается яркая лампа ослепляя. Когда слезящиеся глаза привыкают к режущему свету, он пытается осмотреться. Белые полки по периметру, на которых грудой свалены капельницы, шланги, приборы — начинка фургона больше напоминает скорую помощь, нежели автомобиль военных.

Над лицом, преграждая ненадолго свет, склоняется голова неизвестного сухопарого старика. Лысый, небольшая бородка, очки и всё тот же ненавистный чёрный цвет кителя с воротником-стойкой и запахом до самого плеча. На эполетах красный крест. 

Морщинистое лицо выражает беспристрастность, и только серые, почти прозрачные, радужки глаз при искусственном свете таинственно мерцают, пока мужчина вглядывается в лицо мальчишки. 

Пощупав пульс, военный кивает кому-то в сторону и подхватывает свисающий у потолка тонкий жгут. Запястье туго перетягивают и фиксируют, и ребёнок в это время чувствует, что машина плавно выруливает на дорогу. 

— Как зовут? — голос, прозвучавший над головой низкий и зычный, словно принадлежит молодому крепкому мужчине, а не худосочному деду. 

Взглянув с ненавистью на военного, он смачно плюёт тому в лицо и тут же отворачивается, разглядывая стену и прикреплённый к ней неизвестный прибор. Разноцветные кнопки, тумблеры, а рядом тёмный экран с зелёными цифрами — 123…120…125…120…

До слуха доносится грубое фырканье, и один из здоровяков, который тащил мальчишку до фургона, бросает:

— Малец боевой. 

— Заткнись и прими форму по уставу. 

Сбоку снова фыркают, но больше комментировать не предпринимают попыток. Тишину теперь разбавляет лишь пиликанье приборов и глухое тарахтение движка машины.

Кожу на предплечье жалит игла. Укол. Дёрнувшись от испуга и боли, ребёнок вновь пытается засучить ногами и руками в надежде вырваться, но путы держат крепко. По предплечью пробежал жар, стремительно переходя на область сердца и лёгких. Мальчишка не сдаётся — хрипит и вертится до тех пор, пока странная слабость не сковывает полностью тело. 

— Как тебя зовут?

Повторяет вопрос всё тот же противный старикашка в форме. Захотелось вновь плюнуть в это отрешённое морщинистое лицо, но неожиданно притихнув, мальчик против своей же воли произносит: 

— Семён. 

— Фамилия?

— Драч.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— Где твой отец?

Перед глазами плывут картинки от нахлынувших воспоминаний минувших дней… месяцев… лет… 

Словно калейдоскоп они вываливаются из подсознания, вставая неожиданно яркими кадрами. Даже те, из раннего детства, которые, казалось, были давно забыты с течением прошедших лет. Желания отвечать на вопросы нет совершенно, но язык продолжает ворочаться против воли. 

— Уехал.

— Когда и куда?

— Несколько дней назад… не знаю куда, не сказал. 

Резко захотелось спать. Веки сами закрылись, унося наконец тревожное сознание в эйфорию временной безмятежности. Голос военного задавал и задавал странные вопросы, а он продолжал на них вяло отвечать, уже так тихо, словно говорил во сне. 

Последние мысли, перед тем как окончательно отключиться, кружили только вокруг одного. 

Мама. 

Бедная мама. Что с ней теперь будет? И куда так внезапно исчез отец? Семён так до конца и не понимал, что случилось, но внутренним чутьём улавливал — произошло что-то страшное. Разрушительное. И привычным мир больше никогда не станет.

1.2. Неизвестность

Когда сознание врывалось на несколько секунд в реальность, Семён видел перед собой мельтешащий потолок. Лампы, закованные в стальную сетку, будто в ускоренной съёмке спускались сверху вниз, поднимая к горлу дурноту. 

Тело горело словно в лихорадке.

А мальчик осознавал только одно — его уже очень долго везут куда-то по длинным, петляющим коридорам. Но осмотреться по сторонам не было сил. Чтобы просто сфокусировать взгляд, приходилось прикладывать титанические усилия.

До сознания долетали обрывки бессмысленных фраз врачей и медсестёр, окруживших кушетку. Лица, тела, речь — всё было смазано, словно виделось во сне. И только тарахтение колёсиков, быстро перекатывающихся по кафельному полу, раздражали, ставшим неожиданно чувствительным, слух. 

В такие мгновения, глядя туманным взором на потолок, Семён мысленно возвращался только к одному вопросу — за что?

Их семья была ведь самой обычной. Мама работала продавцом в строительном магазине, который находился в трёх кварталах от их жилой старой сорокоэтажки…

Теперь вместо потолка перед глазами вставал образ тоненькой молодой женщины. Которая лишь дома позволяла себе проявлять открыто эмоции и улыбаться широко, а не сдержанно, как требовали законы «Пяти городов». В такие моменты, когда улыбка озаряла мамино лицо, внутри Семена словно загоралось маленькое солнце, поднимая в районе живота странное волнение, и по непонятной причине телу именно в эти мгновения хотелось скакать и заливисто смеяться... 

Слёзы собрались в уголках глаз, проливаясь тонким ручейком по вискам. Женский голос, из тех медработников, кто продолжал катить Семена в неизвестность, сухо проговорил: 

— Пульс участился — сто двадцать. Давление в норме… 

— Шесть кубиков ибрипина, — второй голос принадлежал незнакомому мужчине. 

— Может, сразу сыворотку?

— Нет, мне ещё нужны его воспоминания.

Через минуту мальчик снова провалился в забытье. Ему ничего не снилось. Словно тьма поглотила всё существо. Изменённому сознанию казалось, что опять где-то льёт дождь. Но это было не так, возвращаясь иногда в реальность, Семён видел перед собой всё тот же потолок и лампы, обтянутые решёткой. 

Дождь лишь мерещится, потому что он предвестник самого плохого. 

И наконец всё стихло. Не было больше ни бубнения людей, ни иллюзорного шума дождя. Кушетка, на которой он лежал, перестала трястись и издавать противное скрипение. 

Мир поглотил вакуум.

Сейчас было бы чудесно умереть… освободиться…

— Воды…

Голос был не родным. Словно просьбу прохрипел совершенно другой человек. Сил потратить пришлось немало даже для такого короткого слова. На самом деле Семён бы и дальше молчал, притворяясь мёртвым или желая таковым стать, но тело устало сопротивляться невыносимой пытке. Жажда терзала не только горло, но и скручивала болезненно живот, вынуждая каждый раз сознание выныривать из дремы и ловить простреливающие спазмы в теле. 

Кто-то бесшумно подошёл, помог приподнять голову. Губ коснулась прохлада стекла, а следом в рот полилась долгожданная, спасительная влага. Мальчик пил жадными глотками, пока всё тот же неизвестный резко не отстранил стакан. Голова, потеряв опору чужих рук, откинулась обратно на подушку.

— М-м-м!

Он не насытился, но кроме возмущённого мычания ничего больше вымолвить не смог, полностью обессилев. Веки не слушались и открываться совершенно не желали. По ощущениям казалось, что кожа вокруг глаз сильно опухла. Лишь тонкая щёлочка позволяла увидеть яркий свет, льющийся с потолка, а вот человека, кто помог его напоить — нет. Хотелось спросить, где он находится и что происходит, но по руке вновь прошёл жар неизвестного лекарства, вынуждая впасть в уже привычное забытье… 

— Кто твои родители?

— Я отвечал несколько раз на этот вопрос, — возмущённо возразив очередному военному, которого он впервые видел, Семён откинулся на подушки. 

Прошло два дня, с того момента, как он пришёл в себя. Одиночная палата. Белые стены без окон. Слепящий, до рези в глазах, свет. И толпы людей, постоянно тревожащих сознание. Врачи, медсестры, люди в военной форме и мужчины в гражданском. За прошедшие дни пролетел целый калейдоскоп разнообразных лиц и образов. 

Сейчас в палате находилось двое — в синем халате врач, который на протяжении последних дней постоянно наведывался к Семёну, молчаливо проверяя приборы и заполняя какие-то бумаги. И военный в гражданском. Второй мужчина был крепким, молодым и коренастым. С короткой стрижкой, серым лицом и выбритыми висками «под ноль». 

Как Семён понял, что это военный? У этих служак было два отличительных свойства — выправка, будто им всадили в задницу до самого горла кол, и холодные, безжизненные глаза.

— Отвечай на заданный вопрос. 

Мужчина сидел в кресле напротив койки и, перекинув ногу на ногу, делал короткие пометки в блокноте. Мальчик видел, как под маской безразличия и внешней холодности, внутри его глаз пробегают искры ещё пока сдерживаемого бешенства. Никто в этом мире не умеет контролировать эмоции, но все продолжают играть навязанную обществом роль. Зачем? Семён не знал, но до зудящего внутреннего ощущения теперь хотелось вывести каждого встречного взрослого на эмоции. Он словно чувствовал в этом спасение.

— Где моя мама?

Это волновало намного сильнее каких-то там дурацких вопросов посторонних. Мальчишка смотрел в этот момент на врача, замершего у дальней стены. Никто за два дня так и не ответил, что он здесь делает и куда увели мать, но доктор казался уже не таким чужим, как все остальные. Хотя его маска на лице была более непроницаемой, чем у других. 

— Если ты не будешь идти с нами на контакт, — военный вновь обратил на себя внимание, — то придётся прибегнуть к крайним мерам.

— Интересно каким? — Семён недобро оскалился, а через мгновение, выводя вновь на провокацию мужчину, громко рассмеялся. В голос. Как можно было делать только дома за закрытыми дверями.

Служака никак не отреагировал, даже не пошевелился. Взгляд лишь стал в разы тяжелее. 

— Дайте пациенту «витамин», — прошипел сквозь зубы.

Врач впервые, как мужчины вошли в палату, ожил. Подошёл ближе и взглянул поверх очков на своего спутника. 

— Нельзя. 

— Я не спрашивал. Я приказал.

— Вы понимаете, что мы только сняли аллергический отёк. Лекарство не опробовано, последствия могут быть…

— Ещё раз повторяю. — Жёсткий взгляд полоснул по лицу доктора. — Для особо непонятливых — ввести лекарство. Немедленно. 

— Но…

— Мне нужны ответы.

Двое взрослых вели спор так, словно говорили не о Семёне, а о каком-то постороннем человеке. Но мальчику было всё равно, что его оказывается, едва спасли и что с ним будет дальше. Сейчас важно было понять, где находится самый близкий и родной для него человек.  

— Где моя мама?! Я тоже хочу получить ответы! Что наша семья сделала? За что вы мучаете нас?!

Он кричал и стучал кулаками о мягкий матрас по краям. Доктор, стиснув так сильно рот, что он превратился в тонкую полоску, в два шага оказался возле больничной койки. Одной рукой прижал дёргающееся и извивающееся тело мальчишки к кровати, вынуждая лечь. Второй достал из кармана шприц с оранжевой жидкостью и воткнул иглу в катетер, торчащий из худенького запястья ребёнка. В миг эмоции улеглись, словно внутренности обдало холодом. Семён прикрыл глаза, тяжёлое дыхание моментально успокаивалось.  

— Лекарство. — Повторил военный. 

И немного помешкав, врач воткнул второй укол прямо в плечо. Привычный жар потёк по коже, погружаясь в тело. Горло запекло, словно в него засунули раскалённые угли. 

— Кто твои родители?

— Отец работает на заводе электриком…

…

— Подскочило давление!...

…

— Реанимацию!...

…

— Мы его теряем!...

Мы его теряем. 

— Сёмушка! — О! А это взволнованная мама пробежала мимо. 

— Семён! — Эх. Папа рычит, словно злится, хотя это точно не так. 

А он, притаившись, сидит в тёмном углу за диваном и улыбается. Новый дом, в который они недавно заехали, уже очень нравился. Ведь Семёну удачно попалось это незнакомое местечко — плотная широкая портьера и небольшая выемка в стене, в которой он так хорошо устроился. Родители уже долгое время рыщут по дому, осматривая каждый угол и никак не могут найти. Он хорошо в этот раз спрятался. Выбрал выгодную позицию — родителей видно, а его нет. Даже поспать немного удалось. 

Хихикнув в очередной раз, он тем самым себя выдал. Отец подлетел к окну и одним движением отдёрнул в сторону занавески. Тут же подхватил на руки смеющегося ребёнка и крепко обнял. 

— Мы тебя потеряли!

— Сёмушка!

Мама тоже присоединилась к ним и плача, принялась гладить сына по спине. Семён, удивившись такой странной реакции родителей, попросил:

— Мама, не плачь! Я же нашёлся!

И вырвавшись из объятий отца, соскользнул на диван и запрыгал на нём, махая руками по кругу.

— Давайте ещё раз в прятки! Мне понравилось! Вы меня так долго искали! Я победил!

Спустя много лет отец признался, что в тот день они пятилетнего Сёму искали несколько часов. И действительно не на шутку перепугались.