Друг мужа. Измена с боссом

Кабинет пах стерильностью и дорогим кофе. Не просто чистотой, а той, что стоит денег, ощущается кожей. 

Мягкий кожаный топчан, на котором я сидела, подобран в тон дубовым панелям, а за массивным столом доктор Боженов – живая легенда, к которому записываются за год. 

Мой муж, Эдуард Мирошников, конечно, устроил всё в неделю. Для жены – лучшее. Всегда лучшее. Золотая клетка с бархатной подстилкой.

Я машинально разгладила складки на юбке от того самого итальянского бренда, который Эдуард выбирал сам. Руки холодные. В ушах еще гудит его утреннее: 

– Выясним всё раз и навсегда, Карочка, кто виноват. Доктор разберется. 

В его голосе не было заботы, только нетерпение, стальное и холодное. Дверная ручка в нашем особняке и та теплее.

Доктор Боженов смотрел не на меня, а в стопку бумаг, УЗИ, результатов обследования. Его лицо – маска профессионального спокойствия, но уголки губ поджаты чуть плотнее, чем надо. 

– Каролина Андреевна, – начал он, голос мягкий, приятный. – Мы провели полное, всестороннее обследование. И вас, и вашего супруга. По отдельности репродуктивные функции организма… в пределах нормы.

Он сделал паузу, доставая из папки лист с графиками и цифрами, которые для меня – лишь черные завитки на белом. 

Я зацепилась взглядом за эту фразу. «В пределах нормы». Значит, дело не во мне одной. Все эти два года упреков, эти взгляды, полные презрения, когда очередная полоска теста оставалась белой… Не я одна!

– Однако, – доктор откашлялся, – когда мы говорим о зачатии, важна не только индивидуальная функция, но и совместимость партнеров. Иммунологическая совместимость. Упрощенно… организм женщины порой распознает сперматозоиды конкретного мужчины как чужеродные агенты и вырабатывает против них антитела. Они обездвиживают сперматозоиды, не дают им выполнить свою функцию. 

– Получается, я чем-то больна? – это мой голос? Не узнаю его. Меня как-будто колючими тисками сдавили.

– Это не заболевание. – Быстро поправил меня врач. – Это биологическая несовместимость конкретной пары.

И тишина. Я слышала, как тикают часы на стене в деревянном корпусе.

«Биологическая несовместимость». Как так? Разве такое бывает?

– В нашем случае, – продолжил доктор, – титр антиспермальных антител у вас крайне высок. При таком уровне… Естественное зачатие в данной супружеской паре, к сожалению, невозможно. Совершенно исключено.

«В данной супружеской паре». Эти слова звенели в висках. Не «у вас», а «в данной паре». 

Мы с Эдуардом. Мы – это единое целое для внешнего мира, для юристов, для светской хроники. И это целое – биологически бесплодно.

Я видела губы доктора, которые двигались, произнося что-то еще про вспомогательные репродуктивные технологии, про ЭКО, про возможные, но сложные и не гарантированные пути. Но его голос превратился в отдаленный шум. Я его не слышала.

Вместо этого я слышала голос отца, торопливый, убеждающий: «За Эдиком, дочка, как за каменной стеной!». 

Видела лицо Эдуарда на поминках – сжатое, бледное от ярости, когда адвокат огласил условие завещания: состояние отца перейдет не мне, а моему будущему ребенку. 

Каменная стена в тот миг превратилась в стену тюремную. А теперь… теперь сама природа поставила на нас крест. Нет ребенка. Не будет. Никогда.

Я поняла, что доктор ждет ответа. В его глазах – жалость, которую он старательно сдерживал. 

Он знал, кому я жена. Знал, вероятно, больше, чем мне кажется. 

– Доктор, – мой голос сорвался, стал тихим и прерывистым. Я схватилась пальцами за край стола, чтобы они не дрожали. – Пожалуйста… Об остальном… о том, что все в порядке в целом, вы ему скажите. Но это… про совместимость. Чтобы никто не знал. Никто. Пожалуйста.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, быстрая и горячая. Я не стала ее вытирать. Позор уже не имел значения. 

Имел значение только страх, сковавший живот, при мысли о том, что Эдуард узнает правду. Узнает, что именно наш союз, этот скрепленный печатью и деньгами союз, даже сама природа отвергает. 

О, его ярость будет беспредельной!

Доктор Боженов смотрел на меня. Его профессиональная маска дрогнула. В глазах мелькнула борьба. 

Человеческое сострадание наткнулось на профессиональный долг и, без сомнения, на очень крупный счет, который ему уже оплатили за срочность и абсолютную конфиденциальность. Он был обязан сообщить всё заказчику, то есть моему мужу. Всё, за что заплатили.

Молчание длилось мучительно долго. Он вздохнул. 

– Хорошо, – тихо сказал он, осознавая все риски этой уступке. – Я подготовлю два варианта заключения. Одно – для вашего супруга, с данными об общем здоровье. Другое… полное. Для вас. Оно будет храниться здесь, в моем личном сейфе. До вашего слова.

Я кивнула, не в силах вымолвить что-то еще. Облегчения не было, была только зыбкая, хрупкая передышка. 

– Каролина Андреевна, – его голос смягчился еще больше, стал почти отеческим. – Скажите… вам нужна помощь? Другого рода. Психологическая поддержка? Или… – он осторожно подбирал слова, глядя на мои белые костяшки, впившиеся в дерево, на мою скованную позу. – Иногда семейные проблемы имеют разные грани. И существуют организации, специалисты, которые помогают их решать. Деликатно. Конфиденциально.

Он намекал на семейный абьюз. Причем, предельно ясно. И от этой ясности мне стало еще страшнее. Если это видно постороннему, значит, это уже написано у меня на лице. Значит, я ношу это на себе, как клеймо.

– Нет! – вырвалось у меня слишком резко, слишком по-детски. Я сбивчиво, торопливо начала объяснять: – Нет, все не так… просто… мне нужно время. Это пережить. Осмыслить. А потом… потом я сама. Я сама ему скажу. Когда оправлюсь. Это не займет… много времени.

Это была ложь. Невозможно быстро и легко оправиться после такой новости. И мы оба это знали.

Доктор медленно кивнул. Не в согласие, а скорее как констатацию: «Я тебя слышу». 

– Я сделаю всё, что в моих силах, – повторил он. – В рамках… нашей с вами договоренности.

Прием был окончен. Я встала, собрала сумочку, машинально поправила юбку. Чувствовала его взгляд на своей спине – тяжелый, пытливый. 

Он смотрел не на пациентку, а на женщину, запертую в идеальную, безвыходную ловушку. 

– Спасибо, – прошептала я, уже у двери, не оборачиваясь.

Он ничего не ответил. Молчал, будто пытаясь придумать, как оказать настоящую помощь, которую он, по профессиональному долгу, предложить мне не мог.

Я вышла в коридор. 

Лучшая клиника. Лучший врач. 

Худший приговор.