Дурак космического масштаба

                                                           Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

                                                            Система Кога-2, Карат (Ивирэ)

Еще одна девица склонилась к другой, кивая в мою сторону.

Чего они все уставились?

Маленькие, пестрые, разряжены – словно сороки. Есть такие птицы, жадные до побрякушек. Живьем я, правда, сорок не видел, только на голо. Говорят, их привезли когда-то прямо с Земли. Хотя, кто знает, была ли вообще эта Земля? А девчонки – вот они, руку протяни...

Первый раз после того, как покинул дом, еду в общественном транспорте. Он и сохранился-то лишь на заокраинных планетах вроде моей родной или этой.

Парень вот на меня выпучился. Но молчит. Я на полголовы выше.

Одет я обыкновенно (для Центра Империи): плащ из кожи змеептицы (ценой в пожизненную зарплату здешних шахтеров), на запястьях – нанобраслеты, от них руки как будто в перчатках из стальных лучей (тоже очень недешевая штука).

В остальном все просто. Волосы я не обрезал со дня сдачи экзаменов, так, подровнял вчера, и лицо мне немного выбелили от загара. Хотя, сколько ни сиди теперь в салоне, загар въелся – не отбелишь. И ширину плеч никаким плащом не скроешь.

Но это для миров Экзотики вульгарно – иметь такой грубый загар и такие широкие плечи, а здесь коротышка подрался бы со мной как раз потому, что я, по его мнению, слишком ухожен. Вот если бы я еще не смотрел на него с высоты своих двух метров!

Смог бы – съел бы меня глазами...

Здесь, на Ивирэ, не умеют скрывать мысли. Ивирэ – тихая планета. Северные задворки Империи. Выплавка металлов, добыча графита. Люди – прыщавые и мелкие. Девушки... Ну, девушки везде ничего, если помоложе.

Ивирэ называют еще Карат. За вид из космоса. Но лучше не садиться, чтобы не разрушать иллюзию. А я сел. Зачем? А не твоего ума дело.

Тут трилет завис, и я вышел. На остановке. Фантастика. Парням расскажу – не поверят.

Или тот, что смотрел на меня, – узнал?

В гостинице я уставился в зеркало. Может, что-то не так во мне?

Но все было как надо.

Я блондин, у меня большой рот и широкие скулы. Можно, наверное, сказать, что у меня чувственный рот, потому что он-то обычно и притягивает взгляды. Даже если сам смотрю на себя в зеркало, я вижу прежде всего рот. И женщины так же смотрят на меня, то есть на него, ну, как я в зеркало.

А больше и смотреть не на что. Глаза серо-зеленые, морда загорелая, как у любого космо. Скажи, у кого она в космосе не загорелая? Разве что у параба? Это парабы, твари шестирукие, не загорают от ближнего ультрафиолета.

Да, самое главное, мне двадцать два стандартных года. По имперским законам уже не мальчишка, но смотрю на мир все еще как семнадцатилетний. По крайней мере, в зеркале у меня очень наивные глаза, словно не убивал, не имел женщин. С такими глазами и живу. И убиваю.

Работа у меня такая – стрелок космической армады.

Вернее, пилот-стрелок. Второй пилот и второй стрелок. Оттого и волосы отрастил.

Почему? Да потому, что стрелки подчиняются напрямую наводящему. А наводящему плевать на мою прическу. А вот капралу совсем не плевать. Капрал подходит, смотрит сначала на выскобленную башку Дьюпа, потом на мою, волосатую, и долго-долго ругается на пайсаке. Но он плюется и уходит, потому что капрал мне никто, и звать его никак. И мне дела нет до того, что мой внешний вид ему противен. Когда ты полгода без твердой земли, один такой приход – полчаса радости. А поменяют капрала, я и волосы срежу – надоели. Могу даже побриться, как Дьюп.

Дьюп – мой напарник, то есть первый стрелок, а я его дублер и две дополнительные руки.

Дьюп не только в нашей паре первый, он Первый для всего крыла. Потому что мой напарник – один из лучших стрелков армады.

Башка у него всегда блестит, Дьюп бреет ее старинным таянским ножом. А в кожу между бровей он засадил толстое титановое кольцо. Парни говорят, что у Дьюпа не только кожа на лбу проколота, но и черепушка просверлена, и именно поэтому Дьюп – того. У него реакция – «четыре». А у человека потолок – «тройка». У меня тоже «тройка». Может, я и мог бы стрелять быстрее, но есть конкретная скорость прохождения сигнала в мозгах. То есть Дьюп палит туда, где цели пока нет, но сейчас она там будет.

И он не только палит. Еще никто не смог увернуться, когда Дьюп бьет кулаком в морду. Шутка у нас есть на корабле такая: заставить новичка подойти к нему, задрать нижнюю губу на верхнюю и хрюкнуть. Дьюп не обижается, он просто бьет.

За этой шуткой, похоже, скрыта какая-то давняя история. Копался я раз в сети и зацепил глазами слово «дьюп». Оказалось – это животное типа свиньи с такой вот выступающей нижней губой. И я понял, что Дьюп – совсем не имя, но спрашивать ничего не стал. Я слишком ценю дружбу с Дьюпом. Хотя язык у меня чешется. Когда-нибудь не удержусь и спрошу. Интересно, он мне врежет?

Из-за Дьюпа меня на корабле почти не задирают, хотя я первый год в армаде, да и, вообще – есть за что.

И тут запищал софон.

Все бы ничего, но мне на этой планете никто не мог звонить. Я местный говорильник по прилете купил, чтобы такси, например, вызвать или гостиницу заказать. На руке болтался, конечно, служебный спецбраслет для связи с кораблем, такси можно организовать и по нему, но «батарейку» тратить жалко. Да и вызов пойдет как межпланетный, спишут еще с кредитки. А барахло однокнопочное можно потом сдать прямо в порту. И тем не менее оно зазвонило! Вот ведь сакрайи Дадди пассейша!

Ответить? Хемопластиковый многогранник не мигал, предваряя голорасширение, и даже не сформировал экран. Значит, номер не определился. Кто-то ошибся? Тогда софоны обменяются параметрами автонабора, и «планетарник» смолкнет...

Нет, звонит, гадина.

Кому я могу быть здесь нужен? А главное – зачем?

«У человека есть сто восемнадцать способов испортить себе жизнь. И сто восемнадцать выходов из трудных ситуаций, но все они против совести», – вспомнил я экзотианскую пословицу и нажал единственную кнопку.

– Слушаю! – я уже не сомневался, что звонят мне.

Софон потеплел и изобразил допотопную трубку с голосовым модулем.

– Господин эрцог, эскорт будет через десять минут, – сказал бумажный голос.

Квэста Дадди патэра! Но вырвалось:

– Какой, к Памяти, эскорт!

(Ну не мог же я выругаться на пайсаке? И я брякнул, что слышал на экзотианском Орисе. Есть там такая забавная религия Веры и Памяти. Ее последователи считают, что человек в принципе вечен, а убивает его только память. И выражаются типа «да иди ты к Памяти»).

Трубка икнула. Похоже, она и ждала, и боялась чего-то такого.

Эрцог, между прочим, самый высокий титул в мирах Экзотики после Императорского дома. Но если учесть, что власть Императора давно номинальная, то эрцог – о-го-го какая рогатая скотинка. Неужели меня до сих пор не опознали по голосу?

– Мы понимаем, что вы здесь инкогнито, господин эрцог, и подчиняетесь ритуалу. Но мы вынуждены настаивать на эскорте, – заходилась трубка. – В провинции восстание шахтеров, беспорядки...

Я перестал слушать. Дешевая мистификация, или меня с кем-то глобально переплели? Эрцог?

– Какое МНЕ дело до ВАШИХ восстаний и ВАШИХ беспорядков? – тихо и язвительно спросил я. Я вообще стреляю и говорю быстрее, чем думаю, однако и навожу тоже быстро – «тройка», она и есть «тройка». – Вам сообщили, что Я здесь? Забудьте это. Вы в курсе, что, если... Я... скажу... «УМРИТЕ»... вы умрете?!

Трубка заткнулась, наконец. Она была в курсе, что высокородные миров Экзотики, особенно так называемые ледяные аристократы семи высших домов, действительно могли убить двумя-тремя грамотно построенными фразами. И, похоже, эрцог, за которого меня приняли, тоже мог.

– Сна вам без сновидений! – попрощался я очередной экзотианской пословицей и выключил софон.

Следующим порывом было – выбросить его в окно, но я сдержался. Софоном гостиничное окно не разобьешь даже в провинции.

Эрцог, надо же. Кто у нас вообще сейчас эрцог в двадцать два стандартных года? Ой, газеты надо было смотреть на подлете к Карату, а не зависать на порносайтах!

Включать софон, чтобы глянуть прессу, было бы большой глупостью. Его вообще следовало как можно быстрее сбыть с рук, этот дешевый звонильник.

Я оторвал от пластиковой гостиничной простыни длинную полосу, снял плащ, плотно свернул его, стараясь, чтобы получился прямоугольник, сунул на грудь под рубашку, примотал к телу. (Плащ из кожи змеептицы – не лучшая защита, но хоть что-то.) Потом я воткнул софон в задний карман брюк и пошел в гостиничный бар. Теперь за звонильник можно не беспокоиться, минут через десять он отправится в причудливое путешествие по городу. Ну и Хэд с ним. А в баре к тому же есть раздолбанные терминалы, где можно полистать газеты.

Читая, я почувствовал, как софон «ушел»... Не стал его задерживать. Я искал эрцога двадцати с небольшим лет, последователя Веры и Памяти. Может, кто-то недавно издох, и на парня рухнул титул?

«... стала смерть преподобного Эризиамо Риаэтэри Анемоосто Пасадапори. Наследник – двадцатилетний Агжелин Энек Анемоосто инкогнито отбыл в паломничество по местам молодости дяди. (Ну, правильно: эти ледяные уроды наследуют не отцу, а дяде.) Безвременно ушедший в возрасте двухсот тридцати шести стандартных лет эрцог и эрприор дома Паска оставил наследнику сто семь планетных систем... (ого!.. ой, сколько всякой хрени!) ...и синийский камень в 1842 карата с записью всех философских догматов дома Паска и высочайшей просьбой к наследнику рода, которую, как полагают родственники, он и отправился исполнять».

Вот я влип. Хотя... Гори он багровым огнем, этот эрцог. Пива и спать! И пошел он в... Нет, неинтересно ругаться на стандарте. Скучно. Хорошо хоть – завтра на корт (космический корабль межзвездного сообщения) и...

Я выпил пива и пошел в свой номер.

Дом Паска – это дом Аметиста по-нашему? Наверное, стремно быть эрцогом в двадцать лет. Стремно и занудно.

В номере я, не раздеваясь и не включая свет, рухнул на кровать, с наслаждением потянулся и... скатился, выхватывая импульсник (дельного оружия, к сожалению, не было – в увольнении не положено).

В дверь ударили. Она устояла. Еще секунда. Крутанул сальто и взлетел на косяк над входной дверью. (Слава вам, строители! Косяк – шириной почти в ладонь, а ведь его могло вообще не быть.)

В три погибели, но я уместился между косяком и потолком.

Дверь вывалилась. Не стреляли. Сначала вошел с фонарем один в светопоглощающем защитном костюме, весь как черная клякса, а следом ввалились четыре полиса.

Я швырнул взведенный на уничтожение импульсник в окно, а сам вылетел в дверь.

В окно со сто тринадцатого этажа я бы не смог – не птица. В лифт нельзя, но в конце коридора должен быть мусорный лифт. Он движется раз в сорок быстрее обычного, однако для космолетчика это не скорость, и я тут же взлетел (малость приплюснутый) на крышу гостиницы.

Набрал через браслет номер такси. Может, возьмет меня на крыше, если успеет? Похоже, успевало. Почему-то меня не стремились убрать из бытия вместе с гостиницей. Ну и к Хэду. Я хотел знать только одно: есть ли у полисов номер моего билета на корт?

Итак, я видел, что убивать меня не хотят. Ну задержат, ну допросят. Через сутки-другие удостоверятся, что я не эрцог. А я тем временем не попаду на корт, не смогу догнать свой корабль в доках, мне вставят в зад «дисциплинарное» и на полгода лишат увольнений. Стоит ли из-за этого рисковать жизнью? А почему нет? Тем более по мне пока не стреляют.

Не успел я отдышаться, как заметил идущее на снижение такси-автоматичку. Сел в него. На крыше все еще пусто. Значит, местные полисы не круче военных. А может, фишка в том, что я сдавал экзамен по программе «Коммуникации и война в городе» меньше года назад, а они, может, вообще не сдавали. Нас же заставили ко всему прочему инструкции зубрить: что делает полиция в таких-то и таких-то случаях. В моем случае полиция обязана была отключить грузовые и пассажирские лифты. Отключить их можно в подвале. Допустим, дали сигнал тем, кто внизу. Но потом-то надо за мной на крышу подняться! Может, полисы сейчас стоят и мусорный лифт нюхают? Ну, мусор, к счастью, давно уже возят в запаянных пакетах.

Хотелось поболтаться на крыше, посмотреть – под силу ли полисам подняться на мусорном лифте, но рисковать я не стал. Это была так, минутная блажь.

В такси сбросил остатки адреналина и стал размышлять медленнее. Ну, допустим, ночь промотаюсь над городом. Мне не привыкать. Утром оцепят космопорт... Нет, не годится. Допустим, лечу в космопорт сейчас и на чем смогу валю куда угодно, а там пересаживаюсь на... Стоп, сколько у меня на кредитке? Опять не выходит.

Мой корт, прежде чем подойти к Карату, делает остановку у местной Луны-4, он отцепит там разгоночный блок и часть двигателей. Корт выйдет из прокола через... через двенадцать часов. До Луны-4 примерно два часа лету на внутрисистемном рейсовом. У Карата восемнадцать лун, так что с рейсовыми проблемы быть не должно, уж что-то по времени да подойдет. Я лечу на Луну-4, жду там свой корт, доплачиваю и сажусь на него. Корт идет к Карату. Заправляется. Висит на орбите. Прилетающих никакой бандак проверять не будет. Отсиживаюсь на корабле и в город не выхожу. Таким образом, в списках вылетающих с Карата меня не будет.

Риск, конечно, в таком плане был, но другого я пока не придумал и полетел в космопорт.

Когда садился на рейсовый до Луны-4, у посадочных терминалов заметил какое-то странное движение. Ну и ладно. Проверять в первую очередь начнут вылетающих из системы, а не болтающихся внутри нее.

В общем, долетел я до Луны-4, убрал в туалете волосы под берет, накрасил губы и ресницы на манер мелкой звезды теледэпов и довольно спокойно сел на свой корт, хотя вылетающих и здесь уже проверяли.

Я был почти доволен, когда вошел в общий салон корта и стал искать глазами свое посадочное место. Место мне досталось самое дешевое, но больше половины салона пустовало, а остановок больше не предвиделось. И я спокойно направился в элитную зону, где кресла поудобнее и проходы пошире.

И тут я увидел ЕГО.

Длинные светлые волосы, зеленые глаза, волевой рот... Правда, не такой смуглый, как я, но все-таки... В общем, я сразу понял, что это и есть эрцог. Дрянь земная! Вот же дрянь!

Корт ляжет на геостационарную орбиту через три часа, он не мелочь внутрисистемная, у него только разгон и торможение займут около часа. Этот похожий на меня парень выйдет и... Но ведь его не убьют, меня же не пытались убить? Стоп, это меня бы не убили, сдался я им.

Я прошел мимо эрцога и сел.

Он маячил на два кресла впереди. Я видел его затылок, такой беззащитный, мальчишеский. Вот ведь квэста Дадди патэра!

Поговорить в корте почти что негде – у каждого свое спальное место и место для сидения в общем салоне. Разве в кафе? Но как позвать туда эрцога?

И он, и я расположились на самых дорогих местах – удобное кресло, маленький столик, салфеточки... Эрцог экзотианец?

Я стал складывать из салфетки острую пирамидку, какие видел в ресторанах на Орисе. Башку можно сломать. Испортил три. Наконец вроде вышло. Если парень действительно экзотианец, он почувствует, как я нервничал, пока мастерил эту штуку.

Встал, прошел мимо него.

– Вы... урони...ли? – музыкальный, чувственный голос эрцога звучал неуверенно, словно он запинался на каждом слове.

Я обернулся.

Эрцог вертел в руках мою пирамидку.

«Идите за мной, – думал я, потея от усилия. – За мной».

– Спасибо, – забирая салфетку, я коснулся его руки.

Парень вздрогнул. Понял или нет?

Через десять минут он подсел ко мне в кафе.

– В общем, у вас примерно три часа, чтобы решить, что делать, – закончил я свой монолог.

Эрцог слушал сначала удивленно, потом задумчиво.

– А ведь мы даже не знакомы, – сказал он, поднимая невозможно зеленые глаза. Экзотианец был красивее и утонченнее меня на порядок, но в целом мы и вправду оказались здорово похожи. – Если... вам будет удобно, я представлюсь как Энек. Это второе имя.

«Ого, – развеселился я. – Имперца возвели в ранг членов высокородной семьи».

Ответить на такое доверие мне было нечем, у простолюдинов двойные имена не в моде.

– Анджей.

(Вообще-то, мама с папой назвали меня когда-то Агжеем, но Дьюп переиначил на свой манер, и я привык.)

И тут же обозначился еще один повод для путаницы. Первое имя эрцога – Агжелин – было экзотианским вариантом моего!

Энек понимающе улыбнулся.

– Боюсь оскорбить... вас, предложив как-то компенсировать неудобства, которым... вы из-за меня подверглись. Но, возможно, вы примете подарок?

Эрцог снял с указательного пальца одно из старинных колец. Не такое, как сейчас, безо всех этих голонаворотов. Я не взял. Побоялся почувствовать себя хоть чем-то обязанным.

– Что будете делать? – спросил, допивая коктейль.

– Не знаю. К несчастью, по условиям завещания, я здесь один – без свиты и охраны...

Эрцог ловко свернул из салфетки такую же пирамидку, с какой бился недавно я. Покрутил ее в тонких, едва тронутых золотом загара пальцах.

Я смотрел на него и понимал, что не хочу ему помогать. Я уже устал быть крутым. И вообще, когда говорю, что убивал и имел женщин, то немного... В общем, пока что это женщины меня имели, а убивал я... не в лицо. В космосе не очень-то видно, куда палишь.

Сейчас мне хотелось одного – поспать и к Дьюпу, чтобы рассказать хоть кому-то понимающему всю эту долбаную историю. А это я мог – только Дьюпу. Я же не виноват, что после академии меня сразу заткнули в действующую армию. Да если бы не Дьюп, добрые сослуживцы до сих пор устраивали бы мне боевые крещения, переходящие в издевательства.

Если бы этой ночью все было не так... Если бы я, как в плохом головидео, сиганул со сто тринадцатого этажа, перебил полсотни полисов... Но я же простой парень, которого поставили вторым к лучшему стрелку северного крыла армады. Да, я не меньше, но и не больше.

И я поднялся, чтобы откланяться.

Но тут эрцог взглянул мне прямо в глаза... И я сел.

К Хэду, он же моложе меня, и не заканчивал военной академии, и драться, скорее всего, не умеет. (Аристократов учили чему-то там с кинжалами, но годится ли это в настоящей драке – я не знал.) И эрцог, похоже, тоже не знал. Он привык ездить с эскортом и охраной. Наверно, сейчас он чувствовал себя голым.

– Вы думаете, Анджей... – опустив глаза, спросил экзотианец, стыдясь, видимо, своего порыва, ведь он же почти попросил о помощи. – Вы думаете, когда они предложили вам эскорт...

Я не знал тогда, что Энека напрягала, скорее, лингвистика момента. Ледяные аристократы обращения на «вы» не употребляют совсем, и молодой эрцог с трудом подбирал необходимые в стандартном языке формы. Но и меня уже достало это выканье.

– Аг, – перебил я его. – Ты думаешь, Аг...

– Ты думаешь, – улыбнулся Энек с облегчением, – эскорт они предложили, чтобы захватить по-тихому?

– Мне так показалось, – я поднял два пальца, чтобы принесли еще коктейль. – Будь дело в беспорядках, действовали бы официально. Обратились бы через посла Экзотики, например. Ведь здесь же должен быть посол? – я взял бокал и пригубил.

Эрцог потер холеными пальцами виски.

– Как я сразу не сообразил? Но он может находиться сейчас на любой из лун. Да и планет у этой звезды хватает. Пусть они почти не заселены... Беспамятные боги! Пока мы в полете, я даже позвонить не могу...

– У тебя сетевой планетарный? – с коммуникацией я мог помочь Энеку легко.

Эрцог достал дорогущую перенастраивающуюся модель. Стоила она... И тем не менее мое запястье охватывало устройство на порядок круче. Правда, досталось оно мне за госсчет.

– Красивая вещь, – сказал я без сожаления и щелчком активировал спецбраслет. – В следующий раз бери что-нибудь из общих систем связи. Давай код.

Эрцог с уважением посмотрел на меня (не на браслет). Я ввел номер. Красненький огонек показывал, что вызов пошел... Но соединения не было даже с автостанцией. Номер блокировали.

Мы переглянулись.

– Вот и все, Аг, – сказал эрцог. – Теперь уже нет сомнений, что я влип.

Я задумался. До прилета оставалось всего ничего. Единственное – я-то в списке транзитных пассажиров, а эрцог – в списке прибывающих. Конечно, он там под псевдонимом или «коротким именем», он же не ташип.

Прибывающие сейчас мало волнуют полисов, но шанс, что эрцога «встретят», есть – по моей вине космопорт будет просто кишеть шпионами.

Я могу отдать ему свои документы. Кредитку тоже не жалко. За утерю личного номера мне будет... А что мне будет? А ничего, кроме порицания с занесением. Переживем. Ну, и выговор за спецбраслет.

Слава богам, я солдат. Мой отпечаток сетчатки, генетические данные и прочее не проставляются в визитной карте. В этом у меня не меньше свобод, чем у эрцога. Его данные – в доме Паска, мои – в ведомстве армады. Его схватят, а когда поймут, что это «не эрцог» – пошлют запрос. Капитан подтвердит, что я в увольнительной на Карате. Ну и чудненько.

– Ничего, Энек, – сказал я. – Играем дальше. Ты должен научиться ругаться, как положено космолетчику, а мне небо должно послать немного удачи, чтобы корт со мной успел стартовать. Думаю, у нас получится. По случайности моих отпечатков в номере гостиницы не осталось, – я посмотрел на модные в этом сезоне полоски нанобраслетов (они окружают руку энергетической пленкой, оберегая хозяина от микробов, ну и от отпечатков тоже). – Да если и осталось что-то биологическое – с твоим точно не совпадет. Пусть считают, что там, в гостинице, действительно был некий эрцог, который смылся у них из-под носа. Неважно как. А ты – пилот. Первый год в армаде. Северное крыло, второй стрелок. Запомнил?

Энек кивнул. С памятью у них на Экзотике нормально. Даже более чем. Он мог запомнить с одного раза столько, сколько я учил бы месяц. Вот только загар...

– Это как раз просто, – улыбнулся эрцог, словно читая по глазам мои мысли. – Подберу тон – не отличишь.

Я снял спецбраслет и надел ему на запястье.

– Работает так: жмешь сюда и начинаешь ругаться. Повторяй: квэста Дадди...

Эрцог покраснел: он, видимо, был знаком с пайсаком.

Я засмеялся:

– Ну нет, не будешь ругаться – капрала возьмут сомнения, что я – это я. Он меня тоже любит предельно крепко и ничего не скажет капитану до рапорта. А к рапорту я успею. Ты не бойся, это будет даже весело. Только пилот – это тебе не аристократия. Пилоты выражаются проще. Повторяй: квэста Дадди патэра... Нет, даже так: капрал, квэста Дадди патэра, я не могу вылететь с Карата! Ну?

– Капрал, – пролепетал эрцог.

– Тверже, вот так: КАПРАЛ!

В общем, когда я вернулся на корабль в аккурат к рапорту, капрал выпучил глазки, словно глубоководная рыба, которая щас лопнет от декомпрессии.

Головомойку мне, разумеется, устроили, но до карцера не дошло. Сначала мы экстренно начали разгон, и я был нужен за пультом, потом поступили какие-то срочные приказы по армаде...

А через двое суток в наш адрес по долгой связи пришло сообщение из Северного управления посольствами Экзотики в мирах Империи, где меня возвеличили героем и прочая, прочая, прочая...

Благодарность капитан тоже объявлять не стал. Вахтенный рассказал, что, получив сообщение, кэп помолчал секунд десять, выругался, и на том все закончилось.

Через полгода, когда встали на очередную профилактику в доки, догнала меня и посылка от Энека. Он вернул почти все мои вещи, вложив в них «белую карту» – бессрочную гостевую визу, разрешающую посещение миров Экзотианской системы и ее подчинения. Сколько она стоила – не помню. Числительные больше миллиарда у меня еще со школы в голове путаются. Вот ты скажешь с ходу, что больше – септиллион или секстиллион? То-то.

Карту я продавать не стал, хоть и сидел тогда без денег. Она до сих пор лежит у меня как сувенир. Единственный. Мог бы сохраниться коммуникатор Энека, но я сбыл его прямо на корте. Кредитку-то эрцогу оставил.

Другие вещи и документы Энека я сдал на хранение на Депраде, где мы тогда стояли в доках. Кстати, на оплату камеры хранения и ушли почти все деньги за «трофейный» коммуникатор.

Так что, взяв в руки белую визу, я чувствовал себя одновременно и богачом, и нищим.

Дьюп хлопнул меня по спине, сказав, что оба мы дураки – и я, и «мой» эрцог, и что он опознал бы имперца по одному выканью в трубку.

А до меня лишь спустя много лет дошло, какой дикой и фантастической была вся эта авантюра, и, наверное, только поэтому она закончилась так удачно.

А с Энеком мы больше не встретились. Началась война, надолго занявшая армаду. И, боюсь, одной из ее причин послужил неудачный визит молодого эрцога на политически неблагонадежный Карат.

***

Уважаемые читатели!

Ставя вы приносите радость и автору, и себе: вы же – молодец, щедрой души человек!)

                                                                       Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

                                                                       Северные рубежи Галактики

Мы уже две недели висели на Северных границах зоны коротации рукава Ориона. И все две недели дежурства шли по полной выкладке: наводящий, шесть первых стрелков, шесть дублеров, каждые двадцать минут сигнал с двумя подтверждениями.

Стабильная зона рукава Ориона (или Шпоры Ориона) – это, в общем-то, и есть, на данный момент, вся Галактика людей. Кусок звёздного бублика, протянувшийся, как принято считать, с Севера на Юг. Мы пока не можем выйти не то, что из рукава Ориона, даже за пределы своего куска коротационного тора. Потому что только здесь скорость галактической ударной волны совпадает с орбитальной скоростью диска Галактики. Это оберегает освоенные людьми планеты от молодых горячих звёзд, от потоков космических лучей, рентгеновского излучения, ультрафиолетовой радиации и других невкусных плюшек.

На Юге Шпоры – скопление сверхновых делает навигацию слишком опасной, там человечеству трудно отвоёвывать у космоса новые земли, и больше идёт передел старого. А все интересы, связанные с освоением новых планет, сосредоточены здесь, на Севере.

И вот представь: война с экзотами уже дышит нам в спину, боевые дежурства – в полную нагрузку... И две недели проклятая хэдова тишина.

Сначала никто не знал, к чему такое зверство над личным составом, но потом стали постепенно просачиваться слухи, что, мол, в системе Ориона появились смэшники.

Смэшниками на армейском жаргоне называют эс-эм разновидность разума.

Эс-эм – ситуативно-модифицирующий. Ну мы в школе так дразнились, помнишь? Эс-эм – разумный, да не совсем.

То есть эс-эм – полная имитация разума, внешнее следование любой логике поведения. И плюс полная имитация эмоций. Любых. Хотят сожрать параба – думают и чувствуют как парабы. Временно. На момент охоты. Голый инстинкт, в общем-то, но без приборов отличить трудно.

Собственного разума в смэшниках – ни капли. Хищники. Говорят, когда-то на их планету сел космический корабль. Они сымитировали поведение экипажа и вышли на охоту в космос. И у них получилось, потому что подражать смэшники могут чему угодно.

Управление кораблем они, например, воспроизводят до тонкостей. Встретив в пространстве другой корабль, если позволяет расстояние, читают мысли команды и внушают ей, что она – мясо. Если расстояние не позволяет, а внушать смэшники могут довольно ограниченно, считается, что на одну-две единицы, не более, просто выходят с жертвой на видеосвязь и зомбируют ее. Потом стыкуются с замороченным кораблем и начинают праздничный обед из многих блюд.

Съев всю команду, смэшники затягивают пояса потуже и снова отправляются на поиски. Наверное, их мечта (хотя вряд ли они умеют мечтать) – сесть на малоразвитую планету и обеспечить себя пропитанием на максимально долгий срок.

Только вот беда – даже самого простого автоматического контроля в космопорту ни одному смэшнику не пройти. Машину не заморочишь. Оттого мы и знаем теперь, что они из себя представляют. Очень мерзкие на вид твари. По сути – мешки на четырех ножках, снабженные гигантским ртом.

Было, если не совру, шесть попыток смэшников высадиться на цивилизованные планеты, и каждый раз дело заканчивалось оцеплением космодрома и месячным карантином для попавших в зону их зрительного, акустического или мысленного влияния.

Поэтому на грунте смэшники для людей не особо опасны. Ну зомбируют пару-тройку тысяч двуногих, ну, может, даже кое-кого съедят. Другое дело в открытом космосе. Вот здесь десяток смэшников способен заморочить даже экипаж огромного корта, вошедшего в фазу торможения на подлете к планетной системе. И если для этого надо прикинуться гуманоидами – да пожалуйста!

Говорят, смэшники по всем тестам даже лучше гуманоидов, только... Ну, в общем, это не объяснишь. Они суперхамелеоны, что ли. И ни грамма разума. Вообще. Меньше, чем у мухи. Как только эти желудки на ножках в лабораториях ни проверяли.

Конечно, есть на кораблях автоконтроль связи и фильтры, позволяющие более-менее эффективно защитить экипаж от зрительного и звукового зомбирования, но вот от внушения на расстоянии ничего дельного придумать так и не смогли.

И в академии мы изучали смэшников, и раньше я слышал про них кое-что. А тут команду просто прорвало. Нас, кого помоложе, стрелки и палубные так застращали всякими жуткими историями, что в конце концов мне начало все это сниться. Ну и дежурства по полной выкладке. Две недели.

А потом заболел Дьюп (у него расконсервировалась черная лихорадка), и меня убрали на терминал, посадив в наш карман уже сработавшуюся пару.

Терминал – узел почти бесполезный на корабле, этакий «крайний случай». Если разнесут навигаторскую и капитанский пульт, можно давать координаты наведения напрямую с терминала. Он расположен над реактором антивещества. Накроет – отстреливаться будет некому. И вообще, когда стреляют, на терминале жарко. Изоляция на основе пузырьков кермита не спасает.

В общем, терминал – большой, но малополезный в обычном бою дубль. И дежурный сидит там один. На всякий случай.

Ну, и подтверждение.

Заведено в армаде, что любая команда по традиции идет через терминал. И терминал – самый мелкий юнга, который последним говорит «есть».

Например, навигатор командует: «Переключиться на двигатели высокого ускорения». Машинный отсек отзывается: «Есть переключиться!» И дежурный на терминале тоже нажимает свою кнопку: «Переключение подтверждаю».

«Черный ящик» на терминале, разумеется, тоже пишет. И журнал бортовой, кстати, не капитан заполняет, а дежурные терминала по традиции от руки калякают, уж у кого какой почерк.

Дьюп лежал в изоляторе. Я по ночам смотрел кошмары про смэшников и регулярно заступал в свою смену на терминал. Там, поскольку запоминающихся событий не было, играл с компьютером в трехмерные шашки и вписывал «без происшествий» в бортовой журнал.

А парни, пользуясь болезнью Дьюпа, все подначивали меня. Мол, просыпается один новичок утром: весь корабль – переодетые смэшники. А он, соня, просто проспал сближение.

В столовой вчера один «старичок» из наладчиков в красках расписывал, как дежурному небольшой пассажирской эмки по дальней связи отсигналил рейсовый корабль. Дурак дежурный дождался сближения, вышел на видеосвязь и увидел на корте свою маму, которая слезно просила сынка принять медицинский транспорт с больным папочкой. Смэшники «маму» воссоздали до мелочей.

В результате патрульные нашли брошенную эмку, лишенную белка абсолютно, даже землю в оранжерее смэшники сожрали, а у биороботов объели весь сервомеханизм.

Отсел я подальше от этого бандака. Урод, эпитэ а матэ. К Хэду его.

Да плюс сны эти.

В общем, не в очень хорошем настроении я на вахту в очередной раз заступил. Ну и, чтобы успокоиться, стал играть с бортовым компьютером в шашки.

Восемь раз он меня сделал... Наконец, я вроде начал выигрывать. Что-то внутри уже было запело...

И тут сигнал прошел по общей связи.

Сигналил «Парус». Мы с ним часто бываем вместе на разных операциях. Расстояние между нами по какой-то причине сократилось. Может, в навигаторской комп глюканул, а может, излучение какое боком задело или гравитационная аномалия. Ну и вахты корабельные тут же языками зацепились.

С «Паруса» начали что-то заливать нашим... Я отвлекся от шашек на секунду. Ход, конечно, не продумал, и комп, скотина, тут же меня обыграл.

Кто бы на моем месте не разозлился и не отключил связь минуты на две? Ну я и отключил. Щас, думаю, обставлю кретина – включу. Все равно до подтверждения сигнала по армаде восемнадцать минут, а в работе корабля мой пульт – пятая нога у хускуфа (у которого вообще никаких ног нету).

Наши о чем-то чирикали с вахтой «Паруса», оно и понятно – третья неделя по полной выкладке, мозги уже у всех заржавели. А мне сильно выиграть хотелось. Я и сыграл. И проиграл, ясное дело. И еще раз сыграл со злости.

А потом поднял морду, гляжу – «Парус» швартуется! А у меня зеленый на переговорнике мигает, что только не лопнет.

Включаю связь. С техвахты ехидненько в «ухо»:

– Третий раз говорю – давай подтверждение, что швартуемся! Ты что, малой, уснул, и смэшники приснились?

Вот уроды, кшена патэра. Разыграли!

Понятно, что я год в армаде и два месяца на рейде, но надо же пределы какие-то для издевательств иметь!

Наверное, наш вахтенный увидел, что я отключился, договорился с вахтой «Паруса» и решил меня капитально подставить, чтобы я приказ о швартовке подтвердил и в журнал внес.

Ну я же не бандак. Я ему (кажется, это Вессер был) культурненько говорю:

– Вас понял, вахтенный, – делаю паузу, нажимаю кнопку связи с пультом навигатора, но и техсвязь оставляю нажатой, чтобы слышал, гад. – Терминал – навигатору. Подтвердите приказ о швартовке!

Ща, – думаю, – навигатор этим шутникам.

И вдруг:

– Вы что там, уснули на терминале?!

Я обалдел, но только на секунду.

Вахтенный, судя по голосу, был если не Вессер, то Веймс, все равно из самых старичков. С них сталось бы замкнуть сигнал с терминала на вахту. А уж голосом навигатора писклявым на нижней палубе только ленивый не вещал.

Ах ты, – думаю, – собака ядовитая! Уснули, говоришь? Щас я тебе устрою подтверждение сладкого сна. От корабля ты меня можешь отключить, но я, в отличие от тебя, имею выход на армаду! И пусть потом будет скандал! Пусть мне потом тоже дисциплинарное влепят! Но и тебе влепят! Я уж постараюсь!

В общем, устал я в те дни сильно.

Теоретически в боевой обстановке дежурный на терминале имеет право, получив неясный приказ, обратиться к командующему крыла армады напрямую. В уставе это есть. Может, так вообще никто никогда не делал, но в уставе есть же. И кнопка есть. Ну я и нажал.

Мне ответил нервный такой голос. Я уже струсил, но говорю по инерции: так, мол, и так, получил приказ швартоваться с «Парусом», жду подтверждения.

И пауза длинная-длинная. А потом генерал как заорет! У меня правое ухо заложило почти.

– Это терминал «Аиста»?! Ни в коем случае подтверждения не давайте! Не смейте, дежурный, вы меня слышите?

– Слышу, – говорю. – Подтверждения не давать. – А сам палец под шлем просунул и ухо массирую – больно, зараза. Ну и голос у меня, наверное, от боли неуверенный стал, потому что комкрыла еще громче орать начал.

– Сможете?! – кричит вообще уже не по уставу.

Я растерялся:

– А чё, – говорю, – мочь? Не давать – так не давать.

Только тут мне по-настоящему страшно стало, что я к самому генералу! Даже палец вытащил, хоть ухо и ломило здорово.

А он волнуется, уговаривает, что, мол, надо держаться, мальчик, подтверждения нельзя давать ни в коем случае. Что он меня к поощрению...

Я совсем завис.

Потом вижу на экране две новые точки. С двух сторон от «Паруса». По сигналу – наши. И как тряханет...

Когда я в сознание пришел, то понял – «Парус» соседние корабли в клещи между отражателями взяли и с минимального расстояния как дали ему! Ну и нам досталось. Щит-то противоударный активировать уже никто не мог, вся команда была заморочена смэшниками...

Так и не выяснили тогда, каким способом смэшники пробрались на «Парус». Команду они подчистую выели и за нас взялись. Весь личный состав «Аиста» был уже как бы под гипнозом. Консервация называется. Живые биоконсервы – жрать и спать. И из этого состояния тебя потом с месяц вытаскивать приходится, еще не каждый отходит. Слава Беспамятным богам, у нас всех расконсервировали.

Комкрыла сразу понял, что происходит. А до меня только спустя два часа в полном объеме дошло, когда выяснилось, что с вахты сменить некому и надо в одиночку швартовать две бригады медиков.

Зато Дьюпа с его лихорадкой медики из главного госпиталя за два дня на ноги поставили. И стало мне с кем в трехмерные шашки играть. Мы ведь тогда месяц не боевой корабль были, а корабль-лазарет – весь экипаж в карантине.

Дьюп меня основательно понатаскал. Я, может, и обыграл бы его хоть раз, но комиссия все нервы вытянула. На предмет, почему смэшники меня не зомбировали. Весь месяц мучили – то один тест, то другой... Ничего не нашли. Не мог же я признаться, что связь отключил.

А поощрение генерал записал, не обманул.

                                                     Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

                                                    Пояс Гампсона, развязка у Порт-Эрде

Форпост. Отсиживаем задницы. Приграничная полоса между мирами Империи и Экзотики. Самое начало войны. Вернее, момент, когда почти никто не верит, что война уже началась.

Две тысячи лет людям нечего было делить в освоенном космосе.

Кроме тридцатилетней войны с хаттами, в учебнике по истории локальных конфликтов описаны всего две короткие кампании – эскгамская и в районе Луны Бхайма.

Нет, существуют, конечно, проблемы внутреннего плана, тот же Э-лай, кипящий приграничными стычками. Но вся наша история взаимоотношений с мирами Экзотики – история политическая.

А если учесть, что использование многих видов оружия тысячелетия запрещено эдиктами и мораториями, то нам, по большому счету, просто нечем серьезно воевать.

Я бы сказал, что и незачем: имперцы и экзотианцы – потомки землян, все остальное гнилая пропаганда.

Но пропаганда свое дело знает.

Пока сам не побывал на планетах экзотианского подчинения, тоже верил слухам о том, что средний экзот – неуравновешенный псих с битыми генами.

Точно так же и они верят, наверное, что креативность интеллекта среднего имперца равна двум единицам по таблицам Рихтера. То есть, писать и считать в Империи обучают, но... два яблока на двоих мы разделить еще можем, а два ботинка – уже нет, вдруг они на разную ногу.

Я и сам скоро поверю, что с мозгами у соплеменников не все ладно. Последние широкие соцопросы утверждают: каждый третий житель миров имперского подчинения не знает, что Млечный путь – просто галактика, где мы живем.

И все-таки различия между имперцами и экзотианцами не так велики, чтобы воевать, и это на корабле чувствуют все.

Начальство психует: проверки внешнего вида и боевой готовности следуют не по графику, а как Хэд на душу положит.

Говорят, капитан с утра наливается по самые гланды, отчего глаза его обзавелись синими кругами и по-особенному так выпяливаются. Видимо, мозги давят на них в эти моменты с удвоенной силой...

Правда, Дьюп считает, что кэп просто мало спит.

Однако и навигатор заперся в каюте! Делает вид, что болен. В отличие от капитана он на люди пьяным не показывается.

Старички корабельные травят, будто не только на нашем КК (космический корабль – ред.) капитан и навигатор квасят. И мы злимся. Нам пить нельзя. Условия пока не боевые, а значит, спиртного – ёк.

На дежурстве личный состав одолевает дремота, потому что в свободное время все режутся в вахреж, захватывая и часы сна.

Вахреж – замудренная, но азартная гаросская игра. Вся беда, что разыгрывается она медленно, а бросать потом жалко. Пока был рядом Дьюп, я и не играл вовсе. То есть почти не играл.

Но потом Дьюпа и еще четырех стрелков с нашего «Аиста» вызвали в штаб армады. Будь я в паре с кем-то другим, меня бы тоже вызвали, показатели у меня стабильно растут. Но считается, что мы из одной пары, а Дьюп – старший.

Я не в обиде, все равно его дальше штаба без меня не пошлют. Просто, будь рядом Дьюп, он бы сумел объяснить мне, какая это азартная игра – вахреж.

Но напарника продержали в штабе неделю. Как потом выяснилось, чтобы не допустить утечки информации. И заняться мне, кроме вахрежа, было просто нечем.

Вахреж похож сразу и на кости, и на карты. В наборе специальный кубик, колода. Мастей две – «армада» и «галактика». Шестнадцать стрелков равны четырем звездолетам или армаде, а шестнадцать планет – четырем звездам или одной галактике.

Еще есть карты «бога и промысла» – четыре вестника, два ангела и бог войны; карты «денег» – пять сундуков; карты «ярости и боевого духа» – три пламенные речи; карты «страстей» – бабы, деньги и наркотики, всех по паре. Причем к картам «страстей» для верности надо прикупать карты «бога и промысла». Ну, там много тонкостей.

Да, еще четыре джокера.

Игра начинается с раздачи. Затем нужно меняться картами. Сколько игроков – столько мен. Причем меняются, не зная соперников. После все по очереди зажимают в кулаке кубик, и в зависимости от состояния нервов играющих кубик и карты в их руках меняют цвет. Одни игроки оказываются представляющими условно «нашу» армаду, другие – армаду «чужих», в нашей колоде – хаттов.

Магазинный компьютерный кубик тупо разделит компанию на две команды. Но настоящий каменный, с копей Гароссы, распределит игроков, повинуясь самым тонким излучениям психики: вы поругались за ужином – и вот вы уже враги!

Мы, конечно, легко обманывали потом этот чувствительный камень, но поначалу было забавно узнать, кто к кому в экипаже неровно дышит.

Ну а дальше все просто. Кто ходит, кидает кубик и в соответствии с выпавшими символами выбрасывает карты. Принимать нельзя, но можно передвигать недобитых своим игрокам.

Отбитые правильно карты меркнут, и смухлевать в вахреже практически невозможно. Зато комбинаций тысячи. Чтобы спланировать игру, нужно иметь мозги объемом с корабль.

Выигрывают в вахреж или прирожденные стратеги, или полные идиоты (их ходы просчитать нельзя).

Я не был ни тем, ни другим и стабильно проигрывал. До определенного момента я мог удерживать возможные комбинации в голове, но через два-три десятка ходов все так запутывалось...

Но я играл, потому что Веймсу прислали шикарную колоду и настоящий гаросский кубик. Такой кубик даже в руках подержать приятно. На ощупь он теплый и... не передашь – живой словно. Ну, и сами рисунки на картах завораживали – мастерская работа.

Играли на символические суммы, но и это было тогда для меня много. (Свое полугодовое жалование я вложил в одно рискованное предприятие.) И к концу недели играть мне стало не на что. Сел «в последний раз», расслабился оттого, что денег нет, и вдруг... выиграл. А потом еще раз. А потом вообще выиграл не на круг со своей командой, а один, когда все «свои» уже вылетели. И я понял, что научился. Вернее, в башке что-то щелкнуло таким образом, что я начал понимать стратегию.

Ну и понятно, что играть со мной стало теперь гораздо интересней. Старички – Веймс, Кэроль и иже с ними, что поначалу посмеивались, стали все чаще звать в игру и даже подсаживались теперь в столовой, чтобы перекинуться парой фраз. Обычно я ел один даже в отсутствии напарника, Дьюп вызывал у большинства пилотов исключительно стойкую оторопь.

И... кому – не помню, но пришла в чью-то больную голову красивая мысль: разделить личный состав и обслугу верхней палубы на «своих» и «чужих» и устроить что-то вроде чемпионата по вахрежу. А кто победит – сразиться с нижней палубой. Там, говорили настройщики, тоже вовсю играют в вахреж.

Ну мы и схлестнулись.

Настоящая гаросская колода была одна, а потому играть пришлось четверо на четверо. И пока одна «своя» четверка играла, полпалубы болело за нее, а вторая половина крысилась.

Счет вели не только по победам, но и по количеству захваченных галактик. В конце концов в финал вышла-таки наша четверка – я, Вэймс, Кэроль и Ламас. И тем же вечером мы направили зашифрованную петицию на нижнюю палубу. Могли бы через настройщиков передать, но больно тихо всю эту неделю вело себя начальство, ребята и оборзели.

На нижней палубе такого отбора, как у нас, конечно, не было, но техники посовещались и сообщили, что выставят четырех своих.

Играть решили по «грязной» связи, так называют на армейском жаргоне внутреннюю связь корабля. «Грязная» она потому, что в любой момент в нее могут просочиться капитан или навигатор.

Однако вариантов больше не нашлось. Наша верхняя оружейная палуба практически не соприкасается с технической, где живет обслуга двигателей. Мы вниз вообще не спускаемся, к нам свободно поднимаются только настройщики. Для остального техперсонала вход «наверх» – по пропуску. Предполагается, что стрелки для технарей – вроде небожителей, но на деле от нижней палубы зависит так много, что отношения между «верхом» и «низом» сугубо дружеские. И обеим палубам за нарушение субординации регулярно влетает.

Правила обсуждали долго. Наконец договорились, что играть будем сразу двумя колодами, кидая два одинаковых электронных кубика (второго гаросского просто не было) по разные стороны экрана. А за условно «отбитыми» картами будут следить специально выбранные парни. (Без соприкосновения карты не меркли, и появлялась возможность стянуть что-нибудь из отбоя.)

Ночь перед решающей игрой я спал плохо. Все время снилась какая-то обрывочная хрень без начала и конца.

А утром выяснилось, что вернулся Дьюп.

Вернее, я еще ночью, сквозь сон отметил, как его плечистая тень шлюзанула по нашей общей с ним каюте и осела, булькая, в душе. Но в полном объеме до меня это дошло только после сигнала «подъем».

Мы обнялись, и тут же загромыхал по громкой связи экстренный приказ: «Уродов за пульты».

«Уроды» на корабельном жаргоне – стрелки основного состава. В обычное время основной, сменный и два дежурных состава отсиживают «боевые» по графику, но любой приказ по армаде – и основной шагом марш за пульт, даже если ты пять минут как сменился.

Мы с Дьюпом – уроды. Новичков в основной состав ставят редко, но психологи посчитали, что моя нервная система выдержит. Ну она и выдерживает почему-то.

В общем, мы, не жрамши, разумеется, взлетели в оружейный карман, защелкнулись в креслах. Вернее, я защелкнулся, а Дьюп напузырник надевать не стал, только всунул бритую башку в шлем.

Динамики голосом капитана объявили вторую степень готовности и заткнулись.

Время поползло. Даже поболтать было нельзя.

Дьюп полулежал в кресле и что-то жевал. Он так и полсуток мог пролежать. Меня же сильно клонило в сон. А в голове крутились обрывки последней игры в вахреж, когда Ахмал Ахеш, вылупившийся из той же академии, что и я, но годом раньше, бунт поднять хотел: мол, почему мне, новичку, можно в чемпионате играть, а остальных новичков даже в отбор брать не стали.

Ну мы и сыграли с молокососами один раз, чтобы неповадно им было.

Только карты раздали и мены сделали, Ахеш выкладывает хаттского стрелка, а сам зубы скалит, радостный такой. Я делаю грустное лицо и передвигаю Веймсу. Тот, зная по менам, что у меня два звездолета точно на руках, двигает Ламасу: бить, мол, нечем. А Фатамаст, ну, молодой, что с Ахешем, обрадовался и подкладывает ему еще. А у Ламаса – джокер и звездолет. И у меня два. Ну и: апрама-кунта-саган. То есть, если с гаросского переводить, четыре звездолета бьют шестнадцать стрелков или одну галактику.

Вот так мы с ними тогда сыграли.

Карты круг обошли? Обошли. Вот вам и четыре звездолета. И спать, мальчики. А мы – уроды, нам приказ по армаде и за пультом сидеть. И вот я сижу, а Ахеш жрет.

И тут Дьюп щелкает напузырником и мя-ягко так выводит пульт в боевой режим. Мои руки все повторяют за его руками. Хотя я и приказа не слышал, прозевал, и на экране пока ничего не вижу.

Зато чувствую, как пневмонасос заработал, и мы капсулироваться начали. Это-то, думаю, зачем? Мы что, катапультироваться сейчас будем? И тут же слышу в наушниках: «Первым пилотам: готовность один, принять управление».

Ого, думаю, жестковато пошло. Значит, точно нашу капсулу-двойку сейчас от корабля отстрелят. Дьюп будет летать, а я палить.

На пульте загорелось «Готовность к автономному режиму». Двигатели зашумели... Да что же это делается-то?

Я посмотрел на Дьюпа. Тот улыбался чему-то своему.

Мне болтаться в автономном режиме в боевых условиях еще не приходилось, но я знал, что справлюсь, если надо...

И тут мы вылетели из корабля, как пробка из бутылки.

Одни, интересно, или всех так? Я раньше полагал, что десантируются пилоты зачем-то и куда-то, а нас, выходит, просто выпнули, и лети куда хочешь?

В левом углу экрана прорезался чужой сигнал. Синенький.

Синяя точка – это вообще страшно. Это значит, что корабль прет на вас просто гигантский. Даже не корабль в общепринятом смысле, а летучий арсенал или искусственная планета-крепость.

Наверно, морда у меня побелела.

– А ну без дрейфа, – сказал Дьюп.

– А что мы можем? Мы же как пчелы вокруг него!

Теперь можно было говорить свободно, «Аист» слышал нас, только если мы специально включали связь, потому я и выпалил, что думал. А сам лихорадочно искал своих. Насчитал четыре двойки с нашего «Аиста» и дюжины три – с других кораблей крыла.

– Ты пчел только на картинке видел? – безмятежно улыбаясь, спросил Дьюп, прекрасно знавший, что родом я с планеты-фермы и уж пчел-то видел побольше кого другого.

– Да он мощнее нас на порядок! Он не то что в двойку – в корабль попадет – никакие отражатели не спасут!

– Вот корабли и отошли от греха. Зато мы уже в мертвой зоне. Ему за зад себя укусить проще, чем нас достать.

– А почему не стреляем?

– Приказа никто не давал, вот и не стреляем.

– Дьюп, пусть я дурак, но ты бы объяснил, пока тихо?

Напарник расстегнулся и стал шарить по карманам.

– А чего тут объяснять? Стоит им по нашим кораблям огонь открыть, как двойки им все коммуникации срежут. Да и уязвимые точки в броне мы с такого расстояния найдем. И они это поняли. Так что, Аг, не будет никакого приказа. Повисим у экзотов под брюхом, пока командующие договорятся, и домой пойдем. Жрать хочется, сил нет. Вот, галеты с собой взял, хочешь?

Я хотел.

Проглотив последний солоноватый кубик, я пробормотал:

– Апрама-кунта-саган.

– Чего? – переспросил Дьюп.

– Четыре звездолета, – пояснил я. – Бьют одну галактику.

И пересказал ему нашу последнюю игру в вахреж.

– Ну да, – подумав, кивнул Дьюп. – Только пока вы кубики кидали, мы головы ломали, как бы нас эта летучая крепость на колбасу не пустила. Каждому – свое, в общем-то.

Сроду не было мне так стыдно. Даже если бы нас капитан застукал или навигатор, вряд ли я так замутился бы. Другое дело – Дьюп.

Больше я в вахреж не играл, сколько ни просили. Война – не игра, другие головоломки решать надо было. А когда башка вахрежем занята, в реальности болтаешься, как куренок.

                                                                             Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                            Дельта Змееносца

Проснулся – все тело ломит. Вчера тот еще день был. Или не вчера, а позавчера уже?

По сигналу подскочили ночью, и началось. Я в туалете сидел, собственно. Там и понял, откуда у Дьюпа такая хорошая привычка – ходить в туалет ДО того, как дадут подъем. Он его, заразу, чувствует!

Одеваясь, я злобно размышлял: ну почему нельзя включать сирену не в тот момент, когда экзотианцы УЖЕ начали стрелять? На хрена нам тогда разведка нужна?

Практически непрерывная стрельба по флуктуирующим целям – сама по себе тяжелая нагрузка. А у нас – то ли перегрузило отражатель, то ли он сам полетел: корабль просел набок, и после каждого выстрела мы из п/к (противоперегрузочные кресла – ред.) едва не взлетали.

Вернее, это я взлетал. Дьюп сумел развалиться так, что его не выбрасывало. Мне пришлось долго перераспределять вес тела в поисках подходящей позы.

Ремни не спасали, но не включать же противоперегрузочное слияние с ложементом, и без того руки начали неметь, как при предельных скоростях.

Потом соседний отсек разгерметизировался, наш карман автоматически перекрыло, кондиционер сдох, и мы начали жариться заживо...

Дьюп спал. Дьюпу вчера всяко разно досталось больше, чем мне. Я не хотел его будить, потому лежал тихо и ругался молча.

Может, поразмышлять о чем-нибудь? Но о чем? Перестрелка с экзотианцами закончилась, как и не начиналась. Мы в очередной раз попытались заполнить энергией вакуум. Но вакуум большой. Беспредельно. Если начальство не верит – я могу подтвердить. В итоге экзотианские корабли отошли «на заранее подготовленные позиции». Мы остались на условно нейтральной территории, где и стояли. Фигня, в общем.

Я потянулся за фреймбуком, выключил предварительно звук, а потом уже развернул экран. От нечего делать стал перечитывать свою писанину. Е-мое...

Нет, конечно, если дать Веймсу или Каролю, то ржать они будут. А дай гражданскому какому-нибудь, так он разве что вежливый попадется. Потому что... Ну ничего же вообще не понятно. Где мы находимся, что делаем? Если бы я хоть даты, что ли, записывал, а так... И вообще, восемь месяцев прошло, как последний рассказ написал, а уже глупость моя отовсюду торчит, как на свежеобритой голове – уши.

Такое ощущение, что я ничего не знаю, или мне на все плевать. Надо бы писать подробнее, что ли?

Во-первых, уже триста двадцать два дня идет война. (Стандартный год – 400 дней – десять месяцев – сорок недель.) Война идет потому, что наше любимое правительство официально выразило претензии по спорным территориям правительству миров Экзотики. До этого все кипели невыраженными претензиями.

Что доконало нас – не знаю. Экзотианские дэпы пишут, что последней каплей стала серия вооруженных мятежей на сырьевых мирах, добывающих графит, титан и железо. Но чье правительство все это срежиссировало – они не пишут. Тем более что пояс Гампсона, где сконцентрированы сырьевые планеты, как раз граничит с центральной частью миров Экзотики. Давнишняя, в общем-то, спорная территория. Особенно для любителей воевать. А без графита и титана – не повоюешь...

Лично я мог бы совсем не лезть в эту войну.

Я родился на маленькой аграрной планете. Но всю жизнь таскать навоз мне почему-то не улыбнулось. И когда выдали результаты тестов предварительной зрелости, я сразу послал документы в академию армады. Если с моими физическими данными не в армаду – то только навоз. У меня идеальное здоровье (было девять лет назад), идеальная стрессоустойчивость (тоже, наверное, была). Вот так вышло: или сам на мясо, или... Но в армаде, кажется, все-таки интереснее. По крайней мере, я успел на Экзотике побывать, пока эта каша не заварилась...

Проснулся Дьюп. Неужели я его разбудил? Он рывком сел на кровати, уже ноги спустил, но передумал и начал тереть виски. У него бывает от перенапряжения. А может, наоборот, башку заломило оттого, что сегодня до неприличия тихо?

Я свернул фрейм и пошел в санузел. Потом решил сделать зарядку. Два раза присел, и захотелось прилечь. Разозлился на себя, стал отжиматься.

– Вилы, – вместо приветствия сказал Дьюп.

Слово было незнакомое. Переспрашивать я пока не стал. Вилы – так вилы. Может, это болезнь такая или состояние после полуторасуточного обстрела? Тридцать часов за пультом. Потому что весь сменный состав латал вместе с техниками и палубными дыры в силовых щитах корабля. А у нас с Дьюпом вообще сейчас сменщиков не было. Три резервные двойки, в том числе и нашу, забрали на соседний корабль. Это мне Дьюп разрешал пару раз вздремнуть вчера, а сам, когда прошел отбой боевой ситуации, еще и в общий зал ходил. Чего они там обсуждали – не знаю. Я, лично, где упал, там и уснул. Хорошо уже, что мимо кровати не лег.

Вообще Дьюп вхож на корабле куда угодно, он даже член армейского профсоюза. За это его кое-кто в команде не выносит, но Дьюпу плевать. Ему, по-моему, на все плевать. Да и чего ему заморачиваться? Семьи у него, кажется, нет, родных – тоже. Хотя я очень мало про него знаю.

Дьюп, наконец, перестал тереть голову, и взгляд у него стал более осмысленным.

– Что значит вилы? – спросил я все-таки, падая пузом на пластик и прикидывая, сколько дать себе отдохнуть между подходами.

– То и значит. Экзотианцам нужно было отжать нас к Дельте Змееносца, и они будут отжимать.

Я ничего не понял, поднялся и стал умильно, по-собачьи смотреть на Дьюпа, сделав глупую морду и задрав вверх брови, как делал наш домашний пес.

Напарник фыркнул, наконец.

– Надо тебе это, Анджей?

Я последнее время стал задавать ему вопросы, каких раньше не задавал. Не волновали они меня. Сам не понимаю, что такого со мной сделалось, но по студенческой еще привычке быстро нашел отмазку.

– Мне, вообще-то, в конце года стратегию сдавать. Или, ты думаешь, из-за войны отменят?

– Могут и отменить, – Дьюп потер надбровья. – Ты в шахматы умеешь играть?

Я даже слова такого не слышал. Да он и знал все мои игры. Я во всё играл, во что на корабле играли, а Дьюп со мной – только в пространственные шашки.

– Набери в системе, – сказал он и налил воды из кулера.

Дьюп принципиально пил только воду. Ни чай, ни кофе его не вставляли. А нет, еще на Экзотике дрянь какую-то пил. Не алкоголь, а типа напитка тамошнего. Мне не понравилось – горько.

Я вывел на экран общей связи трехмерную доску вроде шашечной, только вместо шашечек наличествовали адмиралы и звездолеты, а само поле украшали астероидные пояса, пульсары и магнитные аномалии.

– Интересная, наверно, игра?

– Обычная. На ней лучше объяснять, чем по карте.

Он быстро раскидал по доске фигурки.

– Вот – наши звездолеты, вот – экзотианские. Вот – их резерв и ремонтная база. Вот их схема сообщения...

На экране загорались все новые символы, изменялись условные созвездия, и скоро я начал узнавать местность. Дьюп работал быстро, похоже, он умел играть в эту игру. Надо будет научиться, раз от нее даже польза есть.

– Все узнал?

– Ну... вроде.

– Спрашивай.

– Откуда ты знаешь, что госпиталь у них в третьем... кубике? Он вчера восточнее был и ближе. Вот тут примерно, – я ткнул пальцем.

– Разведчики сказали, что госпиталь переместился. Я полагаю, сюда. Так он лучше защищен.

– Значит, вчера они собирались нас дожимать, чтобы мы вот в эту вилку попали? Между пульсаром и Змееносцем? – и тут до меня дошло: вилка – вилы. Был такой древний сельскохозяйственный инструмент. – И обстрел прекращать не собирались?

– Нет.

– Тогда почему? Может, переговоры на уровне высшего командования? Или к ним какая-то шишка летит?

– Я бы и сам хотел знать. В любом случае обстрел скоро продолжат. – Дьюп достал полотенца. – Отдыхай, пока можно.

И я стал продолжать свой «отдых». И так уже весь мокрый был, но решил, пока Дьюп из ванной не выйдет, буду отдыхать. Еще 182 раза отжаться успел, с передышками. Потом тоже помылся.

У Дьюпа болела голова, он морщился, листал новостные каналы и разговаривать больше совсем не хотел.

Интересно, в нашем кармане систему охлаждения починили?

Я решил маленько пройтись.

У лифта наткнулся на чужого капитана, судя по нашивкам – из южного крыла армады. Ближний свет. Север и юг в галактике понятия, конечно, условные. Но передвигаться в космосе труднее всего именно вдоль освоенного нами рукава Млечного пути. Потому и образовалось такое деление – Север, Центр, Юг.

Я отсалютовал южанину и вспомнил про жрать. Кто-то умный динамики громкой связи выкрутил до минимума, так что я про столовую и забыл, пока в желудке не просвистело. Или громкая связь у нас вчера во время обстрела умерла? И Дьюп ведь голодный. Надо же было так наломаться, чтобы про жратву забыть. Хотя, может, дело в том, что он мне пару раз прямо в кресле колол что-то. И себе колол. И есть не хотелось совсем.

Я решил, что сначала схожу в столовую на разведку.

Сходил. И поел. И даже сыграл кона два с Каролем и Веймсом в пасет. (Игра такая карточная.) Потом вспомнил, что Дьюп голодный сидит, и играть резко расхотелось. Ему сейчас не напомнишь, он и не поест.

Взял я кое-что из столовой, пошел в каюту.

Дьюп был неожиданно сосредоточен и одет в парадное. Это было так ненормально, что я встал столбом на пороге.

– Меня в южное крыло переводят, – сказал он.

Я открыл рот и закрыл. Что я мог сказать? «А я?! А меня?!»

Дьюп вздохнул. Глаза у него были грустные и совсем больные. После вчерашнего, наверно?

– Знаешь, где сейчас «южные» стоят?

Я знал очень примерно, но он не стал меня мучить.

– Абэсверт. Границы «Белого блеска».

Знакомое название он произнес с чужим гортанным акцентом.

– Ну и что? – не выдержал я, понимая: то, где стоят эти южные, как-то должно влиять на перевод Дьюпа.

– Там другая война. На Севере вряд ли зайдет дальше противостояния кораблей. В районе пояса Гампсона всего две действительно опасные развязки. Постреляете год-два и успокоитесь. Я тебе даже говорить не хочу, что в это время будет твориться на Юге. Ты... – он не находил слов.

– Опять молодой еще, да? – выдохнул я, и зубы сами собой сжались. И вообще как-то нехорошо сразу стало.

– Ты не понимаешь, Аг... – Дьюп подошел ко мне и хотел обнять, но я отстранился, и пакет с завтраком, который я ему нес, упал. – Там... там корабли стреляют по планетам. На грунте мародеры – и свои, и чужие, карательные операции. Там людей вдоль дорог вешают тысячами. Ты бы видел эти дороги. Но тебе такого лучше вообще не...

Я молчал. Так молчал, что он тоже заткнулся. Я знал: если скажу сейчас что-нибудь, то не выдержу. В горле щипало.

Дьюп таки обнял меня и решительно отодвинул от двери. Я был выше, но он сильнее. Он почти что приподнял меня и отодвинул.

Я стоял в дверях и смотрел, как он уходит. Но на самом деле – я умер. Какой-то кусок меня уходил вместе с Дьюпом, и я без него не мог уже ни двигаться, ни жить.

На полуслове включилась громкая связь, но я не слышал приказа. Я вообще толком ничего не видел и не слышал, потому что он уже скрылся за поворотом, и кругом были только белые переборки. И я смотрел на них, пока они не оплавились и не потекли.

Дьюп верно сказал, стрелять экзотианцы продолжили в этот же день.

Я сидел на месте первого стрелка рядом с Джи Архом, которого прислали из пополнения. График боевых дежурств мне поменять не успели, и парень попал с бала под обстрел.

Руки нажимали какие-то кнопки, скользили по гелиопластику пульта, а в голове вертелось всего несколько фраз. Я перекраивал их и так, и эдак, чтобы рапорт мой звучал как можно убедительнее. «Прошу перевести меня...» «Убедительно прошу командировать меня...»

– Третья! Вест-вест-надир, – скомандовал навигатор.

Корабль изменил ось вращения, и на линию огня вышел третий огневой карман.

– Джи, готовность, – прошептал я. – Мы – следующие.

– Щит! Семнадцать окно семнадцать, – предупредил наводящий.

Наводящий врал, на семнадцать единиц мертвые зоны ячеек вражеского щита смещаться при вращении не могли. Угловая скорость при 33R надир не жрет анкресы, а добавляет.

– Щит – восемнадцать анк, – автоматически поправил я. Дьюп так иногда делал.

Я даже не успел подумать, сойдет мне это с рук или нет, как наводящий отозвался:

– Слышу, четвертая. Щит – восемнадцать. Приготовиться к развороту!

– Четвертая на линии, – тихо предупредил навигатор. Он никогда не кричит во время боя.

Джи замешкался, и я, не глядя, выругался в его адрес.

– Щит запаздывает, – предупредил наводящий.

Это означало, что у меня, возможно, будет четыре десятых секунды, чтобы попасть в незащищенный бок набирающего скорость экзотианского АРК, пока он балансирует запаздывающий щит.

И я успел.

И вот это мое попадание – наш ответ автоматической системе наведения. Если мой пульт автоматизировать, корабли могут палить друг в друга вечность. Обе машины выберут оптимальные стратегии, и счет будет 0:0.

Вражеский корабль окрасился в цвета переполяризации, мы начали было подтягивать соседний «Лунный», чтобы можно было усилить светочастотный удар, кинув разряд со щита на щит, но противник дёрнул покалеченную машину назад, возникла гравитационная воронка, и мы резко откатились на шесть часов.

Сражение в космосе для случайного наблюдателя малоинформативная штука. Корабли мечутся, словно хищные птицы, ухитряясь при этом держать строй. И очень трудно сообразить, где та неведомая цель, куда они стремятся прорваться.

А цель у нас одна: захватить подходы к массивным развязкам домагнитного напряжения – зонам Метью, способным пропустить к экзотианским планетам тяжелые боевые корабли. Трех-четерыхреакторные, многокилометровые, способные... Нет, не думай, по планетам никто стрелять не собирается, просто, захватив подступы – условия будем диктовать мы.

Нам не имеет смысла пускать экзотианцев под нож, мы связаны сотнями запретов, мораториев и конвенций, потому что воюем не с чуждым инопланетным разумом, а с теми, кто всего лишь на триста лет раньше нас ушел с матушки Земли. С теми, кто больше тысячи лет помогал нам населять негостеприимный космос, с теми, у кого просто иные устои и немного другой язык.

О, мы могли бы многое им противопоставить в плане уничтожения людей, как и они нам. Но третья мировая война на Земле отлично показала, что делает современное оружие с человеческими генами. Мы так и не оправились после нее. Мы стали гораздо менее разнообразными, чем нам хотелось бы. Возможно, ещё одна такая игра с природой – и людей не останется совсем. И мы помним об этом. Пока – помним.

Потому наша война – игра сдержек и противовесов, контроль локальных зон и развязок, а прямые столкновения заканчиваются вытеснением противника из стратегически важных секторов, не более.

Если мы выйдем к планете – планету сдадут. Иначе мы вели бы войну не так. Там, где домагнитный момент слишком мал для тяжелого двадцатикилометрового крейсера, шлюпка просочится легко. И десант мы могли бы бросить куда угодно. Только это будет уже совсем другая война. Война на уничтожение человека, а не за передел зон влияния в освоенном космосе.

Просто мы зашли в очередной тупик, когда переделить старое легче, чем освоить новое. По крайней мере, так полагают дэпы, а мне не у кого больше спросить, правы ли журналисты, или это старается пропагандистская машина. И мне теперь никто не скажет: думай сам, парень...

– Четвертая – молодцы, хорошо отработали, – похвалил навигатор.

«Прошу командировать меня в расположение...»

Прогудел сигнал отбоя – низкий, похожий на коровье мычание. Похоже, экзотианцам надоело нас кусать, или у них начался обеденный перерыв. Я еще не видел спектрального смещения в сигналах экзотианских кораблей, но, похоже, наши разведчики перехватили вражеский разговор, потому что секунд через десять «красное» смещение появилось.

Все.

Опустил руки, и плечи тут же свела судорога. Джи подскочил, начал что-то растирать на загривке... Совсем щенок. Хотя сам-то... Тоже мне – ветеран в неполных двадцать пять стандартных лет.

Сколько, интересно, Дьюпу? Выглядел он на сорок-сорок пять. Значит, или столько, или прошел курс-другой реомоложения... Да, скорее всего, прошел. Так что как ни крути – выходило больше сотни.

«Прошу перевода в южное крыло армады в связи... В связи...»

Нужно было вставать. Нужно было вставать и идти.

Я подумал, что, по идее, нас должны были перебросить в южное крыло вместе с Дьюпом. Мы ведь – сработавшаяся пара. Это, наверное, он настоял, чтобы меня оставили и посадили на его место. Это так на него похоже.

Я не понимал, что со мной творится. Ломило в груди, не хотелось есть. Я до этого сроду ничем не болел. Разве что синяки и ссадины появлялись регулярно, особенно после дружеских поединков с Блэкстоуном или главным техником Кэшцем. Дьюп для спарринга не годился, он имел дурную манеру бить сразу наповал.

Но синяки проходили быстро. А если не проходили – наш корабельный медик находил их во время планового осмотра, тыкал пальцем и взвизгивал: «Тут-то опять чё?» Ох уж это его «чё», всегда попадал в самое больное место. Но потом синяк облучали, и ты забывал о нем начисто.

Один раз мы, правда, здорово заигрались, и Дьюп водил меня в медчасть. Я сопротивлялся, мне было еще не больно. Но напарник сказал, что сломано ребро, и когда меня сунули в капсулу меддиагноста, я уже ощущал, что оно сломано. Дьюп говорил – я не умею останавливаться. Обычно в спарринге, когда становится больно, автоматически ослабляют захват. Я иногда не ослаблял. Что-то щелкало в голове, и я, несмотря на боль, вцеплялся как бульдог.

– Разрешите обратиться, господин сержант?

Хотел огрызнуться, но это был всего лишь Джи Арх – худощавый, зеленоглазый мальчишка с астероидов. Теперь – мой второй стрелок. Беспамятные боги, он-то в чем виноват?

Заставил себя ответить ему, встать. Нужно было идти в столовую, и я пошел. Но на полпути понял, что делать мне там нечего, и велел Джи ужинать одному. Сам свернул зачем-то направо и ввалился в общий зал.

В общем зале мне сегодня тоже нечего было делать, это я сразу понял. Сослуживцы при моем появлении как-то странно притихли, видно, разговор у них шел про нас с Дьюпом. Только Кароль махнул мне из-за круглого столика, где они с Вессером собирались играть в пасет.

Мне захотелось уйти. Тогда я сделал так, как делал обычно Дьюп: вошел и сел не в углу, а там, где самый лучший обзор – в центре, чуть сбоку от дверей. Взял пульт, стал, никого не спрашивая, переключать модификации на самом большом экране. Потом вообще вывел экран из голорежима – полистать новостные ленты. В основном мне якобы хотелось читать про войну.

В общем зале стояла ненормальная тишина, только первогодки шушукались слева.

Я пробегал глазами заголовки новостей, но думал о том, как мне теперь искать Дьюпа.

Конечно, я знал его имя и должность, но знал как-то по-уродски. Капрал называл Дьюпа «сержант Макловски». Но сержантских должностей в армаде три – младший сержант, старший и сержант по личному составу. (Я, например, был младшим сержантом.) А потом, я давно уже подозревал, что Дьюп – не имя, а прозвище, хотя ни разу не слышал, чтобы на корабле моего напарника называли иначе. Надо бы поговорить с кем-то из старичков. Кто помнит, как и когда Дьюп прибыл на наш «Аист».

Я повернулся и внимательно оглядел зал. Четыре столика, четыре больших дивана, двадцать два отдельных кресла, один большой экран, два малых, три голосекции. Кароль и Вессер – за одним из столиков, Ахеш и мой однокорытник Сербски – за другим. Ахеш, к слову сказать, большая гадина, вон как глаза бегают. В левом углу пятеро зеленых-презеленых салаг сидят кружком. У малого экрана смотрят порнуху старички – палубный Пурис, вечно второй стрелок Гендельман по прозвищу Гибельман и Бычара Барус, который, несмотря на ежедневные «два часа в спортзале», сумел уже отрастить пузо. Из самых стареньких в общем зале был сейчас только Пурис. Я даже имени его не знал, палубный Пурис – и все.

Пока размышлял, хоть какая-то жизнь вокруг меня начала налаживаться: Кароль и Вессер стали тасовать карты и раскладывать палочки, служившие условной платой в игре. Гибельман вызвал стюарда с пивом. Недоверчивый стюард стал перепираться и выяснять, выпил ли Гибельман сегодня сколько ему положено или нет. Я тем временем подсел к Пурису, отметив, впрочем, что в зал вошел мой второй пилот, Джи Арх, и присоединился к первогодкам.

Пурис при виде меня весь подобрался и приготовился линять. Голографическая девица тянула к нему все четыре руки, но, похоже, делала это зря. Я выключил изображение.

– Ты не беги, Пурис, – сказал я не тихо и не громко. – Мы еще не начали.

Палубный затравленно оглянулся на Бычару.

Да о чем они тут без меня говорили?!!

– Ты это, – сказал мне Бычара Барус излишне громко.

Я встал. Я был выше всех здесь присутствующих. И в хорошей форме.

Гибельман жалобно посмотрел на нас, потом на пиво. Пива ему хотелось больше, чем драки.

Боковым зрением я видел, что Кароль и Вессер, которых условно можно было считать союзниками, поднялись из-за своего столика и пошли к нам. Кароль встал у меня за плечом справа. Вессер плюхнулся в кресло рядом с Гибельманом и его пивом.

Все молчали. Я сконцентрировался на Пурисе. Костлявый такой, с виду довольно скользкий тип. Я о нем, кроме фамилии, ничего не знал. Зато он должен был знать то, что нужно мне. Но поговорить с ним по душам мне сегодня явно не дадут, это я понимал. Потому перестал изучать сдувающегося на глазах Пуриса и сказал, уставившись в живот Бычаре.

– Я не понял, что ВЫ ВСЕ здесь против МЕНЯ имеете..?!

Вессер картинно возвел очи горе.

Я передвинул взгляд и нечаянно уперся им в Гибельмана.

– А я... мы что? – он оглянулся на Бычару, потом на Пуриса.

– ...или против ДЬЮПА? – закончил я.

Бычара понял, что говорить придется ему. Он встал. Решил, что его плохо видно?

– Ты это... – сказал он.

Я ждал.

– Ты вообще знаешь, кто он такой, этот твой Дьюп? – сглотнул. – Он же спецоновец! Его же к нам Хэд знает из кого понизили! Ты думаешь, чего он такой гордый был? Да он имел таких, как ты..!

Дальше я и половины слов не знал. Какой талант скрывался за растущей пивной мозолью!

Я был в курсе про спецоновцев. Они выполняли самую грязную работу не только в армаде, они вообще всю ее выполняли. Но мне было на это как никогда плевать.

Я ждал, пока поток ругани иссякнет, и он иссяк. И я сказал тихо-тихо, чтобы все мухи тоже слышали:

– Барус, ты МЕНЯ или ЕГО оскорбить хотел?

И взял кресло.

Бычара закрыл голову руками и становился все ниже и ниже...

Кресло, если отрывать его, как я сейчас, от магнитной подушки, весит в момент отрыва 204 килограмма. Но я этого не почувствовал. Я именно взял кресло. Оно полетело в стену над головой Баруса, и уже лопнув пополам, треснуло его, сползшего на пол, по башке. Кароль не побоялся повиснуть на моей правой руке. На левой тоже кто-то повис. Кажется, Сербски. Я отшвырнул обоих.

Пурис медленно уползал из зоны боевых действий на четвереньках. Он знал, кто последний год был в состоянии работать со мной в спарринге. И все знали. Из таких здесь сейчас никого не стояло.

Вессер решил выступить миротворцем. Он поднял обе руки и встал, закрывая собой шевелящегося под обломками кресла Бычару.

– Тихо, тихо, Агжей... Ты только скажи, ты чего хочешь? Чтобы этот бык извинился? Так он щас извинится. Только не надо доводить до карцера, да? Мы же все немного в одной лодке?

Я молчал. Видел, что Ахеш продвигается к двери, намереваясь смыться и настучать. Я все сегодня видел. У меня с уходом Дьюпа глаза и на спине прорезались.

– Ну мы погорячились тут, а? – продолжал Вессер. – Его же, Дьюпа твоего, многие не... Не очень... понимали, да, ребята? Странный он был человек, с норовом. Сам ни с кем не... Агжей! Агжей! ДА ОХОЛОНИ ЖЕ ТЫ!!!

Вессер, гад, тоже первый стрелок, он по моим глазам все видел.

– Ты пойми, он же сам тебя с собой не взял. Не знаю, почему его забрали южные... Видно, был за ним какой-то грешок...

Ему не следовало употреблять это слово.

Рядом стояло второе кресло, но на руке повисло что-то мелкое. Нет, это был не Сербски. Сербски всего на дюйм ниже меня, а весит не меньше. Это был мой новоявленный второй стрелок! Который чуть не стал новопреставленным. Я-то рассчитывал на вес Сербски...

Не знаю, как я извернулся. Еще чуть – и разбил бы этому желторотому активисту башку об стену! Меня просто пот прошиб, когда я это понял. Кшена Дадди патэра и всех щенков, которые суются под горячую руку, потом белеют, зеленеют и...

В общем, не повезло в тот раз Ахешу. Когда заявились оба дежурных по палубе, мы почти весело и дружно отпаивали пивом Джи Арха. Боевое крещение он прошел вне очереди. Ну и Бычара пострадал не запредельно. Как выяснилось, даже креслом его тупую башку за один раз не пробьешь.

А Дьюпа, как рассказал мне таки за пивом Пурис, по-настоящему звали Колин, Колин Макловски. Четыре года назад он был со скандалом переведен из спецона в армаду и понижен до старшего сержанта. Сути скандала Пурис не знал, но не верилось, что Дьюп кого-то убил и съел, скорее наоборот.

Да, характер был у него не из легких. Его мало кто выносил в команде. Но не за поступки – за невольную дрожь в собственных поджилках, если он замечал в тебе какую-нибудь дрянь.

Я только одного не мог понять, глядя на совсем не атлетическое сложение моего нового напарника. На кого мне это-то сокровище оставить? В том, что добьюсь перевода в южное крыло армады, я был уверен.

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Дельта Змееносца

Плохой из меня получился первый пилот. На Джи я постоянно повышал голос, дергал его чуть что. Дьюп так не делал. Но Дьюп учил меня в мирное время, а сейчас – война. И каждая ошибка моего желторотого друга может стать... Хотя Колин вообще никогда не орал. Просто подстраховывал, пока и тупого не пробивало. Но я же не он!

Джи-Джи терпел. Много и разнообразно. Я отвечал за то, что делаю в первый месяц после того, как забрали Дьюпа, только когда за пультом сидел. Потом меня лучше было совсем не трогать.

Рапорты о переводе в южное крыло я аккуратно писал каждую неделю. Свободное время проводил в спортзале и за изучением истории армады.

Знал я про «южных» до безобразия мало. Даже палубные байки раньше не слушал.

А порядки в южном крыле, как выяснилось, отличались от наших. Наверное, потому, что стояло оно на протяжении всей своей истории в самой заднице Империи.

Задница эта тоже соприкасалась с экзотианскими мирами, но с какими! Один Хардас чего стоил с его торговлей наркотиками на всю обозримую Вселенную. Или Грана...

Эти планеты приличные экзотианцы и сами презирали.

Хотя, вообще-то, заселять галактику мы начали именно с Юга. По идее Абэсверт – культурный центр, наследие утерянной Земли, а выглядит змеиным гнездом. Особенно в откровениях имперской пропагандистской машины. Наших, наверное, до сих пор цепляет, что экзотианцы были первыми.

Еще я надеялся выудить из сети какую-нибудь информацию о скандале в спецоне, но там свои секреты держали крепко.

Зато про «южных» я прочел достаточно для размышления. И чем больше думал, тем меньше они мне нравились.

Даже дисциплина в южном крыле была настолько хреновая, что там до сих пор сохранились телесные наказания.

Это же надо так распустить личный состав, чтобы ребята кроме кнута ничего не понимали?

У нас тоже всякое бывает, но обходимся, люди же вроде, не собаки и не лошади. Да, насколько я знаю, приличные дрессировщики и с животными справляются без битья. Понятно, почему Дьюп не хотел, чтобы меня туда перевели...

Устав самообразовываться, я отправился таскать железо. На полпути вспомнил про Джи. Те, кто родом с астероидов, крепким костяком не отличаются по определению, но хоть какие-то мышцы нарастить он может?

Стрелка своего я нашел в компании таких же желторотых, причем – с обеих палуб! Вообще, эпитэ а матэ, дисциплины не стало никакой!

Увидев меня, первогодки сразу сникли. На меня последнее время мало кто хорошо реагировал. Ну и Хэд с ним. Я велел Джи, чтобы шагал следом, развернулся к спортзалу... Конечно, резковато немного велел. Услышал, как он топает сзади.

– Господин сержант...

Я остановился, обернулся.

– Сколько раз просил называть меня Аг? Восемь или десять?!

Джи замер. Боится он меня, что ли?

Я попробовал улыбнуться. Судя по лицу Джи Арха – вышло плохо.

И с ним надо бы поговорить... Беспамятные боги, как тошно-то от одной мысли, что с кем-то надо о чем-то говорить!

Свернул к нашей каюте.

– Заходи, садись.

Джи, втянув голову в плечи, переступил символический порог и сел на свою кровать.

Я рухнул напротив. Уперся ладонями в бедра. Надо говорить. Надо заставить себя. Он чего сжался весь? Думает, бить что ли, буду?

– Ты меня боишься, стрелок? – спросил я в лоб.

Кадык на шее напарника совершил судорожное движение.

– Ребята говорят, вы меня убьете. Может, не нарочно, но случайно – точно убьете.

Глаз он не отводил. Джи был мелким и физически не самым крепким (хотя для стрелка мышцы не главное), но не трусом – точно.

– Ты же понимаешь, – сказал я, как-то все-таки подбирая слова. – Я сейчас немного не в себе...

Дальше я говорить не мог.

Джи подождал.

– Понимаю, – сказал он. – Думаю, обойдется как-нибудь. Или нас всех убьют – война же. Зато по тактике, стратегии и числу попаданий наша пара – первая. Я ведь последний курс не закончил и тестовые не прошел. А с вами...

– Беспамятные боги, вас всех сейчас так в действующую армию посылают?

– С последнего курса – всех забрали.

Он опустил глаза, а потом снова поднял. И в них был уже несмелый интерес.

– А Беспамятные боги – это экзотианские?

И я выдохнул и улыбнулся. У меня получилось.

– Экзотианские, – сказал я, вспомнив увольнительные на Орисе – одном из самых красивых экзотианских миров. – Боги у них, Джи, как наши блаженные – грехов и тех не помнят. Экзотианцы считают, что память о прошлом убивает.

– А в-вы как считаете?

– Я не знаю. Но меня она точно убьет.

Джи замялся. Я видел, что он хочет что-то сказать или спросить. Кивнул ему – валяй.

– А вы не рассердитесь?

– Рассержусь, – сказал я совсем не сердито. – Если еще раз от тебя это «вы» услышу. Ты же сам сказал, что мы с тобой – пара. Я – Аг, в крайнем случае – Агжей. Если нас завтра убьют, ты и там будешь меня навеличивать? Говори, чего хотел, и в спортзал пойдем. Будем из тебя стрелка делать не только в плане прицельности, но и в плане выносливости.

– А я вам... То есть, извините... Извини... Только никому, ладно?

Вот глупый, кому же я могу в таком состоянии что-то рассказать? Я и говорить-то почти не могу.

– Друг у меня, – Джи начал изучать глазами пол, – он младший техник. Я понимаю, что не положено с разных палуб, но мы встречаемся, в общем-то. На техников ведь внимания никто особо не обращает. А у капитана в каюте вечно что-то со связью. Ну, и он чинил два раза. Вернее, не чинил – инструменты подавал. Но слышал, как тип какой-то с нашим капитаном говорил по ближней связи. Кар... друг то есть, на экран не смотрел, слова только. Чужой говорил, мол, зря наш капитан отдал лучшего стрелка «ни за что». А капитан рассердился и сказал, что «ни за что» – это когда ничего не дали. А если башку чуть не оторвали – то это уже за что. В общем, он не хотел отдавать Дьюпа, кэп наш. Но у южного был приказ от командующего армадой, от адмирала. Потому что Дьюп, он раньше возглавлял южное подразделение спецона, до того, как его за что-то дисквалифицировали и сюда отправили. А сейчас война, и прошлые грехи значения не имеют. Так этот южный капитан сказал. На Юге у них беспорядки жуткие, до людоедства. И они хотят, чтобы Дьюп обратно вернулся, на свое место. Потому что он вроде как умеет. Они и... тебя, Агжей, хотели забрать. – Джи наконец посмотрел на меня. – Якобы твоя фамилия тоже в приказе была. Но Дьюп сначала попросил приказ, где его восстанавливают в должности, и ему этот приказ отдали. А потом он сказал, что ты никуда не поедешь. Южный спросил – почему, а Дьюп сказал, что его приказы они с нашим капитаном будут обсуждать так, чтобы он не слышал. А пока – пусть заткнутся, если не хотят, чтобы он обе тупые головы оторвал и местами поменял. Ну, может, не совсем так сказал, но типа того. З-забрал оба приказа и вышел. А наш капитан сказал тому капитану, южному, что лучше не связываться, Дьюп оторвет, он его знает. В-вот и все, – начал опять заикаться Джи.

Насмотрелся он на меня. А на меня сейчас лучше было не смотреть.

И все-таки после рассказа Джи Арха меня немного отпустило. Дьюп всегда знал, что делал. Но и я вырос. И теперь буду делать так, как хочу сам. Хватит меня опекать. Никого я не боюсь – ни людоедов, ни мародеров. Даже если и боюсь – это пройдет. А боль в груди не пройдет.

И еще – мне очень не нравилось, что моя фамилия была-таки в приказе командующего крыльями армады, но прошла неделя, потом другая, а история эта так и канула к Хэду. Неужели Дьюп встречался и с адмиралом? И тоже сказал ему что-нибудь неприятное? Вроде того, что если меня возьмут, то от назначения он откажется? Боги Беспамятные, да что же у них творится в южном крыле?!

Я не верил, что Дьюп просто бросил меня, дабы не обременять свою высокую персону в новой должности. Он мог избавиться от меня давно и более простым способом. Но он всегда знал, что делал. Знал...

Мне полагалось сегодня сдавать ежемесячные тесты нашему корабельному психотехнику, и я боялся, как бы он чего плохого у меня в реакциях не нашел.

Но вышло почему-то наоборот. Все «боевые» показатели работали как надо, мало того, два раза я выстрелил в условного противника с опережением, как делал Дьюп. Хотя считается, что в космосе стрелять с опережением невозможно, слишком большой разброс предполагаемых траекторий. Но я выстрелил два раза и оба раза попал. Психотехник ничего не сказал, только посмотрел странно. Он что, считает – я от Дьюпа заразился?

Уже в коридоре я подумал: может, Дьюп так стрелял потому, что болело в нем так же, как и во мне? Он никогда ничего о себе не рассказывал.

Дошел до каюты и понял – устал, наконец. Хочу лечь на кровать с фреймом и, может быть, даже поспать.

В каюте уже спал один «уставший». Я вспомнил, что за пятидневку мы отдыхали нормально два раза. А так – перерыв на сон – и за пульт. Боевые дежурства, перестроение, торможение, еще какая-нибудь дрянь. Сегодня экзотианцы почему-то не стреляли. Почему, интересно? Дьюп бы догадался.

Джи спал, как младенец. Даже рот приоткрыл, и слюна намочила подушку.

С его физическими данными такие нагрузки могут плохо кончиться. Да и мы с Дьюпом иногда пользовались, полагаю, разрешенными стимуляторами. Все стрелки ими пользовались, в общем-то. Только я никогда не интересовался, что это и где его берут. Вот же бандак длинноносый.

Впрочем, зная Дьюпа, можно было предположить, что он и об этом позаботился.

Я достал электронные ключи от нашего общего уже с Джи сейфа, которым он, кстати сказать, еще ни разу не воспользовался. Поди, и не знает, что такой сейф есть? Открыл. Ну, точно. В сейфе лежали и ампулы, и инструкция, явно набранная Дьюпом.

Вот так он меня и воспитывал. Пока не спрошу – никогда ничего не объяснял.

Я пробежал глазами инструкцию – там было все, даже адреса, где можно заказать эту заразу в обход корабельных медиков.

Нет, Колин не думал, что вот так раз – и уйдет. Он просто всегда просчитывал наперед.

Прозвучал сигнал на обед, и Джи прямо-таки подбросило на кровати. Еще один нервный завелся.

«Пошли? Ну да, пошли, наверно».

Есть не хотелось, но желудок требовал. Такое вот странное состояние. Но я почти все в себя впихнул, даже принесенную Джи булку, посыпанную перцем. Меню изменили, что ли? Сроду таких не ел.

Сразу под горлом стоял комок, и пищу приходилось в себя пропихивать. Ничего, и это пройдет когда-нибудь. Все проходит, только трупы иногда остаются. Особенно в вакууме.

Надо рассказать Джи про то, что лежит в сейфе. Дьюп-то не собирался уходить, а я собираюсь. Мне ж не с собой это желторотое чудо тащить. Хотя... и он уже по-своему ко мне привязался. Ничего, месяц – не... И все-таки надо поговорить с ним и об этом тоже.

Когда я выруливал из столовой, подошел дежурный и вручил приказ. Под роспись. Миленько... К капитану меня уже вызывают «под роспись»... Они там что, консилиум психотехников решили собрать? Так я же вроде прием у психотехника удачно проскочил? Или где-то спекся?

Расписался и пошел.

В капитанской сидели трое: капитан, навигатор и чужой, с военной выправкой, но в штатском. Пили чай и голубой огонь с Грены, закусывали келийскими орехами в красном сахаре.

Я встал навытяжку.

Кэп посмотрел сначала на меня, потом на навигатора и третьего, с лицом сушеной рыбы. Как всегда слегка вытаращил глаза: вот он, мол, мерзавец, явился.

– Младший сержант, вы сумеете мне внятно объяснить, почему в течение месяца написали четыре рапорта о переводе в южное крыло армады?

Я молчал. Знал по опыту, что кэп ругаться особенно не умеет. Темперамент не тот. Поворчит-поворчит и успокоится. А я еще двадцать рапортов напишу. Пока не придумаю что-нибудь более действенное.

– Ладно, – сказал капитан, не повышая голоса. – Объяснять свое поведение вы не научились. Но кресло-то зачем в общем зале испортили?

О, и об этом донесли. Ах, Ахеш, Ахеш... Я же спустил тебе один раз, я же тебя, гада, почти простил.

Об Ахеше думалось с умилением: душа просто просила драки, да что там – она ее требовала. Интересно, если прибить Ахеша, меня могут в наказание перевести в южное крыло, раз там – самая задница?

– Красавец, – сказал капитан с иронией. – Двухметровая дубина, пороговые реакции почти как у мутанта, но, как ни странно, не псих. И ни одного серьезного порицания. Не пьет, не жует, не нюхает. Правда, у нас вообще с этим строго.

Штатский достал сигареты и закурил.

Курить в корабле запрещено. Не только из-за здоровья личного состава, аппаратура может на дым среагировать.

Что бы предположил Дьюп? Что этот, в штатском, крупная шишка? Тогда Дьюп, скорее всего, и морду лица его узнал бы. Он многих из начальства знал в лицо. Теперь понятно – почему.

Штатский смотрел на меня с прищуром, словно прицениваясь. Ну точно, как на собеседовании перед поступлением в академию.

Стоп. Капитан что, хочет «продать» меня этому кислолицему? Кто же он? Вербовщик? Неужели из южного крыла? А почему тогда в штатском? СПЕЦОН, что ли?!

Ох, Ахеш, неужели я не убью тебя сегодня? А так хотелось...

Штатский разглядывал меня, курил и улыбался. Потом встал. Зубы, что ли, смотреть будет или мышцы щупать? Подошел ко мне. Обошел вокруг. Я намеренно не смотрел ни в глаза ему, ни на ноги. Пусть не думает, что боюсь. А среагировать, если что, я успею.

– Не понимаю, сержант, – сказал штатский (голос у него был хриплый, но не самого мерзкого тембра). – Почему же тебя лендслер с собой не взял, если ты якобы так хорош?

Лендслер – это сокращение от лендсгенерал. Один из высших, так называемых «наземных» армейских чинов. Ни фига себе звание у Дьюпа было. Впрочем, почему было? Джи сказал, что в звании его восстановили. Значит лендсгенерал. Типа адмирала, только на суше. Где же он летать-то так выучился?

– Капитан, у вас там чашки особо ценные были? Уберите! – приказал штатский.

Так, значит, чином он выше капитана. Командует.

– Да он же вас голыми руками... – скривился в нехорошей усмешке кэп, эвакуируя свой любимый сервиз. – Я же вам показатели давал. Это же андроид безбашенный. Вы видели, что он с креслом сделал?

Штатский зашел мне за спину.

Он был на полголовы ниже, худощавый. Но Дьюп как-то заметил, что настоящие убийцы в массе не самые крупные.

– Ну, я-то – не кресло, – чужак рассмеялся, вырулил мне в фас и быстро, в открытую ударил под дых.

Я даже не посмотрел на него. Столько, сколько я за этот месяц качал пресс, вообще никто не качает. Месяц не жрать и не спать толком, а все свободное время качать пресс, чтобы с ума не сойти. Пробовал так? Я потерял последние килограммы веса, который был не кости и мышцы, и теперь об меня разве что руку можно было отбить.

Штатский попытался провести один из запрещенных приемов, но я спустил движение вниз и продолжал изучать герб армады над креслом капитана. Милый такой герб – два крыла... Пусть Беспамятные пошлют мне южное.

– Да, нервы у него хорошие, – фыркнул штатский. – Что, сержант, не хочешь бить своего генерала? А если так?

Он ударил еще пару раз, с виду совсем не сильно, но очень умело – по болевым точкам. Я, в общем-то, был готов и к такому и продолжал изучать герб, словно увидел его сегодня впервые. Крылья были разноцветные. Южное – красное. У верблюда два горба, оттого что жизнь – борьба...

– Слушай, капитан, – штатский повернулся к нашему кэпу. – Он у ТЕБЯ вообще говорить-то умеет?

– Сержант – вольно! – понял намек капитан и полез в сейф за рюмкой. – Садись за стол.

Выбора не было, я сел. С прямой спиной и непроницаемым лицом – как и положено по уставу.

Капитан налил всем голубого огня и спросил меня, чуть улыбаясь от предвкушения то ли напитка, то ли моего конфуза:

– Пробовал когда-нибудь?

Я кивнул. Пробовал я на Орисе это питье экзотианских аристократов. И не один раз. Мы здорово там всего напробовались. Я знал, что голубой огонь полагается пить медленно и осторожно, чтобы не задохнуться с непривычки, но зато потом по всему телу течет тепло и блаженство.

Штатский пригубил.

– Да пей ты уже, наконец, – сказал он. – Что только нашел в тебе Макловски?

Я вспомнил, что он во мне нашел. Вернее, КАК он меня нашел. Как раз после голубого огня, а следом и веселого дыма. Только Дьюпу, с подачи кого-то из нашей команды, оказалось по силам вытащить меня, совершенно не вязавшего лыка, из борделя и доставить на корабль. Может, он нес меня, может, даже бил, я не помню. Но он и провел мимо вахтенного, и оставил отсыпаться в своей каюте. А в следующий выходной взял с собой, показав, как и где не надо пить. И вообще много чего показал. В частности, как употребляют этот самый «экзотианский огонь», чтобы не было потом мучительно больно и стыдно. Жил он тогда один, без напарника. Они вместе заразились черной лихорадкой, но его второй стрелок не выжил. Не имел дурной привычки выживать, как выразился Дьюп. И как-то само собой вышло, что я у него осел.

В память об этом событии я взял рюмку, хотя «огонь» пьют обычно из бокалов, выдохнул и сделал медленный долгий глоток. А потом посмотрел, наконец, на штатского, возвращая ему оценивающий прищур и показное недоумение. Привыкнув уже к моему тупому и ничего не выражающему лицу, тот слегка оторопел.

Капитан захохотал. Он вообще был довольно простой мужик, наш кэп.

– А я думаю, Макловски правильно сделал, что не взял его, – негромко сказал молчавший все это время навигатор.

Из сидящих тут он знал меня лучше всех, и его мнение я вообще не хотел бы слышать. Мне было легче играть вслепую с обеих сторон.

Но навигатор продолжил:

– Парень слишком молодой для таких нагрузок, мало того – он честный и добрый. А это и временем не лечится.

Это я-то добрый? Если бы мог, я бы покраснел.

Штатский картинно поднял рюмку вверх, как делают на Экзотике, и присосался к ней.

Я больше не пил и не собирался, даже из вежливости.

Штатский поставил рюмку.

– А мне и нужны честные и добрые. Мерзавцев у нас своих хватает. Ты думаешь, для чего меня послали набирать людей в ваше крыло? Чтобы сформировать особое подразделение из ребят, которые хоть что-то ценят и понимают, хоть чему-то верят.

– А если Макловски тебя не поймет? Он-то НЕ взял, а ведь парень хотел. Ты же хотел, Агжей?

Я сдержанно кивнул, опять ровно так, как положено по уставу.

– Хочешь сказать, что я, таким образом, иду против воли своего же генерала? Но, когда он болтался тут у вас, он просто не знал, что нам придется делать следующим шагом. Мало того, я мог бы связаться с ним...

– Ну так свяжись.

– Не хочу. Если у него бзик, и он не согласится, я не смогу нарушить приказ. А парень мне нужен, – он повернулся ко мне. – Ты сам-то чего хочешь, пилот? Я, насколько возможно, карты тебе приоткрою. Это будет особое подразделение спецона. Мне не нужны там беспринципные и проворовавшиеся вояки, которые заполонили сейчас южное. С приходом Макловски головы, конечно, полетят, но этого мало. Нужен отряд быстрого реагирования, и желательно не один. С хорошими, проверенными людьми, честными и исполнительными, не особо избалованными. А самое главное – не связанными никакими моральными обязательствами с сегодняшним руководством южного крыла... Ты хотя бы понимаешь меня, молчун?

Я кивнул, четко и по уставу. Спина прямая, подбородок чуть вниз и вперед.

– Вопросы будут? – спросил штатский уже более официально и сердито. Если бы я еще в молчанку поиграл, он бы все-таки заорал, наверное.

– Будут, – кивнул я. – Разрешите взглянуть на ваши документы и приказ о полномочиях? И объясните, кому непосредственно будет подчиняться это так называемое «особое подразделение».

Претензии я выразил в самой вежливой форме. Сказать же хотелось примерно вот что: ну и откуда я узнаю, что ты не врешь мне, абзал навозный?

Штатский посмотрел на мою хмурую рожу и рассмеялся.

– Нет, где вы только таких берете, а? – спросил он у капитана.

– Так я же говорил тебе, эпитэ ма хэтэ, что он два года вместе с твоим Макловски и срал, и спал. Он этого гаденыша из рук выкормил, – не выдержал капитан.

Я не обиделся. Ругался кэп без зла, да и «голубой огонь» действовал на меня расслабляюще.

– Не бери его, – сказал навигатор. – Макловски тебе шею свернет.

– Не свернет. У него, как и у меня, каждый здоровый на счету.

Штатский встал, вынул личную карточку и ксантовый наладонник – вещицу надежную, но способную саморазложиться в считанные минуты. Карточку он сунул мне под нос:

– На, сержант, читай, только не вслух!

Набрал код, развернул наладонник до размеров дицепторного экрана, достал из нагрудного кармана синийский кристалл, вставил.

– А вот тебе приказ. Ознакомляйся. Только в темпе.

Я прочитал и отодвинул наладонник.

– Ну? – сказал он. – Чего тебе еще надо?

– Не знаю, – ответил я честно. – Просто не хотелось бы подвести Дьюпа.

Эта простая фраза произвела на генерала Виллима Мериса, заместителя лендсгенерала по личному составу (теперь я знал его имя и должность), неожиданно сильное впечатление.

– Он что, называл себя ТАК?! – уточнил генерал с недоверием и отвращением. – Вот ТАК?

Навигатор кивнул. Ни он, ни кэп реакции гостя не понимали.

Мерис выругался настолько замысловато, что я даже повторил про себя для памяти.

– Забудь это «имя», сержант. Это не только грязное животное, но и грязное ругательство в тех местах, куда ты, надеюсь, все-таки попадешь. Даю тебе два месяца на раздумья. За это время я закончу работу в вашем крыле и сформирую из новобранцев подразделение. Если не найду большего зануду – ты его возглавишь!

Я вскочил и вытянулся по стойке смирно.

– Иди, сержант. Сегодня я насмотрелся на тебя с избытком.

Я шел к себе в каюту и... Расцеловал бы и Ахеша, если б встретил. Но, слава Беспамятным, не встретил.

                                                                          Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

                                                                          Дельта Змееносца – Абэсверт

Тем же вечером я объяснил Джи, что у меня есть примерно два месяца, чтобы сделать из него стрелка. Потом переведусь в южное крыло, и ему придется выживать самому. Пусть все непотребства творит сейчас, заступлюсь.

Спросил:

– Будешь помнить?

 Он испуганно кивнул. Неужели успел-таки привязаться? Вот ведь сакрайи Дадди пассейша...

Орать я на него стал теперь меньше. Визит генерала немного успокоил меня. Ждать чего-то определенного – вернее ежедневного провисания в пустоте. 

Я надеялся, что Мерис за мной вернется. И он вернулся. Даже раньше, чем обещал – на тридцать седьмой день от приснопамятного разговора.

Генерал еще больше осунулся и потемнел лицом, наверное, сказались постоянные «проколы». Мы посмотрели друг на друга и поняли, что ни он, ни я от своих идей не отказались. 

– Ох, как ты мне запомнился, сержант, – сказал Мерис вместо приветствия.

Я все еще был сержантом, правда, уже старшим. Мы сильно отличились с Джи в последние две недели, и я знал, что капитану будет жалко меня отдавать. Но что он мог сделать, если все уже решено?

Зная мой скверный характер, Мерис кое-что объяснил прямо в капитанской, что называется «на пороге». Меня возьмут на базу на астероиде Бета 1718-мт, это всего в паре тысяч единиц отсюда. Там соберут всех, с кем придется потом служить. Там же нам назовут стартовые условия. Кто откажется, подпишут «о неразглашении» и могут убираться восвояси. Нужны только стопроцентные добровольцы.

Я кивнул. Он фыркнул. А ведь недавно я был довольно болтливым щенком.

С Джи мы прощались тяжело. Но со мной он, слава Беспамятным, так и не попросился.

На Бете мне сразу не понравилось. 

База оказалась пыльной и полузаброшенной. Мерис привез туда двести молодых ребят с разных КК, в основном пилотов-стрелков, но были и палубные, и настройщики, и даже два техника. Весь первый день мы просто драили жилые помещения, чтобы вышло поспать, не задыхаясь от пыли. А вечером генерал устроил нам встречу совсем не на отмытой нами территории. 

Мы сошлись в грязном, захламленном подвале, где по углам валялись разбитые пульты, а с потолка свисали цепи с магнитными зажимами. И пахло в этом подвале странно. Скотину тут раньше потрошили, что ли?

Мерис выглядел раздраженным и злым. Может, говорил по дальней связи с начальством? Вот бы хорошо, если бы Дьюп, то есть Колин, ему вставил! 

Генерал сказал, что набрал две группы из спецоновцев северного крыла (они полетят другим транспортом) и нашу группу – из перспективных, но малообстрелянных ребят. Сказал, что каждого из нас ждет более трудный путь, чем просто служба в особых войсках южного. Нас бесполезно, да и нет времени переучивать так, как учат обычно особистов. На это понадобился бы не год и не два, а времени в обрез. Выход один – провести через штрафбат и раскидать по уже сформированным подразделениям южного спецона, чтобы мы выучили себя сами. 

Мерис предупредил, что служба в спецоне вообще гораздо страшнее и грязнее, чем в армаде, а в южном крыле – особенно. И отношения между сослуживцами там сейчас тоже хуже некуда. Если кто-то из нас не готов испытать все многообразие жизни на собственной шкуре, то сегодня еще можно отказаться. Завтра будет поздно.

С генералом явились двое хмурых парней в полевой форме спецона со споротыми нашивками. Пока он говорил, они откровенно маялись, глазели по сторонам, переминались с ноги на ногу, то есть вели себя совсем иначе, чем были обучены мы.

И только когда Мерис велел мне выйти из строя, я понял, зачем тут эти двое, и что за цепи болтаются на потолке.

– Вас будут унижать и бить, – сказал генерал. – Над вами будут издеваться сослуживцы и высшие чины. И вы должны быть к этому готовы. И должны выдержать. Трусы и слабаки мне не нужны. Кому сейчас происходящее не понравится, можете сразу собирать вещи, – он повернулся ко мне. – Видишь эти цепи, сержант? К ним когда-то приковывали ослушников и избивали. В южном крыле так делают до сих пор. Вэнс, – он кивнул одному из спецоновцев, – активируйте механизм, мы на днях проверяли, он работает.

Спецоновец не спеша поковырялся в пульте, и тот действительно ожил. Цепи поползли вниз...

Я уже все понял, но почему-то надеялся, что обойдется. Думал, что Мерис может шутить. Щенок доверчивый. С какой стати я питал такие надежды?

– Напоминаю, – предупредил генерал. – Заставлять никого не будем. Откажетесь – ваше дело. Да и с такими, как наш сержант, – он хлопнул меня по нижней части бицепса, – мы и втроем не сладим. Но я его знаю, он упрямый. Он пойдет добровольно. Вэнс, покажите сержанту, что он должен сделать.

Спецоновец подошел к цепям (концы их с магнитными захватами болтались рядом с моим лицом) и вложил в захваты запястья обеих рук.

– Давайте, сержант! – весело кивнул мне Мерис. 

Похоже, его радовала возможность еще и отомстить мне заодно по-мелкому.

Почему я не испугался, не знаю. Обычно страх что-то обрывает внутри меня. Но с уходом Дьюпа все, что могло, уже оборвалось. Я, видно, не способен был тогда бояться по-настоящему, думал, что самое страшное уже случилось. 

Шагнул, вложил руки куда просили. 

Захваты обжали запястья, цепи дернулись вверх. Впрочем, я почти стоял. И все-таки от этой нелепой позы и металлического холода мне стало не по себе.

Мерис достал из кармана цилиндрик электробича, передал второму спецоновцу.

Что ж, боль от боли отличается мало. Да и импульсный бич хуже. У нас на ферме один рабочий попал под направленный импульсный сигнал. Так он орал, что называется не приходя в сознание, с пеной изо рта и галлюцинациями. Но и электробич – тоже ничего, встречались мы с ним. Как-то отец пытался таким способом объяснить мне свое мнение. Я, честно говоря, до сих пор ему этого не простил. Дьюпу простил бы – у него были пару раз серьезные причины. Но Дьюп как раз сдержался. А у отца особых причин не было, он просто по-иному смотрел на жизнь. Но если бы богам хотелось, чтобы мы полностью повторяли родителей, они бы нас клонировали. Так я ему тогда и сказал. Отец спал и видел, чтобы я остался на ферме... 

Зато я знал теперь, что нужно глубоко вдохнуть и выдохнуть. Дышать, скорее всего, в ближайшие минуты не придется.

Я не кричал, хотя и не соображал почти. Сначала от болевого шока пропало дыхание, а потом, чтобы выдохнуть, надо было еще как-то вдохнуть. И только когда я услышал, как на ребрах лопается кожа, я смог подумать, что припомню все это Мерису. Обязательно припомню.

Цепи провисли, генерал поймал мой не самый ласковый взгляд, но только хмыкнул. У него свои цели и свои враги, что ему месть какого-то сержанта? Мерис смотрел на меня с чувством глубокого морального удовлетворения, по-моему, не более.

– Вызывайте подкрепление, – бросил он спецоновцам и задрал голову, пересчитывая цепи. – Нужно человек десять, иначе мы тут и за два часа не управимся.

Из набранных генералом бойцов развлечь его персону не отказался никто. Хотя молчать многие не умели. И от этих криков мне было куда больнее, чем от саднящих ожогов на спине и ребрах. 

Но заткнуть уши я не мог. Беспамятные боги! Я уже ничего не мог! Только стоял и смотрел, как избивают ребят. Моих ребят. Мерис уже сказал, что я их будущий командир. И я смотрел. И молчал. И, может быть, только теперь начинал понимать, почему Дьюп так не хотел брать меня с собой. Он знал. И навигатор знал. Каким бы я ни возомнил себя в последние месяцы суперменом, изначально я не был приспособлен к службе в спецоне. Даже когда в башке щелкнуло, и я бросил в Баруса кресло, я бросил его не в голову. В стену НАД головой. Как был я добрым доверчивым деревенским щенком, так им и остался. Почему же Дьюп меня не бил, чтобы я хотя бы помнил об этом?! 

Дьюп всегда бил расчетливо и наверняка, я – молотил воздух. И никогда не мог смотреть, как кому-то больно. Сам могу терпеть, пожалуйста, но смотреть...

Да и кем он мог меня взять? Ординарцем, что ли? Разве я способен вот так, как этот, со споротыми нашивками, избивать человека только потому, что блажь накатила на его командира? Какой я дурак, Беспамятные боги... 

А если бы Дьюп приказал мне..? 

Вряд ли. Он бы сделал все сам. Он всегда самую грязную работу делал сам. И мне велел сидеть там, где сижу. Он отвечал за то, что делал. Это я... Что же я натворил. Да кончится это когда-нибудь или нет?!

После экзекуции Мерис велел нам идти за спецоновцами. Они, пока мы драили астероид, развернули в одном из ангаров передвижной госпиталь.

– Но, – сказал генерал, – шрамы по возможности оставляйте. Они вам пригодятся потом, эти шрамы.

Я был зол на него, но понимал – да, шрамы пригодятся. Татуировок на правом виске, положенных в штрафбате, нам делать не будут – не та степень тяжести. Предполагалось, что мы не законченные отморозки, а так, мелочь, сосланная в южное крыло за дисциплинарные проступки. В психологическом аду, который нас ждет, годятся иногда и шрамы – как моральный буфер.

Генерал делал все правильно, просто моя природа не понимала и не принимала такой поганой правильности. И еще я очень хотел знать: когда Мерис делает из нас тех, кто нужен ему, в нем самом остается что-то человеческое?

Генерал набрал двести парней. Пока нас везли, я постарался запомнить всех – кого как зовут, кто что любит, чего боится. Ближе к прибытию Мерис вызвал меня и разложил на столе двести голокарт. 

– Расскажи о каждом, – приказал он и закурил.

Рассказать я смог немного, но имена и привычки назвал. Он хмыкнул. Вот так мы с ним и общались.

Добирались восемь суток. И все восемь генерал старался достать нас не мытьем, так катаньем. Устраивал провокации, давал непосильные нагрузки. Если бы не искусственный сон во время проколов пространства в зонах Метью, мы, наверное, не долетели бы живыми.

По легенде, все мы являлись штрафниками-условниками из северного крыла и, наверное, действительно должны были выглядеть подавленными и измученными. Тогда на первых порах сольемся с такими же бедолагами. И Мерис нас к этому готовил. А его спецоновцы показывали запрещенные приемы и стимуляторы. Знакомили даже с наркотиками.

Интересно, Дьюп, то есть Колин, знал, что делает Мерис? У генерала был приказ набирать спецоновцев, а не таких, как я. Возможно, не знал. 

Нет, я не хотел, чтобы он узнал. Я свой счет хотел вести сам. Да и делал Мерис, скорее всего, то, что нужно. Но не выносил я его, и все тут. Разные мы с ним были. 

И Дьюп не такой, как этот Мерис. Или такой? Нет, Дьюп не побоялся бы сообщить, что он не послушается приказа, если таковой последует. А Мерис струсил. И признался, что не сможет не исполнить приказ. Дьюп, видимо, мог. Может, за это его когда-то и отправили простым стрелком в наше крыло?

Нужно привыкать называть Дьюпа – Колин, а то неудобно когда-нибудь выйдет. Хотя на Юге у него, возможно, другое прозвище.

Перед прибытием в зону дислокации южных генерал собрал нас. 

– Полгода вы будете плавать на Юге, кто как сумеет, – сказал он. – Каждого, слышите, каждого через полгода я хочу увидеть живым! Я знаю, так, скорее всего, не выйдет. Но берегите себя. У нас с вами есть более важные цели, чем сдохнуть. 

Мерис не знал, что живых останется 183 человека. И я не знал.

Мы прибыли. В магнитных наручниках. Едва стоящие на ногах. В форме со споротыми нашивками. В слишком легкой для здешних мест форме.

Абэсверт. Ледяные миры. Или Миры Белого Блеска, как называют их экзотианцы. Цепочка причудливых негостеприимных планет, одна холоднее другой. Название завораживало, и от него веяло смертью. Однако с одной из планет Абэсверта была родом древнейшая аристократия Экзотики.

Дьюп, как всегда, успел меня предупредить о том, куда попаду. Это была, наверное, последняя его подсказка. Я воспользовался ею, как мог. Прочел то, что удалось прочесть. И спецоновцы Мериса тоже рассказывали. Но я знал, что рассказы и жизнь – это две самые большие разницы.

Особисты выгрузили нас практически пинками. Мы уже не огрызались. 

Солнце слепило, но было красное и холодное. Мы сели на Страт, самую удаленную малую планету системы Дайеки, пограничных Абэсверту миров. Атмосфера здесь была, но не более. Зато сила тяжести – всего 0,67 от стандартной. 

Страт служил перевалочной базой. Ледяной мир. Пронизывающий ветер и проталины. И привычный запах озона. Здесь, слава Беспамятным богам, была весна.

Мы знали, что не задержимся на Страте. Нас разберут по действующим частям и... 

Я обнялся с каждым из ребят. Может быть, они простят меня за то, что будет с нами дальше.

                                                                          Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                          Абэсверт, Катрин

У каждого в голове есть свой домик с дрессированными мышами. У кого-то мыши шустрят тихо, у кого-то устраивают концерты со стриптизом. А под белесой щетиной сержанта по личному составу Хокинса мыши построили город.

Сержант спал и видел, как его подопечные воруют капсюли с кварцевым порошком для светочастотных установок, пилят его сержантский авторитет и продают по сети алайцам.

Более идиотских обвинений в свой адрес я не помню ни до, ни после УСП, условного партената, так это теперь называется.

Штрафбат – похуже будет. Условников капитаны раскупают, значит, предполагается, что мы еще чего-то стоим. А штрафников на корабли спускают по разнарядке. И название у штрафника на здешнем жаргоне говорящее – «мясо».

Нас купили восьмерых.

Молодые пилоты примерно одного призыва – Ано Неджел, Исти Сайл, Янислав Разик и Ален Ремьен – держались плотно. Старший сержант Келли, взрослый неразговорчивый мужик, ходил за мной с тряпкой.

Правда, я это не сразу заметил.

Еще один пилот – Хьюмо Рос, немногословный, как и Келли, но способный (я уловил это по случайным репликам) дать фору всем нам в плане квалификации, оставался особняком.

Восьмым был Джоб Холос по прозвищу Обезьяна – связист. Кряжистый, рукастый. Джоб не выпадал из любого разговора, но и не произносил по сути ничего.

Ну а кроме болтовни, мы пока мало что друг о друге знали. Некоторую истеричность я замечал у Ремьена, вот, пожалуй, и все.

Сержант Хокинс пытался донести до нас неведомые ему самому аккуратность и дисциплину. Мы играли ущербных. Потому что путь до Абэсверта, напомню, занял у нас восемь суток.

Пассажирские корты идут из северного конца освоенного рукава галактики в южный примерно два с половиной месяца, военные КК – две-три недели, нас гнали со скоростью четыре прокола в сутки. Восемь суток – тридцать два прокола.

Только Рос без особых потерь перенес этот темп. Остальные парни бродили – краше кладут в ящик для кремации. Вот и я с неделю также воспринимал новые порядки, как после терпел кусучих катрианских мух. На Катрин обитали какие-то особенно поганые мухи.

За эту неделю сержант решил, что я большой и безобидный. Но это были его проблемы.

Катрин – первая искусственно окультуренная планета Империи, можно сказать – проба пера. Не самая гостеприимная и не с самым подходящим климатом. Резкие перепады между жарой и холодом задал неудачный наклон орбиты. Но в первые годы колонизации, в отсутствие самой науки геоинженеринга, рады были и тому, что получилось.

Заселение космоса начали экзотианцы. Когда пришли мы, здесь, на Юге, вообще-то, уже нечего было заселять.

Подходящие по массе и близости от своих солнц планеты имелись, но все они требовали доводки – коррекции орбиты, работы с атмосферой.

Все это умели экзотианские инженеры и не умели имперские. И Катрин – печальная иллюстрация несоответствия теорий и практики.

Следующий проект мы делали уже силами экзотианских наемных техников. На его примере учили тех имперских специалистов, которые после успешно колонизировали Север. А Катрин до ума довести не срослось.

Население здесь – потомки семей первых инженеров и тех колонистов, у кого не хватило денег перебраться потом на Аннхелл, Мах-ми или Прат. Есть на Катрин и экзотианские поселения. Вот, пожалуй, и все, что я помнил из курса геоистории.

Да, я учил: Юг, в отличие от Севера – место, где существуют смешанные города, и даже города практически полностью экзотианские. Но я не понимал, почему здесь так?

Мы слишком разные с экзотианцами. Как мы должны уживаться, если мыслят и чувствуют они иначе, психические мутации дело среди них обычное, да и физические не особо пугают даже медиков? Как можно жить в одном городе с... Ну, ты понимаешь.

В нашей маленькой группе за старшего держали меня. И совсем не потому, что я хоть что-то делал лучше.

Люди только кажутся разумными поодиночке. Но поступают как муравьи или пчелы, бездумно повинуясь приказам. Мерис сказал – я буду старшим, и это прилипло ко мне. Вряд ли я был опытней Роса, практичнее Келли или хитрее Джоба.

Меня просто назначили крайним в том стаде, в которое сбились мои товарищи. В первое время мы были рядом, но не вместе.

Взяли нас на ЭМ-112z, эмку, она же – «завет».

Такие эмки скопированы с экзотианских «заветов», их основное достоинство – не загрязнять при старте и посадке грунт. Боевые качества – ниже средних. Экипаж – от двухсот до четырехсот бойцов (с учетом десантной группы). При полной огневой нагрузке эмка требует три пары пилотов. Четыре смены – всего двенадцать пар. Но на этой пилотов даже навскидку было гораздо больше. И все равно не хватало, раз капитан купил условников. Он купил бы и больше, да не досталось.

К пультам нас, однако, не подпускали. Под присмотром сержанта Хокинса мы выполняли обычную для палубных работу, а когда сели на Катрин, та же фигня пошла и на грунте.

Согнали вниз, не дав и пяти минут на адаптацию. Велели очищать посадочную площадку от кустарника, разворачивать сигнализацию и ставить сторожевые вышки из подсобного материала. Делали все вручную. Скорее всего, потому что Хокинсу так казалось слаще.

Потом уже, почти к закату, сержант приказал копать выгребную яму. Лопатами, словно у него не было ни одной фортификационной машины.

Бойцы и обслуга эмки уже разбрелись по койкам. Остались мы и два молоденьких татуированных штрафника, замученных и безгласных.

Пилоты – элита любого корабля. Да, УСП не увольнение, но всему есть предел. Это я читал на лицах своих.

И не успел заткнуть Сайла, который сию крамольную мысль озвучил и получил не двое суток карцера, а удар в лицо.

Сержант был в доспехе: металлической сетке, по которой бежит импульс, порождающий индукцию домагнитного напряжения. Исти отбросило метров на пять, он ударился головой о ящик, который на его счастье оказался пустым, а я успел схватить за плечо Неджела.

И сам почувствовал на предплечье ладонь Келли. То, что устроил нам всем генерал Мерис, было еще свежо в памяти не только у меня.

Яму докапывали в полной темноте – прожекторы оживляли ночь, и сержанту казалось, что светло. Нам же так совсем не казалось. Небытие залечивало раны, как только луч покидал раскопки. Приходилось рыть то в слепящей темноте, то в ослепляющем свете.

На импровизированных вышках перекликались дежурные, и шагов я не услышал. Сообразил, что кто-то движется к нам от мигающей маячками тушки корабля, только когда ветер донес обрывок разговора.

– ...пилоты-то они пилоты, да шейден знает, сколько их придется переучивать. Вон тот, здоровенный, если бы не северянин, я бы сказал, что эрцогский выкидыш, – произнес один.

Другой ответил ему неразборчиво.

Голоса приближались.

– ... да, брось, северяне и покрепче бывают, – кажется, это говорил капитан.

Двое остановились, потянуло дымком, и я понял, что не ошибся. В открытую позволял себе курить спайк только кэп. Второго голоса я не узнал.

– Но и морду тоже не скроешь. Шутит мать-природа, так считаешь? Или... не шутит? – «не» чужак выделил как-то особенно и невесело гоготнул.

– Чушь ты несешь, – буркнул капитан.

– Чушь или нет, пусть без меня решают. А я – доложу...

Капитан раздраженно сплюнул.

– Сволочь ты... – пробормотал он как-то уж больно безнадежно.

– Это ты в случае чего будешь сволочь, – снова гоготнул чужой. – А у меня приказ висит о репарации и репатриации экзотианского населения и деактивации возможных очагов бунта. А исполнять будешь ты.

– Как... – запнулся вдруг капитан. – Ты чего? Куда мы их будем репатриировать? Каким транспортом?!

– А ты меньше ори, больше думай, – сказал чужак весомо и резко. – Убирай так, чтобы тебя не зацепило потом. Я слышал, вернувшаяся метла что-то совсем не туда метет... – Он помедлил, огляделся по сторонам, словно вспомнив, что и у нас есть уши. – Вот какого Хэда твои по ночам копают? Завтра за десантом пойдете, там и обосретесь! – чужак пнул опору сигнальной вышки. – Окопались тут, хеммет та мае! С удобствами срать привыкли!

Его шаги забухали, удаляясь.

– Хокинс, зараза! – рявкнул капитан. – Утром я, что ли, поднимать их буду?

Сержант заматерился и погнал нас в шлюз.

Я дождался, пока парни исчезнут в черноте проема, изобразив оступившегося. Хокинс выругался и подался ко мне.

– Еще раз ударишь кого-то из моих – задушу ночью, – тихо сказал я ему. – Если нравится – можешь бить меня, но бойцов мне не порти, понял, ты?

Прожектор накрыл нас.

– Убью гада, – просипел сержант.

– Только спиной потом не поворачивайся. Мертвый найду.

Я скользнул в проход, где нас тут же окликнули двое дежурных. Пожаловаться на меня сержанту будет в лом, но дерзости он не простит...

Но ведь что-то я должен был сделать?

Хотелось упасть в койку и закрыть глаза, но я начал внушать Исти, кто он здесь и что из себя представляет. Сайл молчал. Кажется, он задремал под мое рычание. Молчал и Келли. Нас запихали по четверо в обычные двухместные каюты. Кровати – одна над другой. Подо мной возмущенно сопел Неджел.

Я выругался от усталости и бессилия вложить настоящий смысл в придуманные слова. Сайл вздрогнул и проснулся. А Келли сказал вдруг:

– Вы бы это завтра... Потише бы, что ли, а?

– Ты о чем? – нахмурился я.

– Капитану сказал... этот, у ямы. После десанта. Зачистка, значит.

– Ну и что? – не выдержал тягомотины Неджел. Келли говорил скомкано, да еще и с приличным акцентом. Он вырос на отдаленной колонии, где сохранились языковые общины.

– Зачистка – это... когда гражданских, – отозвался Келли чуть слышно. По коридору протопал дежурный.

Неджел выругался шепотом.

– Надо это... остальным сказать, – закончил Келли, отворачиваясь к стене. – Чтобы это... завтра.

Осмыслить сказанное я не сумел. Минуты две честно сидел, уставившись в темноту со слабо различимыми перегородками кроватей и горящей у входа тревожной кнопкой. Дверь была заблокирована с пульта дежурного, но здесь не карцер и разблокировку можно провести удачным пинком.

Я не буду бояться, я прав. Пусть Хокинс меня боится. А завтрашние проблемы как-нибудь доживут до завтра.

Утро началось за два часа до восхода.

Кормить никто не собирался. Но транквилизатор вкололи – один и тот же всем без разбора.

Я вспомнил список разрешенных стимуляторов, где рукой Дьюпа напротив моего имени было дописано – М52. И обведено в кружок. Да я и сам подозревал, что не на всех эта дрянь одинаково действует, тем более, если брать привыкшие к экстремальным нагрузкам мозги пилотов.

Оглядываясь на своих, я ловил и затуманенный взор Исти, и совершенно трезвый – Роса, и лихорадочный блеск в глазах Разика. А ведь транквилизатор может и возбуждать!

Наша эмка, вместе с похожей по тоннажу посудиной, шла следом за спецоновским десантом. Рядом шныряли шлюпки. Полутяжелых, десантных было мало – в основном двойки, легкие полицейские катера и даже гражданские водородные, переваренные под боевые задачи. Теперь я понял наконец, почему на ЭМ-112 столько пилотов.

На Севере я всего один раз принимал участие в боевой операции, где основной ударной силой были модули, отстреливаемые от КК, так называемые двойки – юркие посудины, способные какое-то время поддерживать автономный огневой режим. Такие модули здесь, как я понял, снимали со старых кораблей, чинили списанные. У нас на эмке левых двоек набралось восемь штук, да еще три стояли на своих родных местах, в огневых карманах корабля.

Если выдрать из двойки реанимационный блок, там вполне можно оборудовать два сидячих места. Так здесь и делали. И десантников подсаживали к пилотам. Получалась забавная ударная единица. Невозможная на Севере, потому что там не воюют на грунте. Планеты – слишком большая ценность, чтобы подвергать их риску возможного радиационного загрязнения. Ведь сердце безобидной маленькой двойки – реактор антивещества. Иначе, отделившись от корабля, она не простреляет и десяти секунд.

Имелись у нас на эмке и две большие десантные шлюпки – старые, похожие на жестяные банки: вся изоляция внутри была тщательно вырвана. Туда и загнали десантников. Ну и нас вместе с ними. Шлюпка гудела и вибрировала так, что поговорить с Аленом и Яниславом я не сумел. На Роса и Обезъяну надежды было больше в плане спонтанных реакций. А двух молодых бандаков следовало предупредить, чтобы держали себя в руках. Тем более, глаза у Разика продолжали блестеть, и гримаса застыла на лице не самая подходящая.

Раньше я только читал про зачистки. Мне казалось, что так называют работу спецона по подавлению остаточного сопротивления противника после светочастотного удара с воздуха. Но на практике этот материал не разбирался. Только из курса военной истории я знал, что подобная техника ведения боя применялась в войне с хаттами. После обстрела с воздуха их вытаскивали из нор и добивали. Но мы-то что будем делать? Трупы закапывать? Так следом пойдет похоронная команда. Разбивать район на секторы и контролировать до прибытия полиции?

Я вообще плохо понимал происходящее. Наша эмка, кажется, не относилась к силам спецона, но подчинялась ему. Возможно, она являлась частью планетарной армии? На Севере такого не было, но... Да кому нужна армия на планете? За порядком следят полисы, нештатные проблемы решаются силами спецона... И всё-таки мы, похоже, не являлись ни спецоном, ни полицией. Вот такое головидео...

От транквилизатора плыло перед глазами, звенело в ушах, а между горлом и сердцем кровь потихонечку превращалась в стекло. Если бы не это, я сорвался бы уже от увиденного. Хотя видели мы мало, очень мало. Но мозг достраивал. Я сидел так, что частично различал показания на панели первого пилота. Ну и через армпластик в лобовой части шлюпки был кое-какой обзор.

Я видел, как остывал под нами раскаленный город. Скорее всего, впереди шла группа тяжелых шлюпок и лупила по зданиям. Более легкие шлюпки зависали, ожидая, пока уцелевшие горожане начнут стрелять из подвалов. Они подавляли остаточные очаги сопротивления. Потом спецон сбрасывал десант, проводивший черновую разведку захваченного района. Остатки мирного населения десантники сгоняли в наскоро сооруженные электромагнитные клетки. И уходили дальше.

Спецоновцы распоряжались в городе, словно у себя дома. Некоторые были в штатском или в такой форме, по которой вообще невозможно было судить о чинах и званиях. Один, в форменных штанах и черной гражданской рубашке, замахал нам руками, приказывая садиться. И тут же пилот получил аналогичный приказ – на пульте вспыхнул сигнал переговорника.

Мы просели вниз (ползли на брюхе на символической высоте) и опустились перед машущим. На бывшую городскую площадь. Справа дышали жаром развалины, слева спецоновцы гнали куда-то толпу гражданских. Видимо, экзотианцев, но я не уловил различий. Как не находил каких-то особенных черт и у раненых, сваленных прямо на землю возле огороженной проводами площадки, где толпились в основном мужчины, но я разглядел и женщин, и даже девчонку с младенцем на руках. Обычную девчонку лет семнадцати с грязными от слез щеками.

Наверное, замер не один я.

– Выгружаемся, скотское мясо! – заорал какой-то сержант.

Его голос вернул меня в духоту десантной шлюпки. Я постарался протиснуться к Алену, чей затылок маячил чуть впереди. Мы смешались с десантниками ЭМ-112. Средняя десантная рассчитана на пятьдесят бойцов, а набить можно и больше. И пока Хокинс скакал, выискивая подопечных, я успел донести до Ремьена, чтобы не высовывался ни при каком раскладе. Что бы ни случилось – стоять-молчать-не рыпаться.

Вторая десантная с нашей эмки легла метров на триста западнее, сама сто двенадцатая тоже возвышалась рядом. Спецоновец в черной рубашке направился к капитану, снова курившему спайк в молчаливом окружении замполича и полудюжины старших сержантов. Говорят, спайк – наркотик довольно слабый, однако в комбинации с алкоголем мало не покажется.

Двигался спецоновец с нарочитой расхлябанностью, но неуловимо отточено и четко, словно кукловод, изображающий марионетку.

– Ваша задача, – сказал он кэпу, – очистить возможные подвалы от гражданских. По огневым точкам прошелся спецон, эксцессов быть не должно. Раненых – добивать, медтранспорта не будет. Если встретите серьезные очаги сопротивления – стучитесь к тридцать второму борту или лично ко мне. Живых... – он огляделся и кивком приказал капитану отойти с ним. Я больше не слышал, о чем они говорили, но лицо у кэпа вдруг стало серым.

Спецоновец кивнул ему на прощание, махнул рукой, и над ним тут же зависла двойка, усиленная хемопластиковой броней. Видно, ему нравилось вот так махать.

Капитан велел сержантам отобрать два десятка бойцов, кого не жалко. (Он так и сказал – кого не жалко). Остальных отправил осматривать захваченную территорию.

Неудачливых десантников с эмки, нас и штрафников выстроили в шеренгу. Сержант из хозяйственной бригады принес охапку коротких лопат с клиновидным лезвием. Положил перед строем. Капитан скользнул глазами по лицам тех, кому предстояло исполнять приказ кукловода, сплюнул, раздавил сигарету и зашагал к лежащему на пузе кораблю.

– Вы что, недоделанные, приказа не слышали! – взревел Хокинс. – Лопаты взяли! Чтобы через час свалили всё в одну кучу!

Всё – это он имел в виду раненых, лежащих у электромагнитной клетки. Их было много, сотни две, может, больше. Рискнувшие отстреливаться. Обожженные, страшные, пахнущие словно... Я сглотнул. Человеческое мясо пахнет, как и любое другое. И тошнота подкатывает только сначала, потом – лишь когда смотришь не глазами, а сердцем.

– Шевелись, я сказал!

Неровная шеренга замерла как замороженная.

– Разбираем лопаты, сонная зараза! Не справитесь через час – останетесь без жратвы!

Ну да, если кто-то сможет после этого есть.

Первым вытащил лопату какой-то десантник. Ему еще здесь служить, он не хотел в нашу теплую штрафную компанию. За ним по инерции потянулись было другие бойцы.

Желая воодушевить нас личным примером, Хокинс подскочил к какому-то обугленному парню без рук, оттянул за волосы голову с живыми, полными боли глазами, и ловко тяпнул.

– Вот так, и в кучу этих свиней!

Обезглавленное тело плюнуло кровью. Молодой штрафник, присланный немногим раньше нас, согнулся пополам в рвотном позыве. Ему, как и мне, не доводилось не то что вот так убивать – даже видеть.

Меня не вырвало. Только мир превратился вдруг в колодец, где мутным пятном едва маячил впереди свет.

– Сам ты свинья! – вдруг громко сказал Разик. Голос у него был пронзительный и звонкий. Он вышиб меня из помрачения. – Тебе надо – ты и добивай! – пилот отшвырнул лопату и выругался.

И я ощутил, как по спине побежал пот.

Передо мной корчились едва живые люди, но прозвучавшее было страшнее.

Это было то, что в армии называют неповиновение приказу. Для штрафника тут десять из десяти – виселица.

Сержант Хокинс посветлел лицом. Он обрел смысл жизни.

Мышцы мои жгло нереализованное движение. Тело не знало, куда деть выплеснувшийся адреналин. Нет, я не смелый, я просто не способен был в тот момент думать.

– Сержант, – я поймал взгляд поросячьих глазок. – У парня шок. Он не понимает, что говорит.

– Это я не понимаю? – выкрикнул Разик. – Это вы не понимаете, что творите! Вы же убийцы! Это же не строится на крови! Никто не будет за вас воевать, ты...!

– Разик, прекрати, – сказал я.

И Рос, стоящий рядом с Яниславом, меня услышал: коротко ударил мальчишку по шее, подхватывая обмякающее тело.

– Ах вы, психи недобитые, – радостно сказал сержант.

Я читал на его лице, что он не со зла. И даже, в общем-то, не садистское удовольствие получает. Иное. Он все время ждал от нас неповиновения. И теперь счастлив, что прогнозы сбылись. И можно восстановить справедливое в его понимании отношение к таким, как я.

– Ты сказал, будешь отвечать за своих? Ты мне ответишь, зараза...

По команде сержанта мне захлестнули веревкой руки и дернули вверх, перекинув конец через перекладину какой-то культурной конструкции – заготовки под сцену, наверное.

Как тут у них просто... А ведь на руке у меня уже не мягкий обхват спецбрасета, а полоса магнитного наручника. И свой удар током я получу любым манером, вплоть до голосовой команды. Но Хокинс приказывает меня пороть, потому что так в его голове отрегулировано понятие об исполнении долга. И это не конец, к сожалению, за неповиновение могут и повесить. Хоть не очень понятно, как сержант сможет потом заставить остальных делать то, что делать они не в состоянии.

Точно повесит. Отпишется потом. Только бы не всех.

– ...капитан требует!

Это было первое, что я услышал.

– Да он не встанет, – отозвался Хокинс.

Его голос я узнал бы с любой стороны бытия. Плёночка оказалась не самой тонкой, но я ее порвал. Наверно, зашевелился, потому что кто-то приказал:

– Воды!

Потекло за шиворот. Меня попытались поднять, брезгуя грязью и кровью. Потом подхватили знакомые узловатые пальцы. Обезьяна.

Я оперся на него обожженным, но пока еще не разрывающимся от боли плечом и увидел небо. Оно было пронзительно ясным, но с севера от самой кромки горизонта спешили белые кучевые облака.

– Яйца тебе надоели?! – раздался голос капитана.

Значит, он все-таки подошел сам.

– Так... открытое неповиновение приказу, господин капитан! – с легкой заминкой доложил Хокинс.

Справа загудело, и я увидел снижающуюся двойку. Следом шли две гражданские водородные. У одной, похоже, барахлила рулевая тяга – шлюпка рыскала и содрогалась больше обычного. Хотя водородные – и так трясет, потому их и называют иногда дрожалками.

Две шлюпки опустили на грунт рядом с нами и стали биться с третьей.

Я поднял руку к саднящей губе. Кровь, смешанная с водой, закапала с локтя.

– Отозвали приказ полчаса назад, – сказал капитан, разглядывая меня сузившимися от гнева глазами. – Понял ты, бревно? – он обернулся к Хокинсу. – Через неделю нас переводят на Аннхелл!

– Каа... – открыл рот Хокинс.

– Вот так! Приказано заложников из гражданских не брать, зачищать – только силами спецона, – он достал сигарету, раздавил в пальцах... – Убирай своих! А пилотов – оставь. Ну что ты стоишь, как больная триппером корова!

Хокинс подхватился и погнал десантников в эмку.

«Полчаса, – подумал я. – Успел бы сержант повесить Разика за полчаса?»

– Показывайте, кто тут летать умеет, – поморщился капитан, словно от боли. – Иначе все в карцер пойдете.

Напугал кобеля блинами.

Хотя он явно имел в виду незнакомые нам водородные шлюпки. Особенно ту, что едва посадили его пилоты.

Пока я пытался оглянуться, чтобы увидеть своих, Рос уже пинал больную водородную. У нее заклинило технический люк, куда Хьюмо втиснулся было, вылез, подозвал Келли...

Минуты две они копались вместе, потом Рос сел в кресло первого пилота, кинул дрожалку свечкой, вошел в спираль Шлехера, следом в вертикальный разворот и плюхнул шлюпку перед капитаном. На брюхо. Стоящий рядом сержант вздрогнул. Он мог бы дотянуться до округлого бронированного бока.

– На ручник поставил? Ну-ну, – понимающе усмехнулся капитан. И добавил: – Меня не интересует, когда вы сдавали предполетные и квалификацию. Но, если за неделю доведете до ума два этих корыта – будете летать. Поняли, отморозки?

И оглянулся на пышущего усердием Хокинса, который успел уже отвести бойцов на эмку и стоял сбоку, виляя хвостом.

Капитан наклонился к нему, сказал что-то на ухо. Я уловил только последнее слово:

– ...убью!

Хокинс верноподданно закивал. Но глаза у него были стылые и гадкие.

Эта история не избавила нас от любви сержанта Хокинса. Не такой у него был нрав. Не уцелел и Разик. Год спустя его сожрали на наших глазах политически подкованные мародеры-конфедераты с Мах-ми. Сварили и съели, если ты не понял. Видно, сколько человека ни спасай, судьба все равно будет ходить за ним с топором.

                                                                                      Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                                      Абэсверт, Аннхелл

– Ты не понимаешь! – орал Мерис. – Они соглашались отпустить детей и женщин ТОЛЬКО в обмен на командующего! И он ПРИКАЗАЛ обменять! Что я мог сделать с твоим сумасшедшим «Дьюпом»?! Что, я тебя спрашиваю?! Сам пристрелить?! От меня ты чего хочешь?!

Я начал тереть руками виски. Голова не болела, просто так лучше думалось.

Террористы вместе с заложниками засели в заброшенных коммуникациях под самым центром столицы. Значит, сверху их не взять – там Дом правительства, парламент и центральные кварталы.

Да и неизвестно, где точно прячутся эти гады.

Коммуникации такого рода, как ты понимаешь, не используют уже лет пятьсот. Никто сейчас не разбрасывается водой. Каждое здание очищает всю использованную воду, а обезвоженные отходы деятельности людей вывозятся на поля.

Но когда-то люди рыли под городом разветвленные туннели, по которым текла вода, смешанная с нечистотами. Вот там и укрылись террористы.

С подобным терроризмом я еще не сталкивался. Молодая часть политической элиты захватила в заложники, по сути, своих матерей, отцов, коллег. Для меня это было сущей дичью, но я понимал, откуда ветер дует. Рядом – миры Экзотики: такие свободные и притягательные, такие сексуально и философски раскрепощенные. Стоило побывать там один раз, и аура этих миров начинала буквально разъедать мозги.

Ну вот, посуди сам – мы уже третий год воюем с экзотианцами. При всем при этом и ругаемся, как они, и секты последователей экзотианских религий растут, словно грибы после ядерного дождя. В высшем свете все их же мода, их словечки, их ценности.

Экзотианцами трудно не восхищаться. Культура большинства миров Экзотики старше нашей, и психология влита в нее так плотно, что мы, убогие, не понимаем, где кончается их личное обаяние и начинается внушение и программирование. Они нас буквально заражают. Особенно тех, кто помоложе.

Я и сам был зачарован Орисом, его необычной аурой, перемешиванием культур и смыслов. Но я – солдат, у меня была определенная психологическая подготовка, а дети элиты – меньше, чем просто дети. Видели все, ничего толком не знают. И ни к чему не готовы, тем более – к борьбе со своими «хочу». Что их должно привлекать, если не Экзотика?

Аннхелл на расстоянии всего четырехсот тысяч световых единиц от сверкающего пояса солнц Абэсверта. По сути, он даже входит в этот пояс. Но принадлежит нам. Так вышло. И это многим не нравится здесь, наверное.

Кто знает, может, местная элита вообще мечтает перевести планету под протекторат Экзотики, а весь этот «теракт» – спектакль, в котором пострадать могут только несведущие и невинные? Те же женщины и дети.

Дьюп, видимо, поступил единственно возможным способом. Его сейчас нужно просто выручать.

Я поглядел на Мериса.

Тот, видя, что говорить со мной уже можно, растянул пленку интерактивного экрана на полстены и вызвал план коммуникаций.

– План очень старый, – предупредил он. – Но я наложил на него то, что удалось разглядеть с орбиты. Правда, разглядели мы не много – туннели идут на разных уровнях и почти все полузасыпаны.

Да, хреновый план. Слава Беспамятным богам, у меня есть Лес, который вырос в местных трущобах. Я – байерк рогатый, если он не лазил под городом.

– Сверху мы взять их не сможем, – озвучил Мерис то, что и без него было ясно. – Большинство стоков завалены или завалятся вместе с вами. Пройти можно, да и то не наверняка, самым старым водоводом. Предки строили на совесть. Ищи, думай. Договариваться с террористами бесполезно.

– Чего хотят-то? – спросил я без особого интереса, потому что все и так было ясно.

– Корабль и политическое убежище на Экзотике, что же еще?

– Мы хоть просили?

– В Совете Домов даже обсуждать не стали, у них своих шизоидов хватает. Да и шаткое перемирие последних недель нам дороже, чем вся золотая молодежь Аннхелла. Я бы этих щенков лично перестрелял год назад, если бы знал, к чему идет.

(Год назад генерал Мерис собрал, наконец, под свою руку всех, кого завербовал в северном крыле армады.)

– Дайяр та хэба, – выругался я от недостатка слов и мыслей. Это было даже не ругательство. Дайяр – хаттская планета, выжженная постоянными войнами, изрезанная укреплениями и туннелями, но так и не покоренная, пока были живы защитники. Фраза переводилась «чтоб тебе было, как под Дайяром». – Вы что, не могли переодеть кого-нибудь в генеральский мундир?

– Ты думаешь, его рожу трудно запомнить? Одно кольцо во лбу чего стоит.

– Так и обрили бы кого-нибудь! И кольцо вставили!

– А время? Да и сам он... Ты проход ищи. Как-то же эти крысы туда залезли? Вход должен быть. Причем достаточно удобный вход! – Мерис стукнул стиснутыми в замок пальцами по интерактивной столешнице, и по ней побежали разводы. – Нет у них какой-то особой подготовки, чтобы Хэд знает где лазить!

– Ты мне голо сегодня покажешь или как?

Генерал с каким-то непонятным мне сожалением покачал головой, словно бы ему не хотелось, чтобы я знал, кого и зачем буду убивать, достал из сейфа голографии заложников и террористов.

– На, любуйся! Вот тебе премьер, чей отпрыск все это устроил. Посмотри, какой из него лазатель? Вот он, кстати, сын его, выродок Хэдов. А вот мэрский отпрыск, тот, что во весь рост. Тонкорукое-тонконогое... Как они туда залезли? Как?

Голографий террористов было всего шесть штук.

Все ребята молодые, узкоплечие, вялолицые. Тонкие запястья говорили об искусственном истончении костей. Развлечения, скука, кэш (азартная игра на деньги), легкие наркотики.

Видно, полагают, что «тонкая кость» и томный взгляд делают из них экзотианцев?

Придурки, эпитэ а матэ. Внешняя изнеженность экзотов – очень обманчивая штука. Вон Лес у меня мелкий и тощий, а отжимается по 600 раз за подход, причем раньше его вообще ничему не учили.

– Всего шесть? А передавали, что террористов около полусотни? – спросил я, забирая голо себе.

Мерис поморщился. Точно не хочет, чтобы я сильно вникал.

– Остальных уточняем. Эти заявили ультиматум и выходили на видео. Технически у них все налажено. Придется вам не пользоваться под городом связью. – Мерис смотрел на карту. – Где же этот проклятый вход?

– Один вход нас все равно не спасет. Толку-то от него. Или вообще заминирован. Ты не дрожи, мы хоть по трубам, но пролезем, – сказал я, вставая. – Но если что – я камня на камне там не оставлю, ты меня знаешь. Никаких живых террористов никому не обещай.

– А ну, стоять! Сбрендил? Что я министру скажу? – возмутился Мерис, но как-то недостаточно активно.

– Соври что-нибудь. Можешь потом расстрелять меня показательно, чтобы другим неповадно было.

– Будто у меня есть эти другие...

– Ну скажи, что я там тронулся. Все, пошел я. Работать надо. Возьму человек двадцать...

– А если террористов и вправду полсотни? – вот тут генерал действительно напрягся.

– Нам бы только добраться. Там мне и троих хватит. Разве ж твои террористы настоящие?

Эпитэ а матэ. Как на экзамене «Война и коммуникации в городе» дубль два. Я был зол на всех – на Дьюпа, на Мериса...

Мерис спал и видел, чтобы я сделал то, чего он мне не приказывал. А Колин... А что Колин? Вывел из игры самых слабых. Причем если никакого захвата заложников нет, а есть заговор, то теперь, даже получив корабль, террористы оставят своих женщин и детей на Аннхелле. Ох и злы они, наверное, на Дьюпа...

С Дьюпом мы не виделись со времени нашего расставания на «Аисте». И...

В общем, меня это устраивало. Мерис втихую затыкал моими ребятами дыры, а я... Я знал, что у Колина все более-менее в порядке, и мне этого хватало. Не хотел я его видеть. Боялся, наверно. А может, все-таки был немного обижен. Но я не старался понять себя. Во мне установилось в это время какое-то шаткое равновесие.

Мерис тоже зачем-то держал нашу карту в рукаве. Правда, подчиненный ему попался на редкость беспокойный. Мы с ним часто спорили, я имел дерзость обсуждать приказы. Но он сам виноват. Это он выбрал меня, а не я его.

Не буду рассказывать, как прошли полтора года со дня моего появления на границах Абэсверта. Тебе этого лучше не знать.

Изменился я мало, разве что шрамов прибавилось.

Не хотелось и теперь показываться на глаза Дьюпу. Но мы с Мерисом друг другу вроде бы не врали. Орал он на меня частенько, я ему дерзил. Но он не врал мне, а я – ему. Похоже – выбора у него не было, только вызвать меня.

Проплыть или пройти пять-шесть километров по древней канализации могли бы и его спецоновцы. Почему же я? Чтобы вырезать этих горе-революционеров под корень? Иначе их большая часть снова окажется у власти, и неизвестно, что будет тогда?

Но Мерис не мог отдать такого приказа напрямую. А самоуправством славился только я. На меня можно будет списать многое...

План коммуникаций нужно показать Лесу, он тут точно все на пузе облазил. Да и интуиция у пацана богатая.

Все-таки экзотианцы гораздо больше отличаются от наших, имперских, хоть с какой стороны подойди. Мы подобрали Леса на Аннхелле полгода назад, едва живого. Парнишка, судя по всему, был родом с Граны. То есть – с той стороны границы. У нас он этакий «сын полка». Натуральная трущобная крыска, в общем-то. Но не наша крыска. Я чем больше приглядывался к нему, тем больше замечал разницу. Как в детской игре – найдите шесть отличий...

Возьму Джоба-Обезьяну, Келли и его старичков. И Леса.

Позвал дежурного, велел – Леса ко мне.

Пацана привели заспанного. Опять, значит, бродил где-то ночью. И это после того, как практически перед отбоем меня вызвал Мерис и велел срочно высадиться на Аннхелл. До того мы развлекались на соседнем астероиде, вроде почти отдыхали даже. Мальчишке на астероиде понравилось, но почти родной Аннхелл, видно, позвал поздороваться.

Совсем на ногах не стоит. Точно: полночи мы перебирались, остальное – он бродил. Ну все, сегодня же проверю: не найду ночью на спальном месте – сам всыплю. Я щенка предупреждал. Нашел, когда шляться по ночам! Нам что теперь, систему свой-чужой перепрограммировать? Нет уж, брат, своим не доверять – дело последнее.

Лесу на вид лет пятнадцать, но на самом деле уже около семнадцати. Люди на Гране мелкие, щуплые. Этот – везде пролезет. Бить жалко, но, видно, придется.

Я развернул перед мордашкой Леса пленку экрана с картой коммуникаций.

– Ну-ка посмотри, соня, что это за место? Район определишь?

– Под Гадюшником это, – с ходу, почти не вглядываясь, сказал Лес, выковыривая что-то грязными пальцами из уголка глаза.

Я поймал его за руку и, аккуратно зафиксировав запястье, достал другой рукой антибактериальные салфетки.

– На!

Он удивился. Как всегда в подобных случаях, искренне.

Да... В семнадцать лет приучать парня мыть руки поздновато. Но ведь сдохнет же от аспалы или летучего огня. Да и лихорадка не всякая лечится.

– Лес, я тебя выпорю, – сказал я ему честно.

Он вздрогнул. Увлекся распечатыванием салфеток. Яркий пакетик. Забыл про начальство временно. И тут я влез, понимаешь.

Глянул искоса. Лицо у меня было серьезное. Задумался. Грехи, наверно, перебирает. Пожал плечами.

– Да за... что?! – взгляд ясный-ясный.

– Ты где ночью был?

– А... тут и был, – Лес кивнул на карту. – Под Гадюшником. Почти что.

Гадюшник на его сленге – городской центр.

– Ну и?

– В одно место хорошее всунуться хотел, но там размыло. Не залезть, роста мало. Твой бы покатил.

Открыл-таки салфетки. Вытащил одну.

– И что ты там искал?

Лес замялся, сделал вид, что изучает салфетки. Что опять за пацанячьи секреты?

– Лес! – сказал я строго.

Покосился на меня. Хотел нагрубить, но передумал. Он меня опасался. Умеренно. Один раз у нас почти дошло до рукоприкладства. Я обещал ему рот зашить, если не перестанет ругаться через слово. И все, в общем-то, для этого приготовил в медотсеке.

О чем же он думает? Лес – парень открытый и болтливый. Значит только наркота. Лечили мы его, лечили...

– «Кошки» там, что ли, собираются?

Замялся опять. Ну, точно.

– Курят или нюхают?

– Но я же не нашел! Чё сразу бить-то! – взорвался Лес. Он решил, что я его для этого и вызвал.

Ну что ж, осознание в пятой точке у парня возникло, и это уже радость. Правда, заслуга исключительно сержанта Келли, сам я не смог. Ну не поднимается на такую мелочь рука.

– Ладно, – сказал я ему. – Даю тебе шанс реабилитироваться. Показывай по карте, где не залез. Если нам это пригодится – прощу.

Зря я так сказал. Лучше бы сразу объяснить мальчишке, что мне в его поведении не нравится. И предупредить, что накажу, если опять будет по ночам шляться.

Лес не понял сути моих размышлений, но лицо у меня было недовольное, и он начал лихорадочно соображать, чем задобрить начальство. Уткнулся в карту.

– Где же тут собираться? – спросил я. – Чтобы покурить спокойно, нужно большое сухое место, а тут...

– Тут большие пещеры есть, – неожиданно выдал Лес.

– Где? – вскинулся я. Никаких больших свободных полостей на карте не просматривалось.

– Вот, – Лес ткнул грязным пальцем в затопленный, судя по цвету, участок.

Одну руку он честно помусолил салфеткой, другая по контрасту стала выглядеть еще грязнее.

– Тут вода, – сказал я, забирая у пацана салфетки. Вытащил сразу две и стал его оттирать. Лес не сопротивлялся, но смотрел с недоумением, к салфеткам он уже потерял интерес.

– Не вода, – возразил он уверенно. – Там внизу воды вообще мало. И потолок такой штукой блестящей обит. Изолятом. Сам видел.

Вот так так. Экранирует, значит. А мы-то головы ломаем, где они в этом дерьме сидят, да еще и с заложниками. Ай да Лес!

Я улыбнулся.

Лес тоже заулыбался.

– Замирили, да?

Я с сомнением качнул головой:

– Раз ты там был, подходы знаешь? Сколько их?

Пацан задумался.

– Одним сам ходил. Про два – по ушам ходили...

Он замялся.

– Что опять?

– Байку одну слышал. Будто в пещеры ход есть прямо из центра Гадюшника. Из этого, Дворца правосудия, что ли.

Все срасталось и становилось просто и красиво. Даже если главный ход заминирован, нам же проще – террористам и бежать будет некуда.

– Прощаешь? – Лес с сомнением разглядывал меня. Волновало его сейчас, похоже, только это.

– Прощаю, – сказал я с облегчением. – Но до первой ночной отлучки. По любому поводу. Поймаю – пеняй на себя.

– Что значит «пинай на себя»? – нахмурился пацан.

– Пеняй. То есть сам виноват будешь. Я же тебя предупредил.

– А...

И все – глаза горят, никаких забот на лице. Мне бы так.

Я взял шестерых старичков во главе с Келли, Обезьяну, Леса. За Леса я не боялся, при стрельбе он сразу забивается в самый дальний угол и сидит тихо-тихо. Задумался: может, хватит? Потом решил подстраховаться и послать еще десяток ребят по другому ходу, намеченному нашим малолетним консультантом. Все-таки заложников набиралось приличное стадце, и стадце это надо будет выводить.

Прошли мы довольно легко. И даже сошлись обе группы почти одновременно, потому что время, благодаря Лесу, смогли рассчитать довольно точно. Когда расстояние позволило, личные маячки бойцов высветились у меня на браслете. Есть такие вшитые маячки у спецоновцев. Используют их в основном для опознания трупов – сигнал слабый. Но в данном случае – пригодилось.

К пещере, где сидели террористы, группы вышли с разных сторон. С нашей – даже отверстия почти не наблюдалось, так, несколько дырок с кулак. Но обзор неплохой. А проход расширим в секунды – стена едва живая.

Я пересчитал заложников. Дьюпа не увидел. Остальные были в наличии. И премьер-министр, чей сынок, как я понял, заварил всю эту кашу, и министр финансов, вечно измятый и смешной, прямо как на голо новостных лент. Были эти высокопоставленные заложники потрепанными и невеселыми. Но мне не хотелось сейчас над ними смеяться. Во что бы они ни играли, кончится это плохо. При любом раскладе. Даже если я сейчас кану в небытие вместе со своими бойцами.

Заложников, как и сообщали дэпы, было двадцать два человека, а «террористов» я насчитал двадцать девять. Вооружены с виду достойно. Но только с виду. Светочастотные гэты – оружие тяжелое и неудобное. Такое больше годится для полицейских заслонов и сдерживания скученных человеческих масс. В наших условиях гэту надо еще правильно выставить оба фокусных расстояния. А потом ухитриться не поджарить в тесноте своих.

Украшало террористов и непривычное мне огнестрельное оружие, забытое уже на многих планетах, эффектное внешне и опять же тяжелое. С их умелыми руками надо бы носить что-нибудь полегче. Иначе даже поднять и прицелиться – история засчитает за подвиг.

Мои бойцы были вооружены проще. В основном импульсниками, как их называют, хотя в этом оружии два режима – домагнитный и электромагнитный. А защищены мы были сильно облегченными, импульсными же доспехами. Такой вроде бы парадокс. Но вооруженный спецоновец и вооруженный штатский – это вообще две большие разницы. Тем более если спецоновец – бывший пилот-стрелок.

До Мериса никто раньше не додумывался делать из пилотов спецон. Тут, к его чести, он изобрел что-то новое, возможно, его даже наградят когда-нибудь. Надеюсь, посмертно.

Дело в том, что в космосе, в принципе, стреляют иначе, чем в наземных войсках. Особенно по движущимся целям. Потому и оружие в локальных операциях я использую, в основном, импульсное или сенсорное, чтобы это преимущество в стрельбе стало очевидным. Например, у девяноста восьми моих ребят из ста хватает скорости отключать на момент выстрела доспехи. Из-за этих доспехов полисы и не используют импульсное оружие. Наводка возникает. Но мои бойцы успевают выключить доспехи, выстрелить и включить. И на все про все – 0,4-0,6 секунды, не больше.

Были у нас в запасе и другие простые вещи. Слишком простые, чтобы эти начинающие террористы могли к ним подготовиться.

Я искал глазами Колина. Наконец нашел.

Если другие заложники жались в углу под присмотром двух слишком умытых и тонкоруких охранников в новеньких импульсных доспехах, вооруженных гэтами, из которых в этой диспозиции они могли стрелять исключительно друг в друга, то Дьюп лежал лицом вверх прямо между сидящими за импровизированным столом ?– куском пластика на искрошенном кирпичном полу. Во лбу командующего красовалась аккуратная круглая дырка, правый глаз и нижнюю часть лица залила кровь.

Я включил связь, (в такой близи террористам не отличить наши сигналы от собственных), вызвал Мериса и прошептал:

– Передай министру, что никто из террористов не уцелел. Оказали бешеное сопротивление и все такое.

Я не ощутил утраты или потрясения. Я вообще ничего не ощутил. Все давно отболело и умерло. Еще тогда, когда мы расстались с Дьюпом.

– Стой, не пори горячку, – зашипел в наушнике Мерис. Он не слышал криков или стрельбы и правильно оценил ситуацию. – Ты пульс-то щупал? Он ведь живучий.

– Какой там пульс. Дырка в голове.

Слова звучали так, будто с Мерисом говорил не я, а кто-то другой.

– Кровь течет? – уточнил генерал.

– Хэд ее знает, вроде нет. Отсюда плохо видно.

– А сына премьера среди террористов видел?

– Узкомордый такой, со сросшимися бровями? Видел.

– Если сможешь, хоть этого оставь.

– На развод, что ли? – без тени улыбки пошутил я. – Не могу. Я бы и заложников тут положил, да голову твою жалко.

– Ладно, – сдался Мерис, – придумаю что-нибудь. Когда начну тебя вызывать – не отвечай. И уходи быстро. С этого момента у тебя на все про все – полчаса.

И я понял, что он уже придумал. Давно придумал.

Подал парням сигнал переключить оружие на импульсный режим, а все остальное пока убрать. Чтобы было потише и без осколков, когда начнем освобождать заложников.

Импульсом не со всякого расстояния убьешь сразу. Но развлечений от него перед смертью достаточно. И пытать не придется. А заденет заложников – то и поделом. Воспитывать лучше надо было своих отпрысков. Если же это все-таки заговор старших с младшими, то старшим полезно посмотреть, как дети могут умирать долго.

Конечно, наши милые, умные террористы защищены от современного светочастотного оружия импульсными доспехами. Они просто еще не знают, что бывает, когда импульсный заряд сталкивается с импульсным доспехом. Они еще не жарились в доспехах заживо. Потому что импульсное оружие – это не модно. Какой дурак полезет к ним с таким? Вот я и полез. Я вообще люблю импульсники за непредсказуемость. Поставленные на полную мощность, они жарят человека как надо, а вот если мощность уменьшить, угадать результат труднее – одного выбросит из одежды, другой получит ожог, третий...

Щас, ребята, мы позабавимся. Первым делом у вас вылетит связь, а вторым – вылетите вы сами. Разве что кто-нибудь успеет сдаться. К несчастью, у моих бойцов – отличная реакция.

Нет, ты не думай, я делал так не потому, что не мог себя контролировать. Я просто был мертв. Уже очень давно – мертв.

Оставшихся в живых террористов выстроили вдоль стены. Одиннадцать молодых парней – сытых, избалованных, с хорошими прическами, ухоженными руками, с гонором. Они, похоже, только сейчас начинали понимать, что пленные нам не нужны, что не будет красивого суда и сгорающих от стыда папочек.

Завершить дело я оставил троих бойцов и сержанта Келли. Верные, хорошие парни. Двое, Сайл и Рос, держали террористов под прицелом, Неджел стоял на входе в туннель, Келли чуть в стороне наблюдал за всеми.

Я не торопился. Хотел сначала посмотреть на тех, кого собрался убить. Понять, отчего люди так мало ценят ЧУЖУЮ жизнь? Неужели дело не в воспитании и привычках – в крови? Мы, убийцы, все такие разные внешне...

Вот сын премьер-министра. Уже совсем не террорист – бледный, с посиневшими губами. Каково ему в шкуре заложника?

Вот молодой мерзавец, тоже явно из состоятельных. Как смотрит! Не понял пока, что он отсюда не выйдет. Открыл было рот. Наверное, думал, что меня пора покупать. Рос выстрелил ему под ноги. Разряд ушел в землю, предварительно вздувшись огненным шаром. Я не велел им раскрывать ртов. Я хотел всего лишь посмотреть на них перед смертью. Глупые мальчишки, заигравшиеся в экзотианцев. Зараза в крови своего мира. В этом мире так легко стать заразой.

Перевел оружие в домагнитный режим – пусть все будет быстро. Смерть мозга раньше смерти тела.

Вдруг глаза Келли, глядевшего мне за спину, округлились. Я знал, что сзади только Неджел, и он не из тех, кто корчит на посту рожи или встает на голову, но все-таки повернулся. Уж больно много удивления читалось во взгляде сержанта.

И было от чего.

Прямо на меня поднимался залитый кровью труп Дьюпа.

Он смотрел одним глазом и шарил левой рукой по кирпичам в поисках опоры. Под пальцами скользил край непромокаемого плаща, на который мы его уложили.

Я сам не понял, как успел подхватить тело командующего. Стал соображать, где же у нас аптечка. Аптечку я, похоже, «отпустил» вместе с теми, кто повел заложников. Вот ведь зараза. В следующий раз хоть что-то буду держать при себе. Как же он сидит, у него же дыра во лбу? У него там что, титановая пластина? Так пуля бы срикошетила и разворотила башку. А отверстие такое аккуратное, но без ожога.

И тут меня осенило. Это была не дырка от пули или чего-то типа, а дырка от кольца. Дьюпа, скорее всего, оглушили и вырвали с мясом кольцо. Типа развлекались, гады. Я рукавом стал стирать с его лица кровь, вспомнил про салфетки, что носил для Леса. Пригодились. Правда, сильно навести красоту мне не удалось, Дьюп отстранил мою руку и неразборчиво выругался. Наверно, боль мешала ему как следует оценить происходящее. Рука его была вялой, но теплой. Десять минут назад мне показалось, что он совершенно холодный и негибкий.

Я поскользнулся на чем-то... и понял, что это кольцо. Только не нормальное какое-то кольцо, а похожий на толстую таблетку контейнер с острыми краями. Видимо, кольцо служило только для маскировки.

Контейнер был вскрыт, по краям блестело липкое. Яд? Или наркотик, имитирующий действие яда? Зная Дьюпа, я мог предположить и то, и другое. Он вполне мог намеренно приучать организм к малым дозам яда. Он вообще много чего мог.

– Хэммэт тэ мае...

Я этого выражения не слышал. Понял только, что по-алайски.

Дьюп поморщился и, заваливаясь на меня всем телом, встал. Из-под правой ключицы толчками пошла кровь. Наверное, в него стреляли, чтобы удостовериться, что мертв. Яд в кольце мог содержать токсин, практически прекративший кровообращение, но сейчас кровообращение восстанавливалось, и с этим срочно нужно было что-то делать. Благо в руках я держал салфетки и буквально заткнул ими рану.

– Сержант, – лендслер выбрал взглядом Келли, безошибочно распознав, кто старший, хотя никаких знаков различия на моих бойцах сейчас не имелось. – Вон того, длинного, – он указал на министерского сына. – Того, что справа, и тощего – расстрелять.

Келли приподнял бровь. Я кивнул. В эту минуту я снова почувствовал себя стрелком-первогодкой, за которого еще мог кто-то что-то решать.

От разрядов на миг заложило уши, хотя, будь мы не в пещере, не почувствовали бы ничего.

Оставшиеся в живых террористы старались вжаться каждый в свой кусок стены.

Дьюп начал медленно оседать на пол, и я постарался усадить его поудобнее. Перевязочного материала – то есть дорогого натурального белья – лежало теперь вокруг предостаточно. Я наскоро перетянул рану.

– Что с остальными делать, лендслер? – спросил я тихо.

– Делай что хочешь, Анджей.

Дьюп сжал мою ладонь, и я понял, что он все это время знал обо мне. Беспамятные боги, кого мы с Мерисом надеялись обмануть?

– У нас двадцать минут, – сказал я. – Генерал велел уходить, если...

– Знаю, – перебил меня командующий. – Мы собирались при плохом исходе затопить эту нору.

Я понял, что «при плохом исходе» – означало вместе с нами. Мерис мог, для него приказ есть приказ. Значит, Дьюп не хотел, чтобы кое-кто отсюда вышел. И эти кое-кто, похоже, уже остывали на холодном сыром кирпиче.

Я выпрямился. Носилки для Дьюпа ребята соорудили, его тело мы собирались выносить при любом раскладе. Оставалось решить, что делать с террористами. Если оставить в живых, они наверняка подтвердят, что приказ отдавал лендслер. Значит, Дьюпу снова грозит что-то вроде дисквалификации. И решать надо мне, потому что Колин, по сути, пощадил мерзавцев, чтобы они там, глупые, ни думали.

Мы уложили Дьюпа на импровизированные носилки. Лендслер не возражал. Скорее всего, он находился в сознании только символически.

Нужно послать парней с носилками вперед, а самые грязные дела доделывать самому. И я сейчас тут все доделаю. Если...

Если должность может стоить человеческой жизни. Пусть даже жизнь эта пошлая и мелкая.

Я посмотрел на людей у стены. Нормально мальчишки в войну поиграли.

Хорошо, если бы нас дисквалифицировали вместе с Дьюпом. В конце концов, разве есть что-нибудь прекраснее абсолютно тупого положения пилота-стрелка, да пусть даже особиста, который сам ни за что не отвечает и не выбирает из того, из чего невозможно выбрать.

И я сказал совсем не то, что хотел:

– Проверь этот сброд еще раз, Келли, чтобы ни у кого – никакого подобия оружия, даже зубочисток. И гони их в большой проход. Через десять минут воду дадут, дерьмо раскиснет. А мы уже достаточно сегодня в дерьме накупались.

Келли ничего не спросил. Махнул парням и сказал им что-то по-лхасски. Это был его родной язык – редкий, полузабытый. На нем говорило-то всего две деревни. Видимо, из упрямства. Сержант Келли на стандарте выражался с акцентом, зато бойцов моих научил десятку фраз на своем полузабытом. Иногда нам это здорово помогало. Я понял «обыскать» и «быстро».

Парни начали работать, не выпуская стволов. Один заложник решил, что это конец, и самоустранился на пол. Колени подогнулись. Рос, увидев, что террорист в сознании, за шкирку и пинками поднял его.

– Ну-ка, вы! – обратился к пленникам Келли. – Жить хотите – валите отсюда!

Террористы жались к стене и не очень-то верили.

– Бегом, я сказал! – взревел сержант.

После такого крика не побежать было невозможно, но они не побежали. А жалко. Это тоже могло решить проблему. Но наши умные детки голов от страха не потеряли. Значит, широкий проход был-таки заминирован.

Пришлось нам гнать всю эту компанию в дыру, которую проделали сами.

Мы с Келли менялись – то он шел впереди, а я – подгонял, то наоборот. Нужно было торопиться, но Дьюп весил не так уж мало, да и террористы еле плелись.

От угла отделилась тень, и я узнал Обезьяну. Он махнул мне на развилку. Значит, ребята что-то выяснили. Не стал спрашивать, не до того. Только мы успели загнать в боковое ответвление тоннеля свое стадо, как вдалеке прогремела серия взрывов. Потолок задрожал, но в нашем углу выдержал. Значит, Мерис что-то взорвал, и вниз уже хлынула вода. Мы побежали быстрей. Обезьяна маячил впереди, и ориентироваться стало легче.

Под ногами захлюпало. Дороги я не знал – ведет она под уклон или как? И тут же мы уперлись в отвесную стену.

Среди моих бойцов было два бывших альпиниста, я их нарочно с собой взял. Вот на такой вот случай. Да и Обезьяна кое-чего стоил. Пока парни доставали снаряжение, он уже полез.

Кирпич здорово растрескался, высота – метра три, вода прибывала. Я прикидывал, как нам втащить наверх Дьюпа. Парни бросали кошки, но кирпич крошился, и зацепиться они никак не могли. Наконец Обезьяна влез, пользуясь не веревками, но своими уникальными руками, и крикнул сверху, что цепляться тут просто не за что – все давно сгнило или рассохлось. Ребята полезли так, вбивая в кирпич железные клинья, или выламывая подобия ступенек.

Вода залила колени. Дьюп с трудом встал и шарил по карманам. Наконец, разодрав подкладку, он выковырял что-то круглое, похожее на бусину. Его обыскивали, но сканер не возьмет стекло или алмаз, например.

– Платок у тебя есть? – спросил он.

Я достал высохшую гигиеническую салфетку.

– Вот это дело, – Дьюп завернул бусину в салфетку, сунул в рот и, судя по хрусту, раскусил.

Я крикнул, чтобы бросали веревки.

Террористы столпились у стены.

– А ну вперед, – Келли ткнул одного стволом.

Я перевел взгляд на Дьюпа. Тот вытирал углом салфетки лицо и весь как-то порозовел. Потом выпрямился, и стало видно, что двигается он теперь легче.

Значит, стимулятор.

Втроем – я, Келли и стимулятор – затащили-таки наверх Дьюпа.

И тут выяснилось, что половина наших ненужных друзей – на стену никак.

Вода уже доставала мне до груди, а рост у меня не маленький. Келли вообще стоял почти по горло в грязной вонючей жиже. Парни тащили сверху, мы с сержантом ругались и толкали снизу...

Как сам залез – не помню. Наверху мы с Келли рухнули на кирпич и пару минут позволили себе побыть в самой желанной в такой ситуации роли – трупов.

Все. Считай, дошли. А если что пойдет вкось, так теперь и навигацию можно запросить. Взрывчатку мы тоже не всю использовали. Выберемся как-нибудь.

Я поднялся и подошел к Дьюпу. Он уже почти не шатался. Надолго, интересно?

– Дай мне карту, – попросил он.

Я достал, сообразил, куда мы свернули. Стал показывать:

– Мы сейчас примерно вот тут. Можем в двух местах попытаться выйти. Нет, даже в трех, – я указал на помеченные Лесом проходы.

– Кто это тебя так подковал по местности? – Дьюп задумчиво разглядывал исчерченную по подсказкам Леса карту.

– Пацан один местный. Тут, как выяснилось, подростковые банды наркоту курят. Ну и лазят везде.

Дьюп подозвал Келли.

– Приведи мне двоих из той кучи.

Мокрые и умаявшиеся террористы сидели в углу, смирившись, видимо, со всем, что вообще может произойти.

– Лендслер двоим велел это... – сказал сержант Келли, мотнув головой в сторону Дьюпа. – Встали, в общем!

Парни не двигались. Тогда он вытащил одного за шиворот и поволок к нам. Второй поднялся сам. Надо же, герой нашелся.

– Садитесь рядом и смотрите на карту, – приказал Дьюп. – Мы сейчас уйдем вот в этот проход, правый. Вы пойдете налево, тут кладка самая старая, надеюсь, обрушений не будет. Выйдете у обрыва и обрывом же пройдете два километра до реки. Там отмоетесь. Вас тут никто не видел. Где вы были – ваше личное дело. По катакомбам шлялись, спайк курили. Ясно?

– Как это? – не понял тот, который подошел сам.

– Молча.

– Вам-то зачем это надо? – удивился парень.

Нам «это» было надо больше, чем им. За них папаши, вполне возможно, сегодня же внесли бы залог, а вот мы должны предъявить трупы, а не свидетелей собственного самоуправства. Но я промолчал. А Дьюп откинулся на стену, закрыл глаза и сказал:

– Считайте, что повезло.

И закашлялся.

И мы пошли по правому проходу, а они по левому. И у меня никогда еще не было так легко на душе.

P.S.

Прости, друг. Если ты смотрел новости, то знаешь, что я тебя обманул. Все было совсем не так. Дырка у Дьюпа была не на лбу, а в затылке, террористов вместе с заложниками я расстрелял лично. После чего лишился нашивок и прошел часть своего пути в штрафбате. И это правильно. Потому что я так и не научился стрелять в безоружных. И до сих пор те, в кого стрелял, стоят у меня перед глазами.

Я ни о чем не жалею. Но и не хочу никому рассказывать, что произошло на самом деле. Ведь это, согласись, была бы совсем другая история.

                                                                                             Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                                             Абэсверт, Прат

Иногда я не понимаю, что такое высшая нервная деятельность и есть ли она вообще. Бывают дни и даже недели, когда чувства и желания теряю совсем, не теряя при этом способности жить.

Тело функционирует, мозг командует, желудок отправляет очередной транш в кишечник... Сознанию происходящее безразлично, но инициировать умирание ему тоже не хочется. Разве что убьют. Я даже кого-нибудь автоматически спасаю время от времени. (Хоть я и заточен на убийство лично генералом Мерисом, а он понимает толк в воспитании убийц).

Вдох-выдох. Пауза между ними – цена любой боли, а время, достаточное для выстрела, еще короче – оно между ударами сердца.

Вообще-то, Мерис – умница, он научил меня принимать физическое наказание как инициацию. Иначе я вряд ли выжил бы в штрафбате. Кое-кто из сержантов, конечно, впечатлился тем, за что меня сюда отправили, но тут есть всякие. Некоторым – сахара не надо, лишь бы ударить тебя ногой.

Первый раз, еще на астероиде, я переживал незаслуженное насилие с болью и обидой на Мериса, обставившего порку, словно спектакль. Я не понял тогда, что он как раз и стремился вывернуть наизнанку все наше понятие о наказании в армаде. Он не хотел, чтобы мы искали потом в себе несуществующие грехи. В штрафбате бьют «за просто так» – за неудавшийся цвет кожи или морду, описанную не тем циркулем. Не устрой нам Мерис промывку мозгов, вряд ли избалованные хорошим обращением северяне выдержали бы тот беспредел, в который довелось окунуться на Юге. Это притом, что «мясом» мы тогда еще не были. Это сейчас я условное человеческое тело с татуировкой на виске, за которое практически никто никакой ответственности не несет. Меня можно просто списать. Сложнее списать даже форму на мне.

Но в первый раз мы были условниками без отягчающих статей, нас еще нельзя было так легко отправить в утиль. За это тоже прилетало иной раз. Но тогда я мог хотя бы пообещать сержанту, что придушу ночью, ведь условники все-таки солдаты, а штрафники на грунте – подконвойное мясо. Если дернешься лишний раз – пристрелят. Причины допишут к сопроводительному письму. Может быть.

Удивительно, насколько разные порядки в наземной армии и на флоте. На кораблях даже «мясо» не является никчемной единицей. «Татуированных» терпят, даже по-своему берегут. В крайнем случае – из штрафников получаются неплохие смертники. Но на грунте таких потенциальных смертников, видимо, слишком много.

Моя штрафная команда убирала на Прате трупы. Прат, если ты не знаешь, своего рода стационарная взрывбаза. Здесь центр по производству начинки для пиротехнических пирогов. Но потому и население планеты сразу оценило грамотность подавления бунта. И проэкзотианские настроения умерли в считанные дни, после того как на Прат кинули воздушные генераторы живого огня и нелинейные волновые излучатели...

Это было быстро и жестко. Большая часть боезапасов повстанцев рванулась в воздух. Погибло до пяти процентов населения. В массе – мирного. И тут же начались переговоры.

А нам достались трупы, переслоенные чем-нибудь недоразорвавшимся.

Келли, руки которого росли из железа, многому меня научил. Взрывное дело было его любимым досугом. И я успел прыгнуть на Лерона Мкрейна, потому что под мертвыми телами ставят не только растяжки, а еще и рассыпают дилам.

Порошок этот с виду совершенно неприметный – комковатый, грязный, но отлично взрывается на свету, если ночью сунуть его в рав-пакете под труп. Пакет потихоньку разлагается, дилам впитывает влагу, и остается только перевернуть тело, чтобы взрыв взял за одного лежащего пару-тройку пока еще бегающих. Порошок сначала стремительно темнеет, потом... Потом я успел оттолкнуть Лерона и прижать его к земле. Спину мне, конечно, обожгло.

Сержант долго махал перед моей грязной мордой гэтом и расширял мое знание пайсака и алайского. Но прав был я, а не он. Датчиков у нас не имелось. Не было и собак – они чуют эту дрянь на раз. И я сделал то, что только и можно было сделать, увидев темнеющую на свету грязную массу.

Нашу группу отвели назад: убрать закладки вручную без намеренного риска невозможно. Пришлось просвечивать район с воздуха в терагерцовом диапазоне... Трупы засветились, сигнализируя, что единичный взрыв не случайность. Ими занялся спецон, а сержант, удивленный, что обошлось-таки сегодня без списания доверенных ему живых мертвецов, направил меня и Лерона в медчасть.

Лерону я сломал при падении руку, ребро и сделал пластическую носа с креном влево. Тяжел я для него оказался. Лерон тощий, даже форма висит мешком. Да и некогда мне было выбирать место, куда рухнем.

Регулярные войска обогнали нас прилично, медчасть пустовала. Положили вдвоем в комнатенке на восьмерых. Мы захватили оба места у незарешеченного окна: он справа, я слева. Бежать было можно. Внизу я разглядел только две будки с охраной, сигнализация особой сложностью не отличалась. Но был ли смысл бежать? Особенно на Прате.

– По гроб, – сказал Лерон, когда медик чавкнул дверью.

Я промолчал. Мкрейн был мне мало интересен, вместе со своими гробами.

– Быковатый ты, – сказал Лерон.

Я изучал стену. Что ему с того, что держусь в стороне?

– Правду говорят – северянин?

Я не кивнул.

– А еще гонят...

Я посмотрел на Мкрейна долгим, ничего не предвещающим взглядом. Хорошего – ничего.

Я знал, о чем шепчутся у меня за спиной. Да, я лично расстрелял пятьдесят одного правительственного ублюдка. И заложников, и террористов. Заложников – даже с большим удовольствием. Потому что понял – все они играли в одном спектакле. Одни хотели экзотианского протектората, другие – шли на прямую провокацию, чтобы разорвать планету пополам. Я смотрел на холодное тело Дьюпа, на весьма вольные отношения между заложниками и мнимыми террористами... Аннхелл был наш, имперский. Но в заброшенной канализации под городом так считала лишь горстка спецоновцев. Здесь, на Юге, всё оказалось так запутано...

Пятьдесят один человек лёг как один. Только рука затекла. Вопросы? Поаплодировали и сели. Да, трудно было. Да, замкнутое пространство. Из гэта – нельзя, сами бы потом задохнулись от жара и вони, а у импульсного – приличная магнитная отдача. Меня шатало, когда я вышел в проход и сдался Келли. Ну, может, и не от отдачи шатало. Пятьдесят, как один. И мальчишка какой-то. Последним. Я не буду больше стрелять в мальчишек.

– Не заводись, – сказал Лерон. – Я тебе не фрайсудья.

Как он догадался, о чем я думаю? Худой, что пугало... Смешанных кровей?

Об экзотианцах много чего говорят. Например, что им трудно стрелять в людей, потому что чувства их глубже и рельефней. Они не только видят агонию, но и сопереживают ее. С каждым. Я – сопереживал? Не помню.

Лерон усмехнулся, почесал свежую татуировку на бритом виске. Моя – не чесалась. Потом протянул через проход квадратную ладонь.

Я пожал.

Закрыл глаза. Если сейчас распахнется дверь, нужно падать и перекатываться вперед, потому что назад – некуда.

Террористы были мальчишками, заложники – взрослыми дядьками. Мне не по мозгам оказалось оценить той каши, которую они там варили. Но я понял – на Аннхелле нет своих и чужих, есть свои-свои и свои-чужие. Кровь смешалась там через одного, а у того, у кого не смешалась, просто времени недостало. И надо, чтобы не проиграть, резать всех потенциальных чужих в правительстве планеты, что я, собственно, и сделал. Думаю, генерал Мерис счастлив теперь. Он примерно этого от меня и хотел.

– У человека всегда есть цель и предопределение. У одного – муху убить, у другого – мир спасти. Но для вечности – эти поступки равнозначные, – сказал вдруг Лерон.

Ему удалось меня удивить, но глаз я не открыл.

– Может, – продолжал он, – это и была твоя цель?

– Не цель это была – мишень, – поправил я сухо.

– Значит, – цель осталась, – уверенно сказал Лерон.

У него был слишком звучный голос для такой тщедушной тушки.

– Нет у меня цели, – огрызнулся я. – Не лезь. Я тебя вытащил, я и приложу, как с кровати упал.

– Не приложишь, – усмехнулся мой товарищ по несчастью. – Тебе теперь, чтобы жить, нужно еще пятьдесят.

– Ересь экзотианская, – отмахнулся я. Больно нелепо прозвучало то, что он сказал. Пятьдесят жизней за пятьдесят загубленных...

– Ты северянин, тебе не понять, – пробормотал Лерон. – У нас тут – не то, что у вас там. У нас никто не хочет быть куском имперского дерьма, понимаешь? Мы были люди, а потом пришли ваши корабли!

– Стоп, чумной, – я открыл-таки глаза. – Ты же солдат Империи?

– Это мой сержант – солдат Империи! А я хочу жить на солнечной стороне!

«Жить на солнечной стороне» – принцип заселения планет в мирах Экзотики. Они принципиально не живут в тех местах планеты, где неблагоприятный климат – слишком холодно или тепло, мало солнечных дней или хаотичны магнитные токи. Они много работают над климатом своих планет, но много и выбирают. У них нет нашего желания населить весь мир, как бы трудно это ни казалось.

Вот и Аннхелл начали заселять по экзотианским схемам. А потом пришли истинные хозяева, которые только нанимали сторонних климатологов и инженеров. И хозяева сказали, что те, кто научил жить «на солнечной стороне» – враги. Но вражда не укоренилась в массах. На Севере галактики к экзотианцам всегда относились настороженно, там наши народы никогда особенно не соприкасались, на Юге же население планет – сплошной овощной суп.

– Много вас таких? – спросил я.

Лерон промолчал.

Это было посерьезней ответа. Он не хотел мне ничего доказывать, а значит – и не нуждался в подтверждении своей правоты.

– Больной ты, – огрызнулся я. – Ваши светлые лозунги революции – с изнанки резня плюс мародеры. Дело не в Империи, дело в революциях. Не каждый способен выстрелить даже в убийцу своих детей, а ты веришь в пальбу по людям за какие-то идеалы! Отморозков вы плодите. И психов. Другое дело, что и мы – не лучше.

Лерон молчал.

Я повернулся, неудачно пробудив обожженную спину. Он сказал – пятьдесят...

Сколько же я пробуду в медчасти? Если спина заболела, значит, гель наложили временно, и кожу будут пересаживать. С чего вдруг такое отношение к штрафнику? И так бы не сдох. Но это значит, что через неделю меня вернут в строй. А Лерон с рукой проведет здесь две. Можем и не увидеться больше.

Я открыл глаза и посмотрел на его худые плечи и поджатые колени. Для Мкрейна происходящее не было инициацией. Война отнимала у него жизнь.

Утром меня прооперировали, и, придя в сознание, Лерона я уже не застал. Его увезли вместе с госпиталем, двинувшимся за нашими частями. А меня оставили на двое суток в реанимации, в городишке, который назывался Искерат. А потом вдруг кинули с Прата на Мах-ми, и я ощутил в этом длинную костлявую руку Мериса.

Смешно, но генералу я был нужен именно такой – озверевший и полумертвый. И вряд ли он согласился бы, что жизнь и смерть открыли во мне какой-то особый счет.

Большего бардака, чем на Мах-ми, кажется, не было нигде. Наши, чужие, наши мародеры, чужие мародеры, наши уличные банды, чужие уличные банды, наши религиозные фанатики, чужие религиозные фанатики... Плюс сомневающиеся всех окрасок...

Сунули меня не в штрафбат, а в гражданскую тюрьму. Сначала якобы временно, за неимением спецтранспорта. Потом забыли. И вот, когда обо мне забыли, я и уверился окончательно, что забыли не все. И порадовался, что не дернулся куда-нибудь сам. Ведь кроме Мериса, кому я был нужен? Ну, убежал бы... От себя-то не убежишь.

Тюрьма после штрафбата – курорт. Горячая пища, чистое белье, невзрывающиеся соседи. Татуировка на виске заставляла их относиться ко мне с забавной опаской, словно я сам был для них взрывпакетом.

А еще в тюрьме, в отличие от армейского карцера, никто не гонял меня с кровати. Я ложился на чешущуюся спину и думал, уставившись в потолок.

Кем был для меня Колин? Не подумай, что я его любил, у меня стандартные физиологические реакции. Но его душа питала мою душу или что-то вроде.

Он умер, так почему же я жив? И зачем мне эта душа, если от нее так тошно?

Шаги по коридору. Слышно, как поднимают на ноги соседнюю камеру. Шухер, как здесь выражаются.

К нам тоже заходят двое «бритых» – так в тюрьме называют полисов. Я вырастаю над ними, распрямляясь во весь свой гигантский для местных полукровок рост. Один из бритых, темноглазый молодой парень, все время нервно косится на меня. Думает, что я псих?

Мне хочется улыбнуться ему, но я не улыбаюсь. Улыбка может спровоцировать похуже прочего. А я не намерен нарываться и ломать планы Мериса. Кто я теперь без него?

Нас выводят на тюремный двор довольно приличной группой – человек в шестьдесят. Сверху медленно опускается старенькая десантная шлюпка, лет десять, как снятая с вооружения. Lе-40. Я не летал на таких, но Келли называл их при мне «адский лифт». Что-то у них с гиробалансировкой неадекватное...

Шлюпка спускается так тихо, что кое-кто замечает ее, лишь глянув на мою задранную голову. И наконец – ветер встряхивает душный не по-весеннему вечер.

Нас всех загоняют в сорокаместную шлюпку. Я считаю по головам – шестьдесят восемь. Техники безопасности – ноль. Вместо нее двое полисов перед спинами пилотов.

Посадочный люк все еще открыт, и я слышу отдаленное гудение, накрывающее нас, словно ватное одеяло. Охренел кто-то наш или не наш. Среднего тоннажа КК идет вниз на сопоставимой при атмосферных полетах скорости. Раз скорость погашена – это не катастрофа. КК нельзя посадить на планету в безаварийном режиме. Нас что, собираются бомбить? Корабль будет бомбить планету? Квэста Дадди пассейша...

Я оборачиваюсь, чтобы выглянуть в люк, вдруг мне таки мерещится? Полис бледнеет и тычет в меня стволом. Оружие сенсорное, и я не очень-то пугаюсь. Кстати, это тот, темноглазый. Только глаза и темнеют на побелевшем лице. Да, похоже, я не ошибся. Беспредел, однако. Если космические корабли начнут уничтожать то, что внизу – зачем воевать? Планете, вроде Мах-Ми, хватит десятка КК, чтобы превратить ее в оплавленный слиток людей и земли.

Белый шум нарастает, уши закладывает, а мы все еще грузимся. Накроет же! Вот и полис боится, что накроет. И не он один... А сзади орут и требуют взять кого-то. Наверняка, вывели заключенных и из других камер. Но двор маленький – пока наша шлюпка не поднимется, другой не сесть. Наконец снимаемся с гравиподушки, ползем над зданием тюрьмы. Люк приоткрыт, его не могут загерметизировать, иначе он раздавит тех, кто жмется в хвосте. Но в шлюпке есть защита от дурака, она не даст в таком режиме активировать светочастотные экраны и форсировать скорость. Второй пилот просит отойти от люка. Потом орет в микрофон – толк тот же.

Вообще-то, люк надо закрыть, чего бы это ни стоило, – думаю я и проталкиваюсь в суматохе ближе к пилотам. Я один здесь такой спокойный. Я и не такое видел. Остальные мечутся, как могут. Спасает теснота, а отнюдь не грамотные действия охраны. И очень душно – вентиляция тоже рассчитана на сорок человек. Но сорок – усадили и пристегнули, а остальных никак не могут утрамбовать. Я же все протискиваюсь, наступая на ноги и на руки.

Наконец вижу дисплей второго пилота... Слева по курсу – высокотемпературный источник радиации уже накрыл три-четыре единицы. Скорость распространения превышает нашу раза в полтора. У меня нет даже трех секунд.

Какой-то гад кусает за ногу. Я прыгаю вперед, сбиваю одного из бритых и дотягиваюсь до пульта. Полис висит на шее, но люк... Люк закрывается с диким, нечеловеческим визгом, чавкая теми, кто стоит у него на пути. Я еще успеваю вывести на панель шкалу скорости, когда нас накрывает. Шлюпка вибрирует, перегрузка растет по стартовой кривой...

Дальше я соображаю плохо, но руки продолжают что-то делать. У меня даже появляется союзник – второй пилот тихонечко выползает из ложемента и что-то кричит охранникам. Я не слышу. Он тоже, наверное, не слышит. Свист превращается в рев, давление растет, но перегрузка символическая для меня – раза в три-четыре больше обычной.

Наконец понимаю, что делаю и откуда перегрузка: я вывел шлюпку вертикально. У нас не активирован защитный контур, но и ограничений в скорости по этой же причине нет, только сила трения. Или мы изжаримся, или сумеем уйти из зоны поражения. КК явно палит не по нам, у него внизу какая-то цель, иначе мы уже стали бы бессмертными. (Бессмертными в загородительных отрядах называют трупы.)

На шее все еще висит охранник. Слава Беспамятным, что у него не сорвало крышу, и он не начал стрелять. В замкнутом помещении шлюпки досталось бы всем.

– Отпусти его! – орет второй пилот и пинает... Я слышу звуки ударов тяжелой магнитной обуви. – Пусти, чимор! Да пусти же!

Но полис, похоже, просто не в состоянии меня отпустить.

– Не бей, – говорю я второму пилоту. – Попробуй разжать пальцы.

И поворачиваюсь к первому. И мне все становится понятно. Шлюпка старая, у нее завис авторежим, и пилот едва не кулаками стучит по своей части пульта.

Я надеваю шлем, который снял второй.

– Брось, – говорю я тихо. – Пойдем на ручном.

– Видимости нет, – хрипло откликается первый пилот.

– Ничего, – так же тихо отзываюсь я. – Двадцать секунд назад зона поражения была – четыре единицы. Скорость распространения примерно 15-17 единиц в минуту. Нужна только высота, чтобы сориентироваться.

– Гироскоп врет на этих шлюпках, – говорит он.

– Вычислить высоту можно и без гироскопа. Ничего. Не погонятся же они за нами? Кому нужен тюремный транспорт?

Рос учил меня считать при минимуме показаний приборов. Шлюпка грелась все сильнее, и считать надо было быстро.

– Попробуй активировать щит, – попросил я первого. – Я понимаю, что это моя работа, но я поведу, а ты попробуй.

– Хорошо, – шепчет он. Потом ругается и говорит, что может только дополнительно опустить щитки. Но тогда мы полностью станем рыбкой в банке – приборы-то работают с искажениями. Но выбора нет.

– Закрывай, – соглашаюсь я. – Пойдем вслепую. Нужно, чтобы выдержала обшивка, остальное как-нибудь обойдется, в небо я не врежусь.

Перегрузка уменьшается, и охрана пытается восстановить статус-кво, интересуясь, куда это я полез. Второй пилот объясняет им все происходящее не самыми цензурными словами.

Первый включает радиосвязь и предупреждает:

– Сохраняйте спокойствие, шлюпка вынуждена двигаться без показаний приборов!

Эта простая фраза оказывается страшнее любой угрозы, и охрана замолкает. Для дополнительного эффекта я гашу основной свет, только маячки на панели мигают. Нам свет не нужен, гелиопластик пульта дает глубокую голокартину. Внешнего обзора – ноль, мы закрылись щитками, как перепуганный броненосец, а из приборов работают только тепловые камеры.

Я смотрю на инфраэкран и ничего хорошего там не вижу. Прямо по курсу зацветает очередной высокотемпературный цветок.

– Кто может дотянуться до ремней – пристегнуться! – командую я. – Остальным держаться за десантные крепления. Входим в зону светочастотного удара.

Я не ошибся ни на секунду. Тряхнуло как по графику.

– Считай до десяти, – привычно приказал я первому пилоту. Если не сумеем выйти за десять секунд – дальше можно уже не считать. 8-10 секунд мы выдержим, если не разгерметизируется обшивка.

Ускорение снова растет. Шлюпка вибрирует, как больной трясучкой. Вентиляция агонизирует и умирает. Следом за ней выгорают камеры инфраэкрана. Впрочем, чего я на них взъелся? Они и так продержались удивительно долго.

Кто-то заорал, ожегшись о металлический поручень. Плохо. Еще пять секунд надо выдержать.

Люди задыхаются. В шлюпке густо пахнет кровью и горелым мясом. Я вроде бы чувствую, а вроде и нет. В такие моменты ты не человек, а линейка скорости на гелиопластике.

– Восемь, девять... считает первый пилот. – И вдруг орет: – Падение температуры на обшивке!

И я останавливаю руку, плавно вдавливающую шкалу ускорения. И мы снова не в бездне между мирами, а в горячем аду шлюпочного нутра.

– Вышли в голубую зону?

– В зеленую, капитан, – неожиданно навеличивает меня первый пилот.

– Хорошо, – отзываюсь я. – Температура обшивки на пределе. – Вышли на ускорение шестнадцать. Снижаю по основному графику. Высота?

– Не могу оценить. Предположительно двенадцать-пятнадцать.

– По моим – тринадцать и восемь.

– Есть тринадцать и восемь.

– Радиация.

– Двести.

– Хорошо. Кажется, выбрались, – я оглядываюсь, вспомнив про второго пилота. Тот стоит за спиной, цепляясь за вспомогательную скобу...

– Меня вам представляли год назад, на Аннхелле, – говорит он, горячо дыша мне в лицо. – Вы, наверное, не помните, капитан Верен. Я – Арлей. Инстон Арлей из гарнизона «Дремлющий».

Я вгляделся, но не вспомнил. Гарнизон этот мы поднимали, да. Переучивали, натаскивали на изменившиеся условия боя. Я там бегал и орал, как сирена, потому что гарнизон был натурально дремлющий, не только в плане названия.

– Спасибо, сержант Арлей, – не уступить ли ему место?

Пилот вдруг протянул руку, и я от неожиданности пожал ее. Оглянулся, проверяя, видит ли кто-нибудь. Но даже охране было не до нас. Темноглазого паренька тошнило в пакет. Полис, блин... По башке он меня долбануть не сноровился, но пакетик в кармане носит.

– Меняемся, Арлей?

– Сажайте лучше вы. Видимости как не было, так и нет.

В шлюпке было так душно, что те, кто сидел на полу, в массе уже лежали друг на друге. Только у пилотов оставалась возможность нормально дышать. Я выключил маску, чтобы кислород пошел в шлюпку. Спросил:

– Господин первый пилот, разрешите продолжить движение? – раньше у меня не было времени задать этот вопрос.

– А пошло оно все к стриженной бабушке, – отозвался первый, расстегнул шлем, и я узрел мальчишеский подбородок. – Лейсер Благовест! – он тоже протянул мне руку.

Лейсер? Лейтенант что ли? Что за диалект?

– Агжей Верен, статья двадцатая, параграф первый – неподчинение приказу, – представился я на всякий случай.

– Наслышан, – отозвался первый пилот.

– Командуйте, – кивнул я.

– Эфир пустой. Придется нам самим оценивать обстановку.

– Попробуйте на частоте спецона. Чисто теоретически – мы терпим бедствие.

– Частоты спецона на Мах-ми кодируются.

– Разрешите, я? – карту кодирования нас заставляли учить наизусть.

Первый код я набрал наобум, потом вспомнил про аварийные коды. И попал. Меня «прочитали» и выматерили.

– Слушай, я тоже ругаться умею! – сказал я невидимому дежурному. – ЭМ-17 можешь дать?

– Слушай ты, – отозвался дежурный, – если ты сейчас не опознаешься...

Первый пилот ввел позывные и дежурный заткнулся.

– О, как, – сказал он. – Тюремный конвой? Уцелели что ли? Ну, идите в зону дезактивации, бедолаги. Сейчас я вас сориентирую по курсу... А ты кто, парень?

Обращался он явно ко мне, и я рискнул.

– Ктока моя фамилия.

– Я-ясно, – протянул дежурный. – Ладно. Вызову тебе ЭМ-17. Дальше – сам плавай. Пошлют – твои проблемы.

– Не пошлют – Келли будет должен, с него спросишь, – отозвался я второй условной между спецоновцами фразой, и дежурный удовлетворенно цокнул.

Келли меня, понятно, не ждал. Но дежурный донес до него, что вызывает кто-то «свой». И капитан спросил по-лхасски:

– На турмы, нэ?

– Ну, типа, да, – ответил я. – Спина чешется, но вроде ничего уже, здоровый. Чего и тебе желаю!

– Агжей!

– Так точно, капитан!

– Вижу тебя. Ослепли? Возьмите десять градусов ост. Две единицы до выхода из зоны светочастотного. Ждите медтранспорт!

– Какой нам медтранспорт, ты чего?

– Ждите, я сказал. Отбой связи.

Ой, Келли что-то задумал. Абстрактно мыслить он не умеет, конкретика так и прет...

Келли – удивительный мужик: аккуратный, домовитый. Дом далеко, так всю душу в корабль вкладывает. Родился он в отсталой языковой общине, в большой мир адаптироваться не сумел, а зарабатывать на жизнь надо – дома жена и две дочки. И он научился зарабатывать войной, подходя и к этой стерве практично и мастеровито. Если Келли что-то задумал, значит, так и будет. Он был суровым практиком. Поди и приказ уже имел от Мериса, как в какой ситуации поступать.

Осталось нам только успешно приземлиться вслепую и с перегретой обшивкой.

Я покосился на навигатор, вздохнул: показывал он такое, что лучше вообще не учитывать. Ох, не любил Келли эти самые Lе-40. Видать, было за что.

Я ласково провел ладонями по пульту, проверяя, насколько нагрелся гелиопластик. Пульт шлюпки любит ласку, как женщина. Потому пилоты в сексе грубыми не бывают, по крайней мере, поговорка такая есть.

Сели мы в пригороде. На стекло: местность была песчаной. Я оглянулся, но не увидел город. Да, скорее всего, уже и города никакого не было. Здесь тоже здания оплавило со стороны светочастотного. Соседний забор был похож основательностью на тюремный, он принял на себя большую часть акустического удара и выглядел соответственно: поверженные дозорные вышки лежали, по-бабьи раскинув длинные ноги.

Над нами кружили две спецоновские эмки, но садиться не спешили. Замеры, наверное, делали. Но наземные военные уже повылазили из своих дыр. Хмурые парни без нашивок выгоняли из подвалов местных, заставляли их стаскивать в кучу трупы. Наши зэки им помочь пока не могли – шок плюс тепловой шок. На ногах стоял я, оба пилота и один из полисов, крепкий оказался. Он сделал шаг ко мне, оступился на скользкой, оплавленной земле и упал к ней в объятья. Сглазил я его, что ли?

Напротив росла гора трупов. Тела – обожженные, искореженные, смятые и изломанные. Я выхватил острые лопатки и поджатые ноги. Сердце повисло. Перевернул... Нет, это был не Лерон.

И тут закапало вдруг, без туч и ветра, прямо с бурого, предзакатного неба. Я подставил было лицо, но его, и без того изъеденное потом, защипало, словно сверху лилась кислота. Дезактивацию начали, гады. Прямо со статистами. Вот тебе и медпомощь... Я натянул на голову робу и, задрав трикотажную майку, стал обтирать пылающую морду. Майка почернела: такой я был грязный. И посинела тоже. Я потер левый висок, потом, для верности, прошелся по нему тыльной стороной ладони и долго ее разглядывал. Краска была ядовито-синяя, цвет в цвет той, что идет штрафникам на татуировки.

                                                                     Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                     Абэсверт, Мах-ми

– Бак пафшкииц! Щамурафц! (Этот Бак, да он же сумасшедший!)

Я слушал и наслаждался. Пфайфики прозвали меня Бак, что по-ихнему означало – большой. И это не только за рост. Я вообще оказался слишком «большим» для здешних гуманоидов, потому что нес в себе много чужого и непонятного.

До моего появления на астероиде пфайфиков жизнь текла по бинарному принципу: есть топливо – бери, нет топлива – отваливай.

И тут нарисовался я.

– Топлива нет! – заранее просигналили мне со старенькой, покореженной метеоритами базы.

– Ну и ладно, – сказал я и стал заходить на посадку.

– Топлива нет! – думая, что человекообразный плохо понимает стандарт, пфайфик стал показывать мне отсутствие горючки жестами.

Я энергично кивнул ему пару раз и... сел.

Сел против неписаных местных правил. Но и стрелять в меня пфайфики не решились: топлива-то не завезли, а значит – и защищать нечего.

В обшарпанной проржавевшей забегаловке ко мне тут же подошел один, самый смелый, и, косясь на трех других, подпирающих головами сделанную под человека стойку, спросил на стандарте (их чириканье я понимал с большой натяжкой):

– Топливо ждать будешь?

– Нет, – сказал я и стал пить авт – местное слабоалкогольное пойло.

Пфайфик онемел. Удлинившимися от удивления глазами он влез, практически, в мою кружку, а пальцы сложил коробочкой, словно изготовился молиться.

Я пил.

– Так не будешь ждать топливо? – переспросил пфайфик, очумело таращась на меня.

– Не буду, – согласился я, равнодушно глядя, как мой зеленокожий собеседник бочком, точно краб, пятится к своим.

Конечно, на астероиде сейчас только и разговоров, что о моей персоне. Но передатчик тут маломощный, и дальше информация не уйдет.

Горючка меня действительно не интересовала. И то, что я официально числился штрафником, никак не мешало работать непосредственно на Мериса. А Мерис велел на недельку сдохнуть. Ну я и сдох.

Какой-то хороший, наверное, парень валялся сейчас под обломками рефлекторной башни с моим личным браслетом на руке. (Маячок из плеча я тоже на всякий случай вырезал – дохнуть, так дохнуть).

Выпил за этого безымянного парня, по весу похожего на экзотианца (больше о нем ничего нельзя было сказать с уверенностью – слишком обгорел). Щас он еще полежит, бедняга, денька три. Потом его откопает Келли, он видел, куда я его сунул. Потом сочинят рапорт. Потом пошлют в Главное управление армады материалы для генетического анализа. Потом потеряют их по дороге, война же. Родители получат армейскую пенсию за «пропавшего без вести», и будет им, наконец, от меня, беспутного, хоть какая-то польза.

А может, Келли и пять дней промаринует «меня» в развалинах – лето не самое ядреное в центральной части третьего континента Мах-ми. Нет, как ни крути – неделя. И неделю я должен пропить. На то она и «неделя», чтобы ничего не делать.

Тоска-то какая, Беспамятные боги!

Нужно было пить, чтобы не думать. Не думать о том, что будет дальше. Не думать о смерти Дьюпа. Она все еще была со мной, когда я останавливался. Стоит замереть и умирание нащупывает в тебе родные корни. И ты снова набираешь скорость, бросаешься в зону Метью, без навигации, без расчетов, вперед, в безвременье, чтобы и мысли не смогли догнать тебя. Но нет ничего быстрее мыслей.

Зря меня после истории с расстрелом террористов кинули в штрафбат. Это был тактический проигрыш военного министерства. Меня нужно было сразу вешать. Зачем пытаться переиграть Мериса в его же фантики? Уже через три месяца из штрафбата меня перевели в группу зачистки, в подразделение смертников, которое документально еще существовало, а на деле – практически нет. Потом с уголовниками я оказался на Мах-ми, где шли уличные бои, «сливы», биоэвакуация... Самая подходящая обстановка, чтобы тихо стать безымянным куском мяса.

Мерис подтянул на Мах-ми Келли, который временно командовал нашей ЭМ-17, и теперь оставалось всего лишь тихо похоронить бывшего капитана Верена и зачислить к Келли какого-нибудь другого двухметрового болвана. Вот этого самого Бака, например. Нужно-то всего лишь недельку подождать.

Мерис предполагал нанять меня тут же, на Мах-ми. В таких случаях предельная наглость снимает все подозрения. Моей задачей было – отсидеться на астероиде, а потом свалиться на голову Келли.

Пояс астероидов, окружающий Мах-ми, мало пострадал от обстрела. Да здесь и до нас было спокойнее некуда. Мах-ми – это тебе не приграничный наногигант Аннхелл, где только ленивый не играет в политику. Тут ловить нечего. Ни высоких технологий, ни сырьевых ресурсов, ни особенных культурных ценностей.

Мах-ми – исконно экзотианская территория, но население преимущественно «наше». Так сложилось. И южное крыло армады слопало этот маленький мир, даже ни разу не икнув.

Особого сражения за Мах-ми, кстати, не было. Экзотианские корабли отступили к Гране, там есть что защищать – урановые рудники, серебро и палладий. А вот на грунте нам повоевать пришлось: часть населения небезуспешно оборонялась. Плюс мародеры, которым все равно, кого грабить. Ну и наши головотяпы.

Я взял еще кружку авта. Какой вообще бандак придумал такой слабый, никчемный алкоголь? Утопиться ж проще, чем напиться!

Напиться я безуспешно пытался двое суток. На третьи уснул и проспал часов десять. Когда проснулся, выяснил, что пфайфики освоились с моим телом и почитают его за мебель. Возле головы лежала какая-то рекламная снедь, строем стояли полные кружки... Похоже, я украшал своей персоной местное заведение и привлекал посетителей.

Астероид тряхнуло. То ли садился корабль, то ли... Тряхнуло снова, и других «то ли» не осталось. Садился корабль. Судя по вибрации – не самый маленький. Топливо привезли? Я зевнул. Пфайфики уже не замечали меня особо – привыкли. На вибрацию они тоже не отреагировали, значит, посадка была делом ожидаемым и банальным. Точно – топливо. Теперь пфайфики начнут продавать его мелким леталам, типа меня, которые крутятся в системе, выживая спекуляцией и контрабандой, купят себе немного кислорода. Ну и я, может, как-нибудь убью тут шесть, ой, нет – семь дней.

Я еще раз зевнул. Чуть челюсть не вывернул.

В обжитый мною бар вошел пилот с новоприбывшего корабля. Похоже, гуманоид – рост, телосложение и все такое. Лицо закрывал шлем – за двойным шлюзом дверей воздуха не было.

Шлем аккуратно лег на стойку...

Человек. Совсем молодой парень. Наверное, в космосе начал пахать, как я на ферме – сначала за пульт, потом в школу. Хорошая осанка, ровная походка. В движениях что-то экзотианское, но костяк средний. Полукровка? Пфайфики защебетали с ним по-своему. Какой-то – я их не различал – показал на меня. Парень обернулся. Странные у него были глаза. Длинные, теплые, похожие на серебряных рыбок. Мне как-то не попадались такие раньше.

Он сел за соседний столик. Я кивнул, предлагая поделиться своим кружечным изобилием. Он по экзотиански склонил голову набок, отказываясь. Точно – полукровка. Тонкие черты, темно-рыжие волосы. Красавец. Бабы от него, поди, без ума.

Мой собственный опыт общения с противоположным полом все еще бродил вокруг борделя. Я никогда не знал, о чем с дамами можно говорить, чего от них особенного хотеть и все прочее. Моя мать... Я не был любимым сыном. Им был мой старший брат Брен. Родных сестер не случилось. Погодки двоюродные росли слишком девочками и сторонились мальчишек. Мы с Бреном подглядывали за их глупыми играми.

Я помотал тяжелой ото сна башкой, и полукровка нервно оглянулся. Война и гражданским психику попортила...

Надо пойти размяться хоть как-то, а то уже задница приросла к стулу.

Я полез наверх по ржавой лестнице – в барах такого типа автоматически предполагается зал для отдыха.

Зал нашелся. Пустой. И из всех развлечений досталась мне родная физкультура. Хорошо хоть пфайфики не видели, каким способом я перевожу кислород. Вот бы оскорбились.

Я увлекся. Вернее, слышал мерный скрип лестницы и видел проекцию одинокой человеческой фигуры на экранчике спецбраслета, но не отреагировал – это же не личное помещение. Да и кто мог закашлять за моей спиной, если не новоприбывший пилот?

– Чего тебе? – спросил я, не оборачиваясь: так скрутился растяжкой, что фиг обернешься.

– Мне стрелок нужен. Ты, часом, не стрелок?

Голос мягкий, приятный.

Я продолжал растяжку, размышляя, надо ли мне вообще с кем бы то ни было разговаривать? Но мысль о семи днях на астероиде победила. Разговор – тоже развлечение.

– Я часом занят. Сильно.

Полукровка недоверчиво хмыкнул. Видно, пфайфики уже рассказали, как «сильно» занят их гость. Однако комментировать я не собирался.

Он подождал.

– Могу заплатить горючим.

Я, наконец, выпутался из своего узла и развернулся к нему.

А парень-то озабочен: глаза-рыбки прищурены, под ними залегли тени, красивый рот кривится. В полутьме бара я этого не заметил, но тут он встал в аккурат под «лампочкой».

– Я не на стандарте сказал? – спросил с ма-ленькой угрозой в голосе (большая моему росту не полагалась). – Я занят. И деньги мне не нужны.

Полукровка круто развернулся и затопал вниз по лестнице. А мне сразу расхотелось заниматься – тоска встала перед глазами во всей своей зеленой красе.

– Эй, ты, – сказал я в удаляющуюся спину. – На сколько дней тебе нужен стрелок?

Он остановился. Кажется, вздохнул – лопатки дернулись. Снова полез вверх.

Я еще раз смерил его взглядом – нет, не экзотианец, но что же в нем не так?

Парень хмуро смотрел на меня, прикидывая что-то.

– Дня на два, – буркнул он, наконец. – Ну, может, на три.

– Ну, если только на три, – усмехнулся я. И спросил в лоб. – Ты кого собрался убить?

Секунды две полукровка непонимающе хлопал глазами, потом на скулах у него проступили пятна, и он схватился за сенсор.

«Майстер-34» был укреплен у него на голени. Это же надо согнуться, правильно положить ладонь, чтобы разблокировалось крепление...

Через две третьих секунды я сидел на этом чудике. Мне было весело – оружие парень вытащить так и не успел.

Да, мне было именно весело. Лерон вынес мне мозг своим спасательством. И смех немного защищал меня от меня же. Иначе бы уже наспасался. Дураков кругом паслось как никогда много. Но этот мне еще и приглянулся чем-то. Хотя... скука тоже имеет право голоса.

Я встал с полукровки. Как-то неловко оказалось на нем сидеть. Потом скрестил руки и, улыбаясь, наблюдал: вот он подскакивает, выхватывает-таки тяжеловатое для его руки оружие... Тем более, сенсорное вполне можно было подобрать и полегче.

От неловких движений полукровки маячок бионаведения «майстера» сдвинулся. Забавно. Сенсором со сбитой наводкой лучше просто махать – больше шансов, что попадешь хоть куда-то.

Однако парень разочаровал – не стал стрелять в мою ухмыляющуюся рожу. С интеллектом у него, к сожалению, все оказалось в норме. Где он найдет здесь другого стрелка? То, что мы сошлись – уже редкая удача. А на Мах-ми стоят части регулярной армии и спецона, там ему вообще ничего не светит. Кроме виселицы. В целях экономии энергии. Там не будут долго разбираться: полукровка он или нет.

Я зевнул. И, обогнув парня, пошел к лестнице.

С полдороги окликнул:

– Пошли, что ли, наниматель? Тебя зовут-то как?

– Влан, – почти не разжимая зубов, выдавил он.

Последнюю букву полукровка произнес вообще с закрытым ртом. Я с трудом понял. Была, кажется, птица в здешней системе – влан. Кличка значит. Только что придумал, поди. Ну-ну. И я для тебя – Бак. Впрочем, я вообще сейчас Бак. Агжей – три дня как умер.

Мне снова стало смешно, и я затопал к выходу из бара, минуя суетящихся на уровне моего пресса пфайфиков. Они, наверное, пытались понять наш с Вланом разговор. Вот только знание стандарта не дает никаких ключей к пониманию намерений гуманоидов другого вида. Мы для них – темный лес, как, впрочем, и они для нас.

Влан, прихрамывая, тащился сзади. Видно, упал неловко. Но я и так видел, куда идти. Корабль на стоянке маячил один-одинешенек. «Партнерский», совместного производства, класс «эль», межсекторные грузоперевозки. Управление у него символическое. Делов-то: реактор антивещества, марш-форсаж, один разгонный и два маневровых двигателя (для которых, собственно, и нужна горючка). Потому что при входе в стратосферу реактор антивещества блокируют в целях безопасности. Считается, если атомного реактора на судне нет, такая блокировка вполне надёжна.

Влан отключил защитное поле, и я вошел первым. По привычке сел в кресло первого пилота, проверил системы управления. Полукровка не мешал, но и не садился рядом.

– Куда полетим, птица? – спросил я весело.

– На Мах-ми, – сквозь зубы процедил Влан.

– Ты что, обалдел? – поинтересовался я сдержанно. – Или это какая-то новая местная шутка?

Полукровка молчал.

Я развернулся к нему вместе с креслом. Нет, он не шутил. Это было видно по глазам, по сжатым челюстям.

– Ты чем треснутый? – спросил я, не повышая голоса. – Нас срежут еще до входа в атмосферу. Это ты понимаешь?

– Я – хороший пилот, – упрямо сказал он.

– Ты? – ему удалось меня удивить. – С твоей реакцией?

У Влана на скулах опять расцвели пятна.

– На меня просто никто никогда не прыгал! – сердито сказал он.

– У тебя теперь много чего будет «как никогда», – парировал я. – Кто у тебя остался на Мах-ми? Подружка?

Скулы вспыхнули сильней. Чего же мы так краснеем-то?

– У меня там семья!

– И?

– Они – экзотианцы! Пока я... – он запнулся, не желая посвящать меня в подробности личной жизни, – ...был в соседней системе, там такое началось! Мне нужно их оттуда вывезти, понимаешь, ты, большой... – он не решился-таки меня оскорбить.

– Они – экзотианцы, а ты значит – нет? – усмехнулся я.

– Я – нет. Кровь есть, но это неважно совершенно.

– Что ж, может и неважно... Ну, пошли тогда.

Я встал.

– Куда пошли? – румянец пропал и глаза расширились.

– В мою шлюпку пошли, дурак. На корабле мы никак не проскочим. Слишком большая мишень. Каким бы кто пилотом себя ни возомнил, есть характеристики систем наведения. А на шлюпке, если повезет, сядем по-тихому. Большое у тебя семейство?

– Двое.

– Войдут.

– Как я потом с тобой рассчитаюсь?

– Ты? – удивился я. Никакого «расчета» я не планировал. С моей стороны затеянное являлось чисто гуманистическим актом. – Ну, подумай. Только в процессе думай, когда ногами двигать будешь. Времени у меня – не вагон. Да и у тебя, учитывая, что на Мах-ми творится – тоже.

В своей посудине я демонстративно переключил второй пульт в режим дубля. Пусть сначала эта птичка докажет мне, что вообще умеет летать. Пусть и моталась на «грузовом» без напарника.

Влан не сказал ничего. Молча сел, надел шлем. Движения скупые, привычные. И то ладно.

Я резко дернул шлюпку свечкой, потому что горючего и так достаточно, а тут еще и навязывать его же, видимо, будут. Зато мы легли на курс, едва оторвавшись.

– Сам стрелять умеешь? – спросил я чудного своего напарника.

– Практики не имел по людям стрелять, – буркнул он.

– Ты, поди, из «этих»? – развеселился я. И проблеял голосом расчувствовавшегося проповедника. – «Право на жизнь и право на смерть даются человеку богом...»

– Да, из этих! И что?! – взвился он.

– Да ничего, пожалуйста, – я понял, что дразню его.

Мне нравилось его дразнить. Он так охотно заводился. Нам бы таких парочку в подразделение – жизнь стала бы светлее и ярче.

Настроение мое улучшалось с каждой минутой. В космосе я вообще чувствую себя увереннее, чем на грунте.

– Сам-то откуда родом? – весело спросил я Влана, предвкушая его шипение, вранье и прочие редкие в солдатской жизни прелести. Далее я намеревался спросить его о первом сексуальном опыте.

Ждал, что полукровка начнет с песни «Не твое дело, право». (Был такой свежий шлягер.) И даже приготовился ему подпеть. Но Влан неожиданно нахмурился и буркнул, что не знает.

– Как это? – удивился я. – В наш век электронных номеров?

– А вот так, – пожал плечами Влан. – И вообще на территориях экзотианского подчинения с номерами не так уж строго. – Может, я даже на Мах-ми и родился, только карточки рождения нет.

– Так ты, получается, всю жизнь работаешь нелегально? Торговля на астероидах и все такое?

Влан коротко кивнул уже по-нашему, наклонив голову к ямочке на шее. Шея у него была длинная, кивок вышел долгий, не по уставу.

– А почему не легализовался?

– А твое какое?

Я фыркнул. Заводился он с полуоборота.

– Как же ты, голубь, (местные орлы питаются, в основном, этой птицей), вообще мне доверился?

Влан нахмурился. Я-то понимал, что у него просто не было выхода. Но сам-то он в это въехал?

Полукровка покосился на меня. Я улыбался своим мыслям, одновременно посматривая на него и выполняя не самый простой маневр – уклонение от двух встречных астероидов и одного движущегося поперек курса. Маневр базовый, руки двигались механически. Я отмечал, что Влан следит за моими движениями, повторяя их не на автомате, как было бы привычно мне, а копируя и примеряясь. Похоже – стопроцентный самоучка. Не отработаны реакции на гипномашинах и тренажерах, но котелок варит – движения не так уж и запаздывали.

Влан перехватил мой взгляд и снова покраснел.

Я не выдержал, захохотал. К его чести он не бросил пульт и не полез на меня с кулаками. Секунды три полукровка сидел, закусив губу, а потом засмеялся вместе со мной. Кое-чему его жизнь, значит, уже научила. Я тоже знал это правило – если над тобой смеются, а ты не можешь дать в морду – тоже посмейся. Над собой.

Впрочем, смех не мешал мне смотреть в оба – не хотелось бы за забавами проворонить большой камушек.

Мах-ми окружена рваным астероидным поясом, потому она и Мах-ми (бабочка). Чудесное зрелище из космоса. Но на маленькой шлюпке – ты сам не больше астероида. Так что глаза на подлете к планете лучше держать открытыми.

Каменная каша меня пока даже устраивала. Но, к сожалению, на орбите болтались отгоняющие астероиды гравитационные модули, а потому, прежде чем войти в стратосферу, нам предстояло преодолеть относительно свободную полосу пространства.

Задача не самая сложная, конечно. Да и не первый раз я так развлекался – практически изображая свободное падение болида. Чтобы не подстрелили. Впрочем, тактика не стопроцентная. Сам бы я на месте дежурного заинтересовался, что за фигня падает.

Ага, он и заинтересовался. Пришлось отстрелить один из баков с горючим. Взрыв вышел вполне пристойный, а у Влана возник-таки должок. Бак – он денег стоит.

Тряхнуло нас основательно.

– Зацепило?! – крикнул Влан.

Я хотел пошутить, но глаза у него были такие испуганные...

– Не зацепило.

Я понимал его страх. Проделанный мною маневр только внешне кажется простым. Если вас решили «пощупать» ракетой, то попадание нужно суметь изобразить не секундой раньше или позже, а когда надо. Но на месте дежурного я бы глянул и на спектрограмму взрыва. Впрочем, мы уже проскочили мезосферу, и «вести» нас стало гораздо труднее.

Слава Беспамятным, летать я за время службы в спецоне не разучился – мы регулярно принимали участие в боевых операциях кораблей южного крыла армады. Шлюпка сбросила скорость и... в общем-то, затерялась среди других медленных атмосферных целей. Теперь бы не наткнуться на кого-нибудь, что называется, лоб в лоб... Но если у парнишки на Мах-ми семья, боги должны о нас позаботиться.

Посадка на планету, где вовсю идут боевые действия, сродни самоубийству, но я не боялся. Даже уверен был, что пронесет. Потому что в прошлый раз мне упорно не везло вот на эти самые секунды, на щенячий волос, как говорила мама. Если бы мне повезло хоть чуть-чуть, Дьюп остался бы жив. И, похоронив его, я ощущал, что боги должны мне теперь по полной.

Я уверенно вел маленькую шлюпку, поглядывая то на экран слежения, то на спутниковую карту местности. Влан молчал. Он просто ткнул пальцем в карту.

Город, куда он ткнул, назывался Ис-Тхан, и там, судя по сводкам, было довольно горячо: в самом разгаре уличные бои, они же – «зачистки». Пришлось рискнуть и набрать один из военных кодов, чтобы сориентироваться по местности. Вообще, Влану сильно повезло, что он меня встретил. Очень сильно. Нас пару раз «запрашивали», и я давал стандартный спецоновский отзыв. По своим я стрелять не собирался. Однако мы вполне могли налететь и на обороняющихся экзотианцев, и на мародеров.

Влан уже начал поглядывать на меня с подозрением. Он и раньше не очень понимал, с кем связался. Однако не очень крупный мошенник, каким я выглядел на астероиде, уж точно не мог знать отзывов спецона. Впрочем, мы оба играли вслепую: он доверился моему росту, я – его глазам-рыбкам.

– Садимся, – сказал, наконец, Влан.

Спикировали вниз, и в нас тут же начали палить. Пришлось максимально резко войти в поворот. Щит активировать я не стал, еще не понял, кто стреляет.

– Спрячь свой сенсорный, – бросил я Влану, доставая свободной рукой импульсник и ставя его на самый широкий спектр поражения. Такие импульсники в армии называют «прощай, оружие». Широкий сигнал вырубает все не механическое в радиусе примерно тридцати-сорока метров: доспехи, связь, системы наведения. Ну, так у нас-то с Вланом ничего и нет.

Себе я взял стандартный армейский гэт.

Когда мы почти коснулись земли, я вытолкнул наружу полукровку и, включив блокировку шлюпки, выпрыгнул следом. Шлюпка рванулась вверх, а мы покатились под защиту бетонных обломков.

Кто же так старательно поливает нас огнем? Неужели – наши?

– Куда теперь?

Влан махнул рукой:

– Вон через тот двор. Думаю, они в подвале прячутся.

– Держись за мной. Вперед не лезь, – я перебежками двинулся к указанному подвалу.

Скатился вниз. Пусто. Остатки еды, разбросанные вещи... Влан стал копаться во всем этом, а я наблюдал за улицей.

– Они тут были. Только не понять – давно или нет. – Влан держал в руках цветную ленту, и глаза у него блестели. Мокрые, что ли?

– Сколько лет сестрам? – спросил я, не оборачиваясь больше. Не было у меня времени его разглядывать. По улице шли трое. Я не понимал, чьи это люди.

– Двенадцать и четырнадцать.

– Тогда дело плохо, – честно выложил я, не отрывая глаз от... От кого? Квэста отара. Наши! Только...

– Думаешь, убили?

– За мной! Из-за спины не высовывайся!

Мы осторожно двинулись за этими «нашими». Эпитэ ма хэтэ, я уже понял, что они давно и с удовольствием занимаются тут мародерством. От того их форма приобрела уже странный вид – каждого украшала какая-нибудь дрянь. И сами они вели себя не как бойцы, а как гиены. Шарили глазами – где бы, что бы да как бы.

Но раз наши, где-то рядом штаб. Кто их командир, чтоб его Хэд наизнанку вывернул!..

– Куда мы идем?

– Заткнись. Дыхание побереги.

– Ты... Я...

– Тебе в деталях описать, что с твоими сестренками сейчас делают, чтобы ты заткнулся? – я ускорил шаг.

Можем не успеть. Потом, бывает, и убивают.

Влан уже и так дышал тяжело.

Квэста Дадди пассейша, эти трое еще и патрулируют!

И тут раздался душераздирающий детский крик. Мы побежали. И трое тоже побежали. Им, видно, сильно хотелось посмотреть.

Я начал стрелять, как только мы вывернули на площадь. Может, при ином раскладе я и дал бы себе осмотреться лишнюю треть секунды, но сейчас не хотел, чтобы сумел сориентироваться Влан. Мне было достаточно характерного едкого запаха, чтобы догадаться, что мы увидим.

Выстрелов никто не ждал – у них, якобы, все было под контролем. А потом начал стрелять Влан, и контроля не стало.

Это оказались регулярные части – доспехи, рации и много другой не работающей теперь электроники. Наши регулярные части. Но вели они себя, как свиньи. И я стрелял по своим. Со злостью. С остервенением. Потому что спасать было уже некого. И лучше бы срочно что-то взорвать, чтобы этот недоделанный пилот-самоучка не увидел трупов. Впрочем, девяносто девять из ста, что он их и не увидит. Мы тут просто оба сейчас сдохнем. И это даже не девяносто девять, а...

Но, видимо, у богов все-таки имеется совесть.

Тебе, верно, странно, почему я так часто вспоминаю богов? В свободном космосе не верить в высшее начало трудно. Когда вы оба болтаетесь в пустоте, ты и бог, то гораздо лучше слышишь и понимаешь творца. По крайней мере, я не встречал в космосе полных атеистов. Не пришлось.

Итак, совесть имелась. Над нами зависла эмка, и придавила сверху силовым полем.

Кто-то заинтересовался перестрелкой.

Я более-менее легко переносил перегрузки и с трудом, но мог двигаться. Приподнял голову... Хэд! На эмке опознавательные знаки спецона.

Только Келли тут из наших. Как он меня вычислил? Прицепив маячок к моей шлюпке? С него станется. Вот пусть и выкручивается теперь сам. В принципе, спецон при военном положении много на что имеет право.

Келли спрыгнул, не дожидаясь полной посадки. Я бы на его месте тоже взбесился.

Поле отключили. Я стоял и медленно, демонстративно отряхивался. Почти все ребята из нашего подразделения знали меня в лицо. Разве что новички могли спутать. Но Келли бы проинструктировал.

Я ждал. Капитан сам в состоянии оценить увиденное, ему комментатор не нужен. И он оценил.

Наши ребята сразу «взяли периметр».

Влан, судя по лицу, уже считал себя мертвым – к спецону гражданские относились еще хуже, чем к регулярным частям. Как правило, было за что.

Обзор с нашего места не впечатлял, и полукровка не мог точно видеть, что там с его сестрами. Я выше ростом, но различал лишь торчащие из кучи тряпок конечности.

Наконец Келли подошел ко мне. Открыл рот, однако что спросить – не придумал. Посмотрел на Влана. Затормозился как-то. Глянул на меня. Потом опять на Влана. Я его недоумения не оценил и на немой вопрос не ответил.

Тогда Келли махнул ребятам рукой – увести, и нас повели в корабль.

Бойцы не знали, как со мной обращаться. В другое время меня бы это повеселило, но сейчас я боролся со злостью и раздражением. Хотел подбодрить Влана – пустые усилия. Может, полукровка схлопотал стрессовый шок, а может, разглядел-таки что-то?

Келли приказал «увести», но не сказал куда. Видя нерешительность конвоиров, я направился прямиком в карцер. Сел на пол. Влан плюхнулся рядом. Мне очень хотелось обнять его, но я чувствовал, что парень близок к истерике. А как успокаивать в таких случаях, я не знал. Келли старше, может, подскажет чего?

Капитан послал за мной минут через двадцать. Когда вели по коридору, ребята уже не сдерживались – кто-то здоровался, кто-то улыбался. Они были рады меня видеть.

Келли тоже обрадовался. Он упорно не хотел признавать, кто теперь главный, и при встрече наедине все так же докладывал мне обстановку и держал себя как старший по возрасту подчиненный молодого командира. Я уже устал с ним бороться и бороться бросил.

Он доложил. Я выслушал. Мы обсудили предпринятые меры. Действовал капитан правильно: кое-кого расстрелял, кое-кого для наглядности повесил, приставив охрану, чтобы не сняли раньше времени. Мы написали рапорт о проверке и предполагаемой смене командования уличенной нами в мародерстве части.

То, что я натворил, худо-бедно можно было вписать в уже подготовленную легенду и даже изобразить меня героем. Мы посмеялись.

– Только с леди этой не знаю, что делать, – сказал Келли.

– С какой леди?

– Ну, с той, с которой вы вместе...

Я завис.

– Сержант, – спросил я, позабыв про капитанские нашивки Келли, – у нас кто-нибудь родом из этой системы служит?

– Дейс, вроде... это... Позвать?

Я кивнул, уже и сам вспомнив про вечно улыбающегося технического самородка, которого Келли сманил из наземного гарнизона Аннхелла. С большим скандалом, кстати, сманил, пришлось откупаться двумя баллонами спирта.

Вот только не помнил я, чтобы Дейс был родом именно с Мах-ми. Хотя... Парень он щуплый, низкорослый, что может говорить о примеси экзотианской крови. А тут, на Мах-ми, все как раз так перемешано...

Пока ждали Дейса, я прокручивал в памяти историю знакомства с Вланом.

Келли занялся чаем. Зная, что я не любитель спиртного, он доставал где мог какие-то экзотические сорта. В каюте булькал закипающий чайник, на границе слышимости перекликались по связи дежурные. «Глаза, – думал я. – Чего же я не догадался, почему такие глаза?»

Наконец прискакал Дейс – как всегда веселый и весь какой-то встрепанный.

– Местный уроженец? – спросил я.

Он с готовностью кивнул. Чего, интересно, обрадовался? В увольнительной был, что ли?

– Скажи, боец, – я говорил медленно, тщательно подбирая слова, – есть у вас птица, название которой звучит вроде «влан» или как-то похоже?

– Влана, господин капитан?

– Вла-на? – повторил я четко.

– Так точно.

– Спасибо, боец. Ты чего такой радостный? С родными все в порядке?

– Так точно!

– Ну иди, свободен.

Я повернулся к Келли.

– А меня ведь и не обманули, в общем-то. Влан-Влана. Мог бы догадаться. Где она?

Келли вызвал дежурного. Тот растерянно пояснил, что после моего ухода «Влан» попросил посмотреть на трупы женщин, и он разрешил.

Мы с Келли подскочили оба. Знали мы, какие там трупы.

Позабавившись, наши «соратники» вживую облили женщин и детей дезинфектантом, который в несколько часов превращает мясо и кости в однородную органическую массу. И сделано было это не тогда, когда мы с Вланом устроили там фейерверк, а гораздо раньше. Сбивший меня с толку детский крик оказался случайным, что называется «не по теме». Выскочив на площадь, я сразу все понял. По запаху. Потому и не пытался вступить в переговоры – спасти мы уже никого не могли.

Сам я ни разу не видел, как людей обрабатывают раствором, словно мусор, и как в считанные минуты дезинфектант разъедает заживо сначала легкие и слизистые, потом – мягкие ткани. Мне только рассказывали. Но если бы в подчинении у меня оказались сегодня мои спецоновцы, я бы попробовал сделать это кое с кем сам.

Влана стояла возле кучи органики, из которой торчали недоразложившиеся кости и обрывки одежды. Когда я хотел ее оттащить – она просто упала. Еще и надышалась этой дряни, видимо. Мы с Келли подхватили ее. Тоже мне – женщина-пилот. Женщина, которая по воле обстоятельств или по собственной воле сделала из себя мужчину. А мы теперь что должны делать?

Я посмотрел на Келли. У него хоть какой-то опыт есть. Я знал, что он женат и у него две дочки. Но капитан только головой помотал.

На борту у нас обычный медик, в плане руку-ногу пришить, а нужен психотехник.

Мы занесли Влану в медотсек и тут же вышли. Втроем там не развернешься – тесно. Эмка хоть и приличная посудина, но не корт. Оставили девушку с медиком, понимая, что в чувство-то он ее сейчас приведет, а дальше что?

Келли тут же смылся: выяснить, куда вообще можно пристроить хотя бы в медицинском плане штатскую девицу без документов. Я остался подпирать дверь в медотсек. Нелепость ситуации меня раздражала.

Что такое вообще «девушка в космосе»?

Да не понять что!

Встреть я Влану где-нибудь в городе, я, может, и догадался бы. Но пилот! Это же сто процентов бесплодие и еще Хэд знает, что там бывает от жесткого излучения у женщин. Нашему-то брату, если захочется завести детей, никогда не известно наверняка, даст ли генетический департамент положительное заключение. А леди могут путешествовать в пространстве только в максимально защищенных условиях пассажирского транспорта. И то желательно уже в возрасте, не предусматривающем деторождение.

Женщина-пилот. Это было для меня чем-то невообразимым. Но чем больше я вспоминал ее глаза, тем больше хотелось зайти и хотя бы посмотреть на эти глаза еще раз. Что за шутки Рогатого?

«К Хэду!», – подумал я, развернулся и пошел искать Келли.

Келли, пока я подпирал дверь, действовал. Он вообще человек действия, долгие размышления выбивают его из колеи.

Капитан приказал парням разобрать неразложившиеся человеческие останки и выяснил, что девчонок двенадцати-четырнадцати лет, по крайней мере, сверху нет. А значит – оставался крошечный шанс, что они в эту кучу не попали и скрываются сейчас где-то в развалинах. Стоило поискать. Тогда и с Вланой решить будет легче.

Мы послали запросы с примерными описаниями двух девочек по всем работающим службам. Дали команду военным патрулям. Медик погрузил Влану в искусственный сон и двое суток он нам обещал.

Я все-таки зашел и глянул на нее спящую. Даже с закрытыми глазами она нравилась мне все больше. Выругался и ушел. Следом бежал медик со стенаниями, что ему этот случай не по профилю. Медик видел, что я зол, но не знал, почему. Объяснять я ему не собирался.

Женщина-пилот.

К Хэду!

Я не специалист по генетике. Иначе объяснил бы тебе, почему женщина-пилот – так для меня дико. Да, я учил в школе, что творят обычные космические излучения с информацией живых клеток, не говоря уже про всякие там гамма-всплески. Но в деталях – не помню. Помню только, что если в первом поколении козлята у людей не родились, это еще ничего не значит.

Помню, что мужчины якобы менее восприимчивы к той посторонней информации, которую гонят сквозь пространство чужие звезды. Однако то и дело раздаются скептические голоса ученых: мол, выводы делать рано, и через пару тысяч лет все это выйдет таким боком, что мало не покажется никому.

Однако парни все равно будут болтаться в космосе. Потому что людям нужна новая информация. Даже с риском, что использовать ее мы не сможем. Наши гены жаждут изменений. Пусть из нас выживет один на тысячу – мы все равно полезем в самое пекло.

Другое дело женщины. Страсть к саморазрушению не должна быть присуща им тоже, иначе человечество вымрет. Есть, конечно, женщины, считающие иначе, но официально леди в армаду, например, не возьмут никогда. На то есть прямой запрет генетического департамента. Летать можно разве что вот так, как Влана – без документов. Ну, может быть, в спецоне еще. Про такое я тоже как-то слышал.

Когда я в детстве читал глупые фантастические саги, там «слабого» полу в космосе – кишмя кишело. В мои же времена не каждый парень рискует летать даже на предельно защищенных пассажирских. Хотя в тот же наземный спецон идут без особого страха – пусть дело это куда более убойное, зато, если уж уцелел, так уцелел. Как только я подал документы в армаду, мне отец сразу сказал: ты теперь для семьи – отрезанный ломоть. На нашей планете нравы патриархальные.

Говорят, что на экзотианских КК встречаются женщины, но и там выбирают жестко: или летай, или рожай – что-нибудь одно. Но, так или иначе, у экзотианок в этом плане свободы больше.

Однако о генетике я размышлял недолго. Проблем и без того хватало. Нужно было срочно доложить о случившемся высшему командованию, пока всё не обросло соплями и сплетнями.

Келли для доклада не подходил, он и красноречие – вещи несовместные, а мне сейчас не позволяла должность. Пришлось срочно связываться с Мерисом, объясняться. Заодно и поругались. Мерис решил сначала, что я тупо хочу его подставить. Заткнулся он только тогда, когда я ткнул его носом в предусмотрительно спасенные от окончательного разложения останки детей и женщин. Ну и пообещал отослать ему все это спецпочтой.

К сожалению, вылететь к нам генерал не мог, однако согласился доложить «через голову», сразу вышестоящему начальству. Теперь я спокойно мог разрешить Келли нести все, что угодно, если на него таки выйдет кто-нибудь из командования и потребует объяснений.

Во время торговли с Мерисом пропала одна из пар дежурных, которых местная наземная служба отрядила патрулировать территорию. Личные браслеты – штука надежная, так просто оба сдохнуть не могли. Похоже, ребята радовали сейчас мародеров – оружие, одежда, а может, и свежее мясо. Бывало такое.

После разговора с Мерисом я с удовольствием сожрал бы кого-нибудь сам, потому – взял шлюпку, четырех бойцов и попробовал на бреющем полете подцепить сигналы личных маячков.

Кое-что вышло. То ли сигналы, то ли похожие помехи, но что-то из заброшенной канализации доносилось.

Канализация завалилась совершенно. Таких ветхих я давно не видел. Пройти мы по ней не смогли, сигнал потеряли. Тем не менее, надежда оставалась – мы нашли обломки одного из личных браслетов (без атомной «батарейки», конечно, «батарейку» сперли).

Кто-то предложил попробовать собаку. У местных полисов вполне могли быть собаки.

Связались с городской полицией, добыли пятнистого от страха полиса с лохматой смешной собачкой. Собачка оказалась дружелюбной и ласковой, облизала мне лицо, когда я присел погладить ее и, обнюхав обломки браслета, свистнула в какую-то дыру.

Стали разгребать. Оказалось, пес нашел полузасыпанное ответвление от основного хода. Мы его раскопали. Пес тоже рыл, повизгивая. Под завалом лежал труп, плотно закатанный в пластик. На голове – рана в крошках пенобетона.

Даже если доспехи у бойца стояли на минимальной защите, пропустить летящий в него камень они не могли. Разве что, он был вооружен импульсным оружием, и отключил на момент выстрела доспех. Камень мог его испугать, рука дрогнула и возникла завязка между импульсом и доспехом. Второй тоже отключил доспех, чтобы помочь ему...

Я связался с Келли, попросил выяснить, чем были вооружены патрульные и достать их личные вещи.

Стоп. Сигнал-то мы ловили. Значит – второй жив?

Почерк был знакомый. Трущобный почерк. Значит, второй патрульный сейчас под городом, или в каких-то других местах обитания местных бомжей.

Я послал шлюпку «на автомате» за вещами второго бойца – вдруг собачка найдет что-то еще? Поджидая шлюпку, мы выбрались на поверхность и уселись портить здоровье, кто чем привык.

Сутки на Мах-ми длиннее стандартных, и тусклое белое солнце только-только клюнуло горизонт, но по корабельному времени ребятам давно полагалось в койку. Ален Ремьен остался наблюдать за местностью, остальные повалились на траву. Айим, самый мощный на вид из парней, сразу уснул. Двое закурили. На это в спецоне смотрели сквозь пальцы, ну и я, в конце концов, стерпелся. Потому что мой способ гробить здоровье тоже оригинальностью не отличался. Я начал размышлять. А это – причина большей части болезней, кроме инфекционных.

Я думал о том, где бы взять человека, выросшего на здешних помойках. Или хотя бы на здешних улицах. Попробовал поговорить об этом с полисом, но полис стал неадекватен уже от одного моего вида. А то, что я без нашивок, вообще вводило его в ступор. Наверное, он решил, что самые высшие чины в спецоне так и должны выглядеть – грязные, злые, с изодранной мордой (исцарапался, когда в канализацию лез) и в форме без нашивок. А я-то думал, что после Дьюпа внешним видом спецоновца мало кого можно удивить.

В общем, полис оказался мне не полезен. Даже имя пса мы у него не узнали. Но пес откликался и на «иди сюда, собачка».

Пришлось собачку изъять, полиса отправить к маме, а ребятам на эмку свистнуть, чтобы прислали и Дейса, как единственного местного. К несчастью, Леса, чувствовавшего себя в любых трущобах как рыба в воде, Келли, пока я осваивал штрафбат, сдал в интернат на Пайе (соседней малой планете), устал он с ним воевать.

И тут на связь вышел медик. Девица наша раньше предполагаемого пришла в себя и требовала, чтобы мы ее подключили к поиску.

В первую секунду я хотел вставить медику, чтобы не лез, где его не ночевало. Но потом решил посмотреть на Влану – отошла она от произошедшего или нет?

Влана выглядела неплохо. Очень неплохо. Глаза блестели. На щеках горел румянец. Если бы я не видел ее часов восемь назад, не поверил бы, что можно восстановиться так быстро. На этом контакт следовало закончить, но я решил задать-таки два-три вопроса, чтобы самому не думать, зачем на нее вытаращился.

– Документы хоть какие-то у вас есть? – спросил вместо приветствия, хотя хотел поздороваться вообще-то.

– Есть личная карточка, – ответила Влана, растерянно заморгав, видно другого вопроса ждала.

– Ну, вот и прекрасно. Сейчас к вам сержант Гарман подойдет, ему и покажете. Вижу, вам лучше. Рад за вас. До связи.

И я поднял руку, чтобы отключиться.

Глаза Вланы округлились, она шагнула вперед. Лицо девушки сразу заняло весь экранчик.

– Да стой...те же вы! Я же помочь могу! Я же выросла на этих улицах!

Местный был нам нужен, но мне так хотелось избавиться уже от этой леди... Хотя, почему – нет? Если девушка может летать, почему бы ей не лазить по подвалам и свалкам?

– Ладно, – сказал я раздраженно. – С тем же Гарманом в шлюпку – и бегом ко мне!

«К Хэду, – сказал я сам себе мысленно. – К Хэ-ду!»

Шлюпка с Дейсом, Гарманом и Вланой прибыла минут через двадцать.

Выглядела леди и в самом деле превосходно. Ребята, наверное, рассказали ей, что есть надежда и все такое. Я-то понимал, что мы вообще ищем пока не тех, кого бы она хотела, но промолчал. Не до того мне было. Время уходило, и вместе с ним – надежда найти второго бойца живым.

Зачем им заложники? Зачем напали? Почему убили одного и не убили второго? Или убили? Тогда – где тело?

– Проверить все близлежащие свалки, ямы, подвалы. Двигаемся к северной оконечности города. Параллельно, двумя группами. Работаем в пределах видимости групп. Ищите второго! Девять из десяти – он тоже труп! – сказал я резко. Ребят надо было занять и лишить иллюзий. – Первая группа, возьмите с собой леди, – закончил я. – Она уверена, что знает все местные свалки!

Щеки Вланы опять вспыхнули. Я был не рад, что обидел ее. Да и вообще не понял, почему вдруг захотелось хамить? Но нахамил и пошел. Не оборачиваясь.

Мы разделились – я с Дейсом, Айимом и собачкой, а Влана с Гарманом, Ремьеном и Росом. За Влану я не боялся. Гарману в плане телоохранения можно было доверить кого угодно, он надежен, как старая добрая атомная война.

Двинулись быстро. Сайсен Айим – здоровенный парень. За полчаса он успел основательно перезарядиться и ломанулся, как кьют (местное вьючное животное). Я тоже не уступал ему ни в росте, ни в ширине шага. Дейс едва поспевал за нами. Он невысокий и довольно щуплый, но голова, по словам Келли, работает. Келли вообще неровно дышал к разного рода техническим умельцам и битым железом гениям. А я вот даже не помнил, как этого «гения» зовут. Непорядок.

Я шел, держа палец на кнопке поисковика, надеясь уловить «звонок» личного маячка бойца. Но, похоже, зря надеялся. И в затылке отчего-то свербело. Словно кто-то наблюдал за нами. Но наблюдателя мы бы давно засекли, так почему же...

Резко остановился. Огляделся. Ощущение, что за нами наблюдают, не пропало. Сообщил второй группе, чтобы смотрели в оба.

Через пять минут вызвал Гарман. Предложил сойтись. Это означало, что у ребят появились кое-какие мысли.

– А по связи?

Я слышал, как Гарман советуется с кем-то.

– Можно, – ответил он, наконец. – Только не озирайтесь и головы вверх не поднимайте. Влана считает, что наблюдают за нами с крыши. Выносных лифтов здесь нет, и бандюки бродят по крышам, как у себя дома. Тем более сейчас, когда административные здания не работают. Но говорить, она считает, можно. Я объяснил ей тип нашей связи – она такого не знает.

– Знают ли здесь «наш» тип связи, мы сейчас сами поймем, – констатировал я и, приказав второй группе постепенно расходиться с первой, вызвал вторую шлюпку. Велел зависнуть над крышей соседнего здания (этажей в двадцать, не больше), но в зону видимости с земли не входить. И кинуть мне картинку сверху.

Или бандиты с крыши уже разбежались. Или...

«Или» получилось. С эмки запросили навигацию со спутника. Погода была отличная, к тому же совсем стемнело. Шлюпка спустилась максимально низко, сигналы свели, и, хоть и в инфракрасном режиме, но картинку мы получили. Молодец таки оказалась Влана. На крыше они, гады, сидели. Видимо, сиганули туда прямо из канализации, на таких маленьких скейтах. Килограмм на... Сколько может поднять скейт на антиграве? Потому и собачка заметалась. Удирай они от нас по земле – хоть какой-то бы след остался.

Вот тебе и летающие кирпичи...

Бандюков на крыше томилось штук двенадцать. Но я мог и ошибиться, фигурки жались друг к другу – наверху холоднее, чем внизу. А еще фигурки показались мне щупловатыми.

Я быстро вышел через браслет в сеть и выяснил, что пятьдесят кило – уже большой предел для бытового скейта. Опаньки. Таки молодежная банда оказалась.

Атаковать живой силой смысла не имело. Если заложник у них – мы его тут же и потеряем. Оставалось – придавить полем.

Я сообщил Келли. Он стал поднимать эмку. Однако, дело это не такое простое, как кажется. Пока прогреют планетарные двигатели, пока изменят программу навигации – эмка не шлюпка, основная навигационная карта у нее стоит типа космос-космос, а здесь расстояние в пределах двадцать простых единиц, не магнитных. Тут – или карту менять, или на ручном. Кто там без Роса сможет на ручном? Тусекс-Пузо Ходячее?

Нам нужно было изображать деятельность, пока подойдет эмка, и я погнал парней обследовать ближайшую промоину в земле. Собачка поскуливала. Она тоже что-то подозревала, но говорить не умела.

В промоине ничего интересного не нашлось, а время все тянулось. Мы стали промоину раскапывать. Фигурки на крыше зашевелились. Бодро так зашевелились. И до меня дошло, что мы чисто по дурости роем там, где надо. Взялись рыть с усердием. Наши мелкие враги стали готовиться то ли удирать, то ли спасать свое сокровище.

Я объявил перерыв, чтобы их успокоить, как бы и вправду не удрали. К этому моменту усталость покинула даже Дейса. Ребята чувствовали кульминацию, пришлось напомнить, что надо изображать сонных и вялых, иначе наши «кошки на крыше» заподозрят обман.

Подростковые банды на Мах-ми вряд ли называли «кошками», как на Анхелле. Но надо же мне было этих мелких как-то называть?

А «кошки» нервничали. Жестикулировали, бегали по крыше.

Я связался с Гарманом и велел его группе отходить так, чтобы с крыши их больше не видели. И отослал шлюпку. Демонстративно. А Айиму и Дейсу приказал копать. Подростки – твари по своей сути наглые. Вдруг не побоятся напасть? Нас, в общем-то, всего трое. Собачка – одно название. Но я ее на всякий случай привязал, вбив колышек рядом с нашими вещами. Тяжелое оружие и часть амуниции ребята по моему приказу сняли и сложили в кучу. Только гэты мы бросили, чтобы были под рукой. Спецоновцы так обычно не делают. Если бы нам действительно хотелось тут что-нибудь раскопать, мы подняли бы на крыло десяток местных из соседних подвалов, а сами встали бы в оцепление. Но нам хотелось изобразить, какие мы тупые и самонадеянные. И мы изобразили.

Я уже думал не о том, как ловить местных «кошек», а о том, куда девать Влану, если придется кого-то допрашивать.

Через сколько минут над нами зависнет, наконец, Келли? Он просил минут двадцать-двадцать пять. Значит, нам, возможно, даже придется картинно «сдаться».

Я проинструктировал парней. Заодно спросил у Дейса, как его зовут. Оказалось, Эммануэл. Вот же наградили родители.

И тут «кошки» посыпались сверху. На своих маленьких скейтах, практически из темноты... Не совсем, конечно, из темноты, я намеренно поставил фонарь от раскопа дальше, чем было нужно.

Дейсу я велел изображать испуганного до комы, а лучше – убитого, и он тут же упал, нелепо всплеснув руками. (Он мог бы и смыться в суматохе, но нам нужно задержать банду, а не растягивать по городу.) В Айима выстрелили пару раз из огнестрельного, он лениво уклонился, перекатился и встал у меня за спиной. Уклонялся он по привычке. Огнестрельное оружие «держит» даже самый простой «доспех», и мы не боялись его совершенно.

Все складывалось как надо: за спиной – Сайсен Айим, которому в плане реакции я доверял, как себе, умница Дейс изображал, что он труп, типа задели из «сенсорного», которым махал по широкой дуге какой-то придурок (сенсорное может войти в резонанс с «доспехами», если угол чего-то там совпадет).

Можно начинать тянуть время и торговаться, пока не сядет Келли. Браслет на моей руке переведен в режим передатчика, и Келли сейчас все отлично слышит (даже кое-что видит).

Мне стало скучно. Теперь я понимал Дьюпа, который утомлялся обычно от простецкой нашей тактики, где все продуманно...

Ба! Все, да не все. Скосив глаза на браслет, я увидел, что в тыл к нам заходит группа Гармана. Вот пусть только влезет, умник, шею потом намылю! Я знал, что девушки способны уже одним своим присутствием толкать мужчин на идиотские поступки. Знал. Но в теории, так сказать. А теперь практика вместо того, чтобы сидеть и не рыпаться, дышала мне в спину. Ну, пусть только тявкнет эта практика, мало ей потом не покажется!

Пока суть да дело, я успел как следует рассмотреть своих «кошек». Пятеро пацанов и девчонка (значит, половина осталась сидеть на крыше). Одеты в хроностиле. Прошлое тысячелетие. И по виду, и по степени износа. Теперь понятно, почему у них так много огнестрельного оружия (несколько невостребованного сейчас) – дети играют во времена колонизации сектора. Этакие дикари каменных джунглей. (Я заметил всего два светочастотных и один сенсорный «бэк» (белковонаводящий), вроде того, что был у Вланы, но полегче – «аксо» или «D18». Светочастотные тоже были маломощные, доспехи такими не пробить. А у нас с Айимом – проверенные армейские гэты. У меня еще и импульсник в левой. У Айима в левой – плоский диск отражателя. Хорошая штука, если умеешь пользоваться. Подбросил, попал лучом на отражатель и выстрелил куда угодно, хоть себе за спину. Айим умел.

«Кошки» мало что понимали пока в происходящем. Подросткам почему-то казалось в темноте, да с крыши, что мы почти безоружны, протяни руку и бери. Ну, так мало ли что там, с крыши, покажется.

Высокий белобрысый парень с хвостиком волос над правым ухом, прихваченным старинной заколкой, видимо, главный в банде, перевернул ногой Дейса. Тот, умница, не подавал признаков жизни. Но доспех его в случае чего защитит.

Парень мрачно уставился на нас с Айимом. Трепаться ему не хотелось. Хотелось шлепнуть нас по-быстрому. Но при сложившемся раскладе это мы его могли шлепнуть. Останавливало только то, что на крыше заложник.

Я вспомнил, что Мах-ми – место окраинное, от новинок цивилизации удаленное, и поджарил ржавый остов валявшегося в пределах скудной видимости авто. Эффект был нормальный. Все сразу поняли, что у меня в руках. Если до этого иллюзии у подростков оставались, то теперь кино закончилось. И свет уже зажгли. Вроде как они на нас напали, но поймали их мы.

Я цокнул языком, давая знать Айиму за спиной, что все под контролем, и скоро играем дальше. Сзади уже почти вплотную подошла группа Гармана, а над крышей минут через пятнадцать зависнет эмка.

Бежать надо было «кошкам», а не играть в солдатики. Похоже на моем лице это отпечаталось крупными буквами. Какой-то пацан вздернул оружие, и я, жалея дурака, долбанул по железяке из импульсника (из гэта срезал бы вместе с рукой). Парню и так досталось. Как он заорал, наверное, на крыше услышали.

Зато сразу выяснилось, кто тут настоящий лидер. Девчонка, яркоглазая, с рыже-голубыми волосами, выхватила у блондина коммуникатор и вызверилась на меня.

– Ты, жирный придурок! Если дернешься, от твоего вонючего полиса кишки с крыши спустят! Ты понял?!

Я не смог сдержать улыбку. Почему жирный-то? Потому что доспехи под формой? Оказывается, полнит?

Айим, уловив и правильно истолковав вздрагивание начальственной спины, тоже фыркнул.

Я смотрел на девицу с удовольствием. Все в ней было уместно и гармонично – даже странные тряпки вместо нормальной одежды. Тонкие запястья и щиколотки, высокие скулы – явно чистокровная экзотианка. Фантастически красивое лицо, плотная матовая кожа, умело тонированные волосы. Будь она постарше, может, я бы даже испытал чего, но так – просто любовался. Паршивке едва ли исполнилось пятнадцать.

– Че ты лыбишься, поганый ублюдок!

Нет, ну как я мог не улыбаться, когда воздушное, тонкокостное существо с обликом фейри ругается, словно уборщик. Почему я хохотать не начал, вот вопрос.

«Кошечка» поднесла к губам коммуникатор:

– Эй вы, наверху, козла этого подведите, чтобы он увидел! На! Зырь! – она развернула ко мне дешевый передатчик, где на маленьком экране маячило что-то в форме.

– Только форму вижу, – сказал я нагло. – Пусть номер назовет.

Возникла заминка. То ли боец не хотел говорить, то ли не мог.

Я терпеливо ждал. Время работало исключительно на меня.

– Да он резину тянет! – истерически взвизгнул белобрысый парень.

Я пожал плечами – дело мол, ваше, что про меня думать.

Из коммуникатора неслись ругательства – на крыше тоже что-то происходило. Потом над ночным городом пролетел вопль, слышный и без средств связи.

– Ща тебе на опознание скинут руку или ногу! – сказал парень.

Еще бы десять минут.

Трудно договориться с подростками, это я уже знал по Лесу. Оставалось, пользуясь тем, что на крыше Хэд знает, что творится, на «раз-два-три» сделать из наших гостей заложников. По крайней мере, из двоих. Остальных перестреляем. Иначе... Я толкнул плечом Айима, чтобы приготовился.

– Девчонка – моя, – сказал я, почти не шевеля губами. – Твой – белобрысый. Остальных – к Хэду. На...

– Ах ты, маленькая мерзавка! – раздалось за моей спиной, и из темноты выросла Влана с маячившим сзади Гарманом. Рожа у него заранее побагровела. Но Влана плевала на субординацию. Она быстро двигалась к свету. Как ночная бабочка, подумалось вдруг мне.

– Тебя бы мать видела! Ты на кого похожа, Айка? Что за грязные тряпки? А руки? У тебя пятна на руках! Ты подхватила лихорадку? Ну-ка, покажи локти!

Влана уже вплотную пошла к девушке, дернула ее на себя. Парень попытался что-то сказать...

– А ты вообще молчи, – оборвала его моя девица на полуслове. – Отец в ополчении, а ты как отморозок по крышам! Вот я расскажу отцу-то! Сам ему объясняй, где ты его видел! Себе на руки посмотри!

Влана так и не дала мальчишке рта открыть. Одновременно она быстро-быстро осматривала руки этой «Айки».

Гарман беспомощно оглянулся на меня. Я чуть кивнул, успокойся, мол. Время так или иначе идет.

Похоже, «кошечка» оказалось одной из пропавших сестер Вланы, старшей. А где младшая? На крыше?

Сверху снова донесся вопль.

– Ты, малая, – встрял я в семейное разбирательство. – У тебя коммуникатор в руках. Посмотри, что там, на крыше, творится?

И тут запястье у меня запульсировало. Эмка. Готовность десять секунд.

– Все, – сказал я. – Можешь уже не смотреть.

Я бросил гэт через плечо, а импульсник сунул в кобуру на ремне. Толкнул спиной Айима, тот повернулся, поставил оружие на предохранитель. С учетом ситуации, дальше мы справлялись голыми руками. Гарману я на всякий случай показал два пальца, чтобы он охранял Влану. Хотя без доспехов ее не выпустили бы с корабля, но мало ли что, дама все-таки.

Крышу осветили прожекторы эмки, но детали снизу не просматривались. Экранчик же на браслете временно «захлебнулся» от перемены освещения. Зато я разглядел, что над крышей висят и обе наши шлюпки.

– Оружие в кучку собираем, пока не стало ОЧЕНЬ поздно, – сказал я пацанам. – И штуки ваши эти, – я кивнул на лежащий вверх колесиками скейт. – Не вздумайте. Падать будет больно, руки-ноги переломаете, а возиться с вами некому. Проще будет пристрелить.

Я видел, что меня не понимают. Щас эмка осветит нас. Пацаны бросятся врассыпную... Зевнул, снял с плеча гэт и в две секунды сделал из четырех скейтов четыре кучки оплавленного металла. На скейт белобрысого Гарман наступил ногой. Оставался еще один, Айкин... Дейс, зачем-то продолжавший красиво изображать труп, поднялся и сел на него. Белобрысый смотрел на «восстание мертвеца» с таким ужасом, что Дейс невольно показал ему все свои зубы.

– Не двигаться! – заорали сверху.

Нас залило мертвенно-голубым светом. Пацаны, как я и предполагал, бросились было бежать... Тут же окружность, контролируемая эмкой, вспухла по контуру раскаленным воздухом и испаряющейся землей. Собачка испуганно завыла, в лицо дохнуло жаром. Наши не церемонились. Хорошо, что я расстрелял скейты эти.

Из эмки выпрыгнул Келли.

– Что там наверху? – спросил я у него.

– Хреново наверху. Один это... успел уйти внутрь, через чердачный люк. А может, и двое ушли. И патрульный у них в заложниках.

– Мальчик ушел или девочка? – спросил я, покосившись на Влану, продолжающую трясти и шепотом отчитывать сестрицу.

– Да Хэд его знает.

– Наверху вторую девчонку нашли?

– Есть одна.

– Красивая?

– ?

– Красивая, говорю?

– Ну... Девчонка как девчонка.

– Лет сколько?

– Ну пятнадцать-шестнадцать... Может, чуть больше.

– Не та. Придется идти ловить вторую сестрицу. – Я проверил, не прогорел ли на гэте предохранитель и кивнул Айиму. – Пошли, Сай. Дейс – ты тоже. Келли, давай сам на крышу и медленно-медленно спускайся. Шумно и с твоей тщательностью. Тут дальше Гарман справится. Справишься, сержант? Оружие – под опись, щенков раздеть догола, в наручники и в шлюпку.

Обыскивать при незнании специфики местности я решил не рисковать.

Гарман с сомнением посмотрел на Айку.

– Доигралась? – громко спросила Влана. – Подождите, Бак, я с вами! – оглянулась на Гармана. – Сержант, тест на желтую лихорадку не забудете сделать?

«Вот так так», – подумал я, притормаживая и дожидаясь Влану. Подобной реакции я от леди не ожидал. Неужели она смогла так быстро раскусить Гармана? Он издеваться над девочкой никогда не станет, просто найдет в шлюпке запасную форму. Я поаплодировал Влане про себя, но, когда догнала, сказал резко:

– Только зарубите себе в любом удобном месте: если скажу «стоять» – вы будете расти в земле, как дерево. Ясно? А то пристрелю сразу, я – не Гарман.

– Ясно, господин капитан, – весело отозвалась Влана и посмотрела на меня так, что сердце мое сначала взметнулось под горло, а потом шлепнулось прямо в...

Я чуть не закашлялся, пришлось хмыкнуть, чтобы скрыть смущение:

– Не капитан. Сержант.

Влана приподняла брови. Оглянулась на Келли, который только что стоял передо мной, как стоят перед командиром. Я быстро пошел вперед, дабы пресечь идиотские вопросы.

Собачку не взяли. Побоялись, что залает. Она умильно смотрела нам вслед и махала хвостом.

На крышу вернуться подростки не смогут – там сидят наши. Щас Келли медленно пойдет вниз, обыскивая на своем пути каждый сантиметр. Пойдет долго и шумно, как я ему приказал. Наша задача – тихо ждать. И мы ждали, пока Келли спугнет девочку, и станет ясно, где она.

Запульсировал браслет, болью отозвалось то место в плече, откуда я вырезал маячок – вызывал Мерис.

– Ты чем там занят, «сержант»? – спросил он весело.

– Бандитов ловлю.

– Бросай своих бандитов. Дело есть.

– Не могу, – я подавил зевок. – Не поймаю – никто не поймает.

– Дались они тебе. Долбани сверху.

– У них заложник.

– Пусть Келли ловит.

– Келли на крыше. Пока спущу – полчаса пройдет.

– Тебе что, командование передать некому?

– А ты что, уже шлюпку за мной послал?

– А то.

Эпите а мэте. Я посмотрел на Дейса, на Айима... Ребята много чего могли, кроме командовать.

– Тебе штатский подойдет?

– Одурел? Откуда у тебя штатский?

– Пилот местный, вместе кошек по чердакам собираем.

– Вообще – дело твое. В боевой обстановке – чего не бывает, – удивился моей лояльности Мерис. – Доверяешь – передавай, наши висят уже над тобой. Только не видят.

– В подъезде стою, выхожу.

Я переключил коммуникатор, вызвал Келли и как мог свирепо посмотрел на Влану.

– Так, боец-птица, меня начальство вызывает. Командование на время поимки этой девицы принимаете вы. Дейс, Айим? Слушаться – как меня! Келли, ты слышал? Сай, сними браслет.

Я вручил браслет Сайсена Влане.

– Келли, связь через браслет Айима. Отбой.

На улице ребята уже погрузили пленных. Можно бы перепоручить охрану Вланы Гарману, но пусть он лучше опекает эту Айку. С его-то страстью всех опекать, он с ней как-нибудь управится.

Забираясь в шлюпку, я снова почувствовал вызов.

– Поди, бандита какого-нибудь командовать оставил? – ехидненько спросил Мерис.

– Я же сказал – пилота.

– Ну-ну...

– Ты меня куда?

– На орбиту и в прыжке – на Аннхелл. У меня для тебя подарочек.

– И все?

– Еще морду вымой.

Ничего себе подарочек. До Аннхелла с одного прокола не доберешься, конфигурация магнитных полей не та. Только двойной прыжок. Как раз и похудею килограмма на два, а то уже девчонкам не нравлюсь.

«Подарочком» Мерис мог назвать все что угодно, и я начал приводить в порядок амуницию. Неизвестно в какое пекло придется лезть за этим «подарочком». Однако, выражение «вымой морду» означало, что надо быть при параде.

Я вертел услышанное и так, и эдак, но понять, зачем меня вызывает генерал, не мог. Обидно, но сегодня все больше меня знали: и Влана, и мой шеф.

Когда вломился, как привык – один, без сопровождения, Мерис оглядел меня с каким-то уж больно оценивающим прищуром. Будто собирался купить на мясо.

Я ухнул в массажное кресло – каждая мышца после двойного прокола мешала соседке – и утопил в оживших подлокотниках плечи.

Смотрел на генерала и никак не мог понять: куда такая спешка? Ничего в кабинете у Мериса не горело, никого лишнего там не наблюдалось.

– Зачем вырвал-то из живого? – спросил я, с наслаждением отдавая тело креслу.

Вообще приятно, когда хоть кто-то рядом с тобой для разнообразия головой думает. Мог ведь и табуретку поставить.

Мерис разглядывал меня и молчал. Выпить не предлагал, хотя раньше бывало, что предлагал мне, а пил сам. Значит, ничего на его нервы в данный момент не давило. Я стал медленно заводиться. Дел и без его фокусов невпроворот.

– Это что, тест на толерантность начальству или тупой подчиненный чего-то недопонял? – спросил я «вполсилы», только готовясь в очередной раз поцапаться с ним. – У меня там, между прочим, Хэд знает, что творится. Я бы этих щенков недоделанных топил всех перед войной. Чтобы потом не ловить по канализациям и крышам!

– Опять у тебя с подрастающим поколением проблемы? – усмехнулся Мерис. – А зачем ты их щадишь? Повесил бы сотни три показательно.

– Недостаточно озверел еще, чтобы детей вешать.

– Ну, гоняйся тогда, у тебя же, вроде, получается? – хмыкнул Мерис и встал. – На, погляди, какую мы тебе биографию подобрали. Ветеран эскгамской войны! Герой! А чистенькая какая – не подкопаешься. Последние двадцать лет жил на недавно колонизированной Луне Бхайма. На подходах к Гране... Ну, ты слышал, поди? Ни Луны, ни Бхайма, ни документика. Предполагается, что уцелел ты чудом, вылетев в это время к родственникам на Грану.

– Там же оцепление?

– Так ты пилот с о-го-го каким стажем. Почти бог.

– Погоди, Эскгам... Так это... лет мне должно быть сколько?

– А кого волнует, сколько курсов реомоложения ты прошел? Главное, что теперь я спокойно могу вернуть тебя на твое же место. Келли еще не достал со своими понятиями о субординации?

– Достал, – вздохнул я. – Как только не убеждал его, что теперь я ему должен подчиняться, а не он мне... Что он за человек?

– Он? – удивился Мерис. – А ты сам на его месте смог бы из-под такого как ты вылезти?

– А что во мне ТАКОГО? – я опять начал злиться. Умел же генерал поддеть. Нашел, понимаешь, виноватого! Словно бы это я всячески ломал Келли.

– Ты, «сержант», в зеркало давно на себя смотрел?

– У тебя тут все равно нету, – съязвил я.

Неожиданно Мерис резко изменил тон:

– А ну встать смирно! Ты почему сидишь, мерзавец, когда старший по званию перед тобой стоит?!

Признаюсь, я не то что не встал, а, пожалуй, еще сильнее откинулся в кресле. Так удобнее было видеть всего генерала целиком. Чего он взбесился-то вдруг? Или опять развод пошел? То, что нужно действительно встать, мне даже в голову не пришло. Устал я. И вообще, пусть на ординарца своего орет, затем я что ли к нему Хэд знает откуда за два часа...

Мерис какое-то время пытался «поднять» меня из кресла взглядом, а потом вдруг расхохотался.

– Видел бы ты себя, Агжей, или, как там тебя сейчас по бумагам, Гордон?

– А чего я в себе не видел? Да ты садись уже, а то я, правда, что-нибудь подумаю.

– Да...

Генерал пинком выгнал из угла стол, достал «Пот дракона»... Любил же он эту гадость. Следом вынул из бара какой-то сок. Какой – меня не волновало, хотелось чего-то холодного. Я придвинулся вместе с креслом к столу и налил.

– Хоть на кулак-то свой посмотри? – фыркнул, следивший за мной глазами Мерис. – Кувалду в детстве видел?

Я поглядел на пальцы и сжал их. Кулак как кулак, орех любой могу раздавить.

– Вот-вот. И весь ты такой стал. Заматерел ты, Агжей. Не подчиняться тебе – проще застрелиться. Чего ты от Келли-то захотел? Ты ж одним видом своим...

– И что мне теперь делать? – искренне огорчился я.

– Как что? Верну тебя на место. А его – не в звании же понижать, подберу что-нибудь.

Мне до боли жалко было расставаться с Келли, но возразить я не мог. Келли нужно расти, не век же ему ходить в моих сержантах, тем более – он в два раза старше меня.

– Кого ты там ловил сегодня? – Мерис выпил, достал свою вонючую сигарету, закурил и тоже откинулся в кресле.

– Ты не поверишь, какая история вышла, – начал я лениво и издалека. На душе было не очень-то весело, почему бы не постебаться? – Женщину-пилота когда-нибудь видел?

Мерис покачал головой, и дым покачался тоже.

– А я вот нашел одну. На астероиде, куда ты меня загнал.

– А... так это из-за нее ты раньше оговоренного? Страшная вещь – бабы. Надеюсь, фаза любви уже миновала?

– Какой любви? – удивился я почти искренне. – Просто помог человеку. Я и не понял сначала, что она – женщина. Пилот – и вдруг – женщина. До сих пор странно.

– В плане – помог? – перебил Мерис.

– Она сестренок двух потеряла. Вот мы и ловили их, когда ты меня на крыло поднял. По крышам. Чудная женщина. Не видел таких раньше. Воля – мужская, голос командный и тот есть. Умная. И – пилот не самый плохой. Хоть и видно, что самоучка.

– Так-таки неплохой? – все еще лениво поддакнул Мерис, но в голосе уже проскользнули привычные металлические нотки. – Зовут как?

– Говорит, что Влана. Я личную карточку так и не успел посмотреть. А других документов у нее нет.

– Документов нет?

Все, передо мной был уже привычный Мерис – собранный, сжатый в пружину. Что его насторожило?

– Влана, говоришь? Влана... – забормотал он и полез в картотеку.

Я не глядел из вежливости. Отвернулся и стал высматривать в баре, а потом в буфете, подходящую для меня выпивку. Однако там батареей стояли крепкие напитки. Градусов от 70-ти. Пришлось налить воды.

– Вла-на... – пробормотал Мерис. Потом со щелчком закрыл каталог.

Я повернулся.

– Ну-ка, покажи мне эту свою Влану, – попросил он.

– Да, пожалуйста.

И я вызвал по связи не Келли, как было бы разумно, а ее. И банально приказал доложить обстановку.

На руке у девушки красовалась свежая повязка, но небольшецких таких размеров. А так – все ничего. Обе девицы в карцере, заложник – живой и здоровый.

Генерала Влана не видела, он стоял сбоку. Мерис смотрел на экран, чесал щетину на подбородке. Он был из тех, кто мог бриться по два раза в день, толк тот же. Я знал, что время от времени генерал выводит свои дикоросы на пару месяцев, но потом они снова берут свое. Видно дела давненько не позволяли замполичу обстоятельнее заняться мордой.

– Похожа, – сказал он, когда я отключил связь.

– На кого?

– Ты не поверишь! – вернул генерал мой пассаж, падая в кресло. – Был у нас такой очень интересный случай... Году, скажем...

– Убью, – сказал я тихо. – Будешь издеваться – убью.

Мерис захохотал.

– Эх, Агжей, легко дразнить того, кто ведется. Ладно, слушай так. Замом по личному составу я не вчера стал. И о многих не очень приличных историях наслышан не в меру. Так вот, знал я, что один наш штатный генерал, на хорошем счету и все такое, регулярно оформляет денежные переводы на Мах-ми. Но ни родственников у него там, ни друзей. Заинтересовался я, конечно. Времена тогда были спокойные, просто вызвал его и спросил напрямик. Он и ответил, что там у него внебрачная дочь. А лет пять-шесть назад генерал этот скоропостижно... и так далее. Значит, семья его осталась без поддержки. Но девочка здорово на отца похожа. Да и документы... Видимо, хотел он ее официально оформить, но не успел. А службы все равно по привычке глаза закрывали, генерал ведь.

– А ты уверен, что это она?

– Да справочки-то я в два дня наведу. Но и так – больно похожа. Хороший был мужик, волевой, на голову здоровый. Слушай, «сержант», а возьми ты ее замом по личному составу? Выправим ей документы...

– Ты что, офонарел, генерал? Ну, то, что дама – ладно, я притерплюсь. Но куда я ее возьму? Мне зам по личному составу не положен.

– А мы тебе дополнительно две бригады подольем. Ты же у нас теперь герой. А Келли переведешь замом по техчасти. Он потянет. Это же он у тебя на вооружение Хэд знает что берет? Не вскидывайся, я знаю, что по делу все. И будет тебе кратковременное счастье.

– Почему – кратковременное?

– Потому что я тебя не для этого столько растил. Скоро выше пойдешь.

– Я и так, похоже, выше пойду. С Мах-ми же выведешь? Что мне там с такой кучей народа делать? А куда?

– На Аннхелл.

– Да меня там каждая собака знает! Ты что – революцию решил устроить?

– А вот и хорошо, что знает, – Мерис не стал отвечать на мою вторую реплику.

Я только башкой помотал, вот ведь интриган.

Тем временем генерал встал, давая мне понять, что визит пора заканчивать. Я тоже поднялся и приготовился откланяться. Однако он вдруг развернулся на 180 градусов, подошел к сейфу, достал из него нечто, упакованное в стандартный пакет для официальных приказов, из тех, что посылают не на кристаллах, а на тонких пластиковых листах, когда обстановка требует, чтобы они сгорали по дороге, взвесил добытое в руках.

– Совсем забыл, для чего и звал тебя, собственно, – сказал он, разрывая пакет и вытаскивая старинную толстую тетрадь в черной обложке. – Вчера нашли. Хорошо он ее спрятал...– Мерис протянул тетрадь мне. – Это наследство твое. От лендслера. Дневник его или что-то в этом роде. Я пролистал для порядка – бомбы там нет, просто личные записи.

– А почему мне? – растерянно спросил я, принимая тетрадь так осторожно, словно была она из «венериного волоса», редкого минерала, чьи кристаллы как дым.

– Написано было на пакете, что он просит передать тебе. Выходит, «сержант», ближе тебя у него никого и...

Я смотрел на тетрадь и боялся открыть. То ли не хотел при Мерисе, то ли опасался, что она сейчас испарится в моих руках, исчезнет. Чтобы не мучиться, я просто сунул ее за пазуху.

– Бумаги пришлю через день-два, – сказал мне напоследок Мерис. По назначениям и всему прочему. – Он помедлил. – Да, вот еще возьми, – генерал извлек из стенного шкафа сверток. – Это йилан. Вроде как чай такой. Немного горчит, но некоторым нравится. Ты же у нас любитель чая?

Когда я вернулся на эмку, то застал в капитанской натуральное столпотворение, хотя дело вообще-то шло к рассвету.

Нужно сказать, что в нашей капитанской обитал сроду не капитан. Мы сделали из нее, как из самого большого помещения на корабле, общий зал, а что я, что Келли жили в обычных каютах, просто изъяв койку предполагаемого партнера.

Сейчас бывшая капитанская была завалена ящиками с маркировкой госрезерва, а на двух больших столах бойцы расставляли коробки с консервированным соком и местными напитками.

Парни мои не то чтобы праздновали, но радость лезла изо всех щелей. Смех, какие-то глупые интонации... Ага, и Влана в центре всего. У меня от сердца отлегло. Мне казалось, что я вернусь, а она уже забрала девчонок и улетела по своим делам. Потому-то я и вломился, даже не переодеваясь, хотя больше всего мне хотелось сменить белье и принять душ.

– Ну, – сказал я, более-менее весело, когда переступил порог, и меня заметили. – Какие у вас хорошие новости?

– Склад продовольственный обнаружили, – доложил вынырнувший из-за улыбающейся Вланы Гарман. Улыбка ей шла. – Прямо там, где вы копали. Гигантский складище, довоенный еще, резервный. Чего там только нет. Пацаны его подрыли маленько, но аккуратно таскали, не загадили.

– Давайте к столу, капитан, – поддержал Гармана Келли, улыбаясь от уха до уха. У нас тут такой... это... чай сейчас будет.

– Нет уж, – усмехнулся я. – У меня свой есть.

Я достал из-за пазухи пакет, развернул его... Упаковка была иссиня черной с серебром.

– Ух ты, – сказала Влана. – Йилан. Мама очень любила его, но он такой дорогой. А сейчас, наверное, особенно. Он же растет не в нашей части системы... – девушка взяла у меня вакуумную упаковку, открыла и с удовольствием вдохнула терпкий насыщенный аромат. – Это не просто чай, «капитан», – она подняла глаза и улыбнулась. – Это отличный нервный стимулятор. А у вас такие круги под глазами. Вас что там – били?

Я фыркнул. Подумаешь – круги. За четыре часа – четыре прокола. И стою, между прочим, на своих ногах, не падаю.

– Сейчас я заварю, я умею. Да вы садитесь!

Я рухнул в заботливо подвинутое кем-то кресло. Влана хлопотала у стола, и во всем моем теле разливалось какое-то странное блаженство.

Такого же не бывает? Так случается только в плохих романах. В жизни моя девочка уже давно должна бы раствориться Хэд знает где, а дневник Дьюпа... Я нащупал локтем спрятанную за пазухой тетрадь.

Нет, все мое при мне.

Влана подала чай, что-то щебеча про вкус и про то, что к нему нужно привыкнуть. Я глотнул и понял, что это оно! Та горькая дрянь, которую пил на Орисе Дьюп.

– Горько? – спросила Влана.

Келли тоже отхлебнул, и глаза у него полезли на лоб. Но мне уже йилан не казался горьким. Я смеялся над Келли и был счастлив.

                                                                Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                               Абэсверт, Аннхелл

Тетрадь я сумел открыть только за два часа до подъема, кое-как умостив в постели избитое перегрузками тело. По коридору прошелестели шаги дежурного – дверь в каюту я не закрыл, и мне хорошо было слышно, как дышит спящий корабль.

Обложка оказалась крепкой и совершенно без царапин. Дьюп вообще отличался аккуратностью, особенно в разговорах и с оружием. Но я сроду не видел, чтобы он что-то писал, пока мы были вместе. Если только по ночам? Спал я тогда, что называется, без задних ног. Даже сирену мог проспать. Сейчас просыпаюсь от любого случайного звука. Нервы не те.

«Анджей спит...»

Я вздрогнул.

«Так только щенок может спать, предварительно нагадивший во все доступные ему туфли, оборвавший занавески на кухне и сделавший посреди прихожей лужу больше самого себя.

Надо иметь очень незамутненное понятие о совести, чтобы вот так раскидать во сне руки и ноги. И это после всего, что он натворил сегодня. Я думал, корабельный реактор не выдержит разницы температур, что он ухитрился ему задать. Как только меня угораздило зайти проверить. И как ему могло прийти в голову, что он вообще имеет право вмешиваться в управление реактором?

Спит. Какой идиот придумал ставить к реактору первогодков?

Хорошо хоть я не ударил его сегодня, оба бы не спали. На такого, как Анджей, трудно злиться, он делает все от души. Да и мне порой легче убить, чем ударить. Хотя ему сегодня больше пригодилась бы порка. Дисциплинарное взыскание в таком возрасте как раз пока без надобности: молочная совесть уже отвалилась, коренная еще даже не режется. Ты, Анджей, думаешь, испугался того, ЧТО сделал? Ты испугался того, что узнают.

Попросил техников проверить замедлители по-тихому. Если прогорели...»

Я помнил тот случай. Правда, помнил смутно и ненадежно, как дети помнят всякие неприятные вещи – похороны близких или ссоры родителей. Помнят, не понимая и не принимая до конца. Оказывается, дело было даже хуже, чем я предполагал. Хорошо, что первым пришел Дьюп, а потом уже сменщик. И я вряд ли обиделся бы, если бы он меня тогда ударил. Или я сам себя еще так мало знаю?

«...Спит. У меня мог расти такой же сын, ну, может, чуть постарше. Или, пойди я другим путем, имелись бы уже праправнуки. Но не срослось.

Мне 154 года. Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, Анджей, люди так долго не жили.

Теперь я застрял годах на сорока пяти, да и то лишь потому, что взялся за себя слишком поздно. Хотя мне уже, честно говоря, и жить-то не очень хочется. Когда заразился «синькой», мучился, очередной раз приходя в сознание, что все еще не там. Но организм выдержал. Ему плевать – хочу я или нет.

Или я чего-то не успел в этой жизни? Чего? Щенка вот этого воспитать? Это мне божья кара за то, что не завел своих, сторонился в академии курсантов, не брал в пару малолеток. Боги нашли-таки.

Нужно хоть ему успеть рассказать, может, пригодится. Если все будут начинать службу с попытки взорвать корабль... Хотя я и сам начинал не лучше.

Спи, Анджей, я попробую рассказать тебе кое-что, на случай, если сдохну и не успею показать. Раз уж эта проклятая бессонница... «

Я закрыл глаза. Мне было и больно, и тепло одновременно.

«Скоро начнется война, мальчик. Я знаю, я пережил их три. В меня и в тебя будут стрелять. И стрелять так долго, что скоро тебе станет больно от одного сознания, что в тебя стреляют. Осознание иногда больнее, чем раны.

Ладно. Давай попроще и по порядку. Если ты это читаешь, значит меня, скорее всего, нет. И это хорошо. По-моему, глупо листать при живом хозяине его записи.

Детство мое тебе без надобности.

А вот в Академии мы учились в одной. Ее и раньше так называли – Академия. Только тогда это было официальное название, а сейчас, вроде как кличка. Но, по сути, в ней ничего не изменилось, и даже портреты на стенах все те же.

Я, правда, поступил туда поздно. Мне уже сравнялось двадцать пять. Это чуть больше, чем ваши двадцать пять, потому что тогда не существовало понятия стандартного года, и на каждой планете считали по-своему. Я закончил историко-философский факультет на Диомеде (не удивляйся, тогда Империя почти ничего не делила с Экзотикой), какое-то небольшое время преподавал, писал диссертацию. Я – диссертацию. Смешно.

А потом вселенная медленно, но верно покатилась к войне. И я понял, что не смогу тихо сидеть и читать никому не нужные лекции.

Я был молод и глуп. Ты хотя бы попал в эту мясорубку в том возрасте, когда от человека не ждут взрослых решений. Я же отдал себя Беспамятным сам».

Я вспомнил. Мне об этом же говорил отец. Что любая военная служба – безумие. Потому что кровь притягивает кровь. И вырваться из этого кровавого окружения я уже никогда не смогу.

И что вокруг людей – не ангелы. Вокруг них те, кто потребляет энергию их трудов и мыслей. И потому вокруг военных – кровопийцы.

Я тогда посчитал это истерикой человека, обросшего навозом, детьми, поросятами...

Прикрыл глаза и начал вспоминать отца, маму, братишку Брена. Интересно, к ним уже пришло известие о моей «смерти»? Мама, наверное, плачет.

Мне впервые за все эти годы очень захотелось увидеть их всех. Мама постарела, наверное. Процесс реомоложения – дорогая штука, а у отца приоритеты – удобрения да семена.

Я стал вспоминать свою жизнь на ферме и уснул. Прости меня, Дьюп, я не спал толком двое суток.

Утром следующего дня мы начали готовиться к передислокации на Аннхелл.

Сестриц Вланы я решил взять с собой. Девушке хотелось их куда-то пристроить, а, учитывая темперамент обеих, это было непросто. В конце концов решили сдать сестренок в какой-нибудь интернат непосредственно на Аннхелле.

Младшая, кстати, оказалось еще хлеще старшей. Золотоволосая, с огромными зелеными глазами и надписью через всю физиономию: «Не тронь меня, я кусаюсь». И ведь действительно кусалась. Влану она убедила в этом, когда ее ловили, Гармана – буквально вчера. Не знаю, он-то чего от мелкой хотел?

Я на полном серьезе предложил сдать юных леди не в интернат, а в колонию, после чего они немного присмирели. Хотя, намордники все-таки не помешали бы.

С остальными подростками разобрались проще. Я приказал ребятам построить помост на центральной площади и согнать остатки городского населения, которое в последние сутки, видя, что стало тише, повылазило из своих подвалов. Причем площадь мы обустроили, как для показательной казни.

А потом щенков выставили на помост и... по одному сдали на руки родственникам. Надеюсь, в городе надолго запомнят эту странную историю.

По логике военного времени, щенков надо было расстрелять, по уставу – отпустить: ни одному из них не исполнилось даже семнадцати, когда наступает ответственность за преднамеренное убийство.

Я редко поступаю по уставу...

Влану, с моей «легкой» руки, бойцы уже называли за глаза Птицей.

С самого утра она носилась туда-сюда как угорелая. Я дал девушке ознакомиться с должностной инструкцией, и, в общем-то, до подписания приказа она могла бы читать ее еще день-два по слогам. Но Влана решила иначе.

Я не возражал. Тем более что доукомплектация – дело именно зама по личному составу. А нам предстояло завербовать полдюжины ребят на Мах-ми (я посчитал, что это безопаснее сделать здесь, чем на Аннхелле).

Мы объявили о своем желании по специальной городской связи (в расчете на местную полицию). И по остаткам обычной связи – тоже. Объявили утром, а после обеда выяснилось, что выбирать уже есть из кого.

Влана рвалась в бой. Я забрал Келли и предупредил ее, что утверждать каждого кандидата буду лично.

Она послала за мной дежурного меньше, чем через час. Предложила взять восемь вместо шести, что меня сразу насторожило. Одна физиомордия, к тому же, показалась мне знакомой. Где-то я видел этого парня, но вспомнить где – не мог.

Прошелся раз-другой вдоль шеренги добровольцев, думая: ну где? Остановился напротив другого кандидата, спросил кто он и откуда. Сам думал. Парнишка белобрысый, высокоскулый, будь он помоложе... Вот оно. Новобранец похож на отморозка с крыши, с экзотианской заколкой в волосах. Мило. Ну и кто это у нас? Брат?

Интересно, Влана мне его нарочно подсунула? Восемь вместо шести... Может, не одна подстава, а две? Прошелся, вглядываясь в лица, еще раз. По сжатым, побелевшим губам крайнего новобранца понял – пройдусь в третий, случится что-нибудь интересное.

Влана смотрела на меня спокойно. Уж у нее-то обморока не ожидалось при любом раскладе.

– Шесть, – сказал я. – Мне пальцем ткнуть, или так понятно?

– Они справятся, капитан, – сказала Влана, не теряя выражения лица. – Оба.

Я мотнул головой, предлагая ей отойти. Хотел поинтересоваться, давно ли условия в спецоне причислили к санаторным, но сдержался. Просто спросил:

– Ну ладно, крайний, по твоему мнению, справится. А белобрысого возьмем для тренировки нервов?

– А ему что теперь, пойти повеситься, раз у него такой брат?

– А зачем вешаться, если дешевле утопиться?

Обменявшись любезностями, мы стояли и созерцали друг друга.

– Я бы не стала на вашем месте доверять первому впечатлению, – неожиданно твердо сказала Влана. – Вы, капитан, даже местности толком не знаете. А я с детства знакома с каждым из здесь стоящих.

– Ну что ж, – сказал я с улыбкой питона, который, что бы там кролик себе ни думал, ужинать сегодня все равно будет. – Первая же неделя – и все станет ясно. – (Щас я к ним какую-нибудь свинью из сержантов поставлю, и дело с концом.) – А отправка с Аннхелла – за ваш счет, – я посмотрел на грустное подобие шеренги... – Документы на всех – ко мне в каюту!

– Ты бы убрал от новобранцев Тича, – вместо приветствия сказал мне на следующее утро Келли.

Теоретически мы были готовы стартовать еще вчера вечером. Однако порядок требовал кучи формальностей, так что отлет планировали на завтра. Я как раз перепроверял накладные на провиант, по сути ворованный с отрытого нами склада, но на всякий случай оформленный как полагается. Может потом кому-то что-то и компенсируют... После войны.

– Я бы убрал, – равнодушно пожал я плечами, заодно разминая их. Обман мне дался легко: устал от свалившейся в эти дни писанины и выдавал сейчас эту усталость за безразличие. – А кто возьмет?

– Я и возьму.

Теми же плечами я изобразил «Ну бери». А сам подумал: «Неужели Влана? А если нет, то где же там собачка порылась?».

Нужно бы зайти посмотреть, чем молодняк занимается, да еще и во главе с Келли...

Я и зашел после обеда.

Сборы новобранцев не касались, а после обеда у них проводят обычно что-нибудь групповое: тактику, например.

Нет, не тактика. Однако ребята крепко увлечены процессом.

Я вошел тихо, дежурному показав, что орать о моем появлении не надо. Келли чуть кивнул и тут же отвернулся. Больше ни одна голова в мою сторону не дернулась. Почувствовать, что кто-то вошел – это у наших приходит не сразу. А вот экзотианцы, говорят, наделены сим даром от рождения. А может, их воспитывают иначе?

– ...а на подлете делает вот так: дзиньк! – и все. Словно струна оборвалась. И никакие доспехи не спасут. Избирательность и точность попадания – исключительные. Эту модель террористы очень любят. У госслужб есть возможность использовать бионаведение. Им прицельная точность не так важна, да и «дзыньк» не нравится. А вот, – усердное сопение, – более мощная штука...

Говорил мой «крестник», тот, что медленно бледнел в строю. Вся группка во главе с Келли заинтересованно толпилась вокруг стола, а «крестник» вытаскивал из коробки разные миниатюрные убойные железяки, поворачивал так и этак, пускал по кругу.

В основном на столе лежали ракеты. Их – куча разных модификаций, а суть одна – длиной не больше мизинца и поражают прицельно. Характеристики их взаимодействия с электромагнитными доспехами настолько разнообразны, что вполне можно, имея грамотного техника, наводящего на земле и связь со спутником, даже президента вычленить в толпе и завалить. И охране мало не покажется.

– А эта, когда летит, шуршит словно. Вот в учебнике пишут, что не слышно, а мы запускали такие. Шуршит. В основе заряда – создание так называемой «стоячей волны». Электромагнитные колебания входят в резонанс с колебаниями клеток тела, и человек в доли секунды буквально разлетается в пыль такую кровавую. Я по видео смотрел.

«Крестник» преобразился совершенно: бровки домиком, водянистые глаза горят энтузиазмом. Видно, он мог копаться в этих своих «шуршащих» штуках сутками. Вот чем он Келли зацепил. Келли и сам большой любитель всякого железа.

«Ну-ну, шуршит, значит?» – я, подмигнув часовому, тихо вышел. Не до меня тут было. Да и побоялся я, честно говоря, что если кашляну, белогубый этот в обморок все-таки упадет. Пусть попривыкнет сначала. Успеем еще познакомиться.

Впрочем, совсем незамеченным я уйти не смог. Уже делая шаг назад, встретился глазами со вторым своим «крестником», белобрысым. Он почувствовал-таки мой заинтересованный взгляд.

Я приложил палец к губам, молчи мол. Кто знает, может, Влана права, и толк будет из обоих?

Подумал про нее и как сглазил – Влана тут же вывернула из-за угла. Шла она быстро, а в круп ей дышал и что-то бубнил на ходу Еле Цагель, наш повар-интендант. Если кто-то и пострадал от появления на корабле женщины, так это он. До Вланы мы просто ели, что дадут, разделяя продукты на съедобные и условно съедобные. Все остальное считалось делом техники поедания. Особенно если речь шла о концентратах и сублимированных продуктах. Их, с чем не смешивай – гадость, она гадость и есть, пусть и идеально сбалансированная по составу. Когда затянувшиеся боевые действия вынуждали меня несколько суток питаться только концентратами, я вообще надолго терял вкус к еде, ведь корабельная кухня не очень-то будила память о маминых пирогах. И Влана начала борьбу с Цагелем чуть ли не раньше, чем я объявил ей о назначении.

Так как накладные на консервы я уже подписал, трагедия разыгралась, видимо, вокруг тех продуктов, что идут свежими или заморозкой.

Цагель, увидев меня, воздел волосатые длани и возроптал громче. Думаешь, я стал его слушать? Я захохотал и сбежал в другой коридор. С Цагеля давно пора снять жирную шкурку и начинить артишоками. У меня просто руки не доходили. Зато теперь есть кому заниматься дегустацией его стряпни. Причем дегустатор повару попался суровый. Как мне рассказали, Цагель уже попробовал повысить на Влану голос. Результат налицо.

Что меня поражало, так это умение девушки в два счета поставить на место любого моего бойца. Было в этом что-то неправильное, словно бы парни подыгрывали ей. Но, как выяснилось позже, виновата в таком раскладе карт оказалась природа.

В общем, последний день перед отлетом прошел, и, что называется, Хэд с ним. Дневник мне ни в эту ночь, ни в две последующие почитать не срослось. Валился и засыпал.

На Аннхелле нас ждал парад по случаю Дня Изменения. Пришлось топать с корабля на бал.

«Со строевой в спецоне – не ахти», – думал я, глядя на своих бандитов, усиленно изображающих солдат. Торжественность происходящего их никак не вставляла. На лицах посторонние улыбочки, руки то и дело лезут к карманам... Тем более ребят, помнящих, что такое парад, я сюда как раз и не взял. Они у меня в воздухе болтались: Келли – на орбите, Рос, лучший из моих пилотов, – вообще висел где-то над головой. У Мериса имелись в окрестностях свои спецы, но мои мне милее. Особенно учитывая наличие на площади самого Мериса, нового лендслера, которого назначили, наконец, спустя почти год, уж не знаю, к счастью или к несчастью, и приличного правительственного стада, которое мычало и блеяло на возвышении. Стреляй – не хочу.

Я бы такое мероприятие куполом накрыл. Но нельзя. День Изменения – это праздник колонизации сектора. Сегодня Хэд знает, сколько всего планируют спускать с неба.

Мы стояли с левого края. Позади – слоеный пирог: трибуна, армейские при параде, полицейские части. Впереди, отгороженная какими-то условными ленточками, бурлила толпа – по-экзотиански пестрая и шумная, совсем не похожая на толпу военного времени. На Аннхелле не велось боевых действий – сплошь заговоры да теракты. Все, что происходило сейчас на других планетах сектора, казалось здесь нереальным и преувеличенным. Вот и мои уставшие от войны ребята смотрелись неотесанной деревенщиной рядом с парадными частями армии Аннхелла. Но армейские моих не задирали. Разве что глубоко в душе, без права отправки мыслей в мозг.

Спецоновцы заранее маялись. Они знали, что стоять нам на этой площади минимум четыре часа, а то и все шесть. Новобранцы, правда, пока еще не устали. Головами вертели, этим – хоть какие-то новые впечатления. Я прошелся взглядом по их радостным лицам, но споткнулся об угрюмую рожу Джоба Обезьяны. Выглядел тот, хоть пиши картину «Растяжение святого Януса». Там страшный и унылый мужик висит над пропастью, а вокруг летают какие-то мерзкие птицы. Я подмигнул Обезьяне: не унывай, мол, где наша не пропадала.

До начала праздника оставались считанные минуты. Я поискал глазами Мериса – не нашел, далековато. Заиграла музыка, и люди на площади задвигались, высматривая, откуда появятся ведущие праздника. Я полагал, что их спустят сверху – так оно и вышло. Над нами повисла приличных размеров гравитационная платформа (бешеные деньги плавали по воздуху). Сажать этакую махину на гравидвигателях, разумеется, было нельзя, людская толпа бурлила слишком близко. Стали опускать, медленно гася гравитацию и подключая маленькие «моторы-вертушки», позволяющие платформе планировать.

Разноцветные моторчики работали бесшумно... первые минуты. А потом я вдруг уловил странный шелест, инстинктивно качнулся назад и...прямо перед моим лицом мир взорвался красными брызгами.

Дальше несколько сцен спрессовались для меня в одну.

Я слышал, как «в ухо» мне докладывает Келли, и что-то отвечал ему. Видел, как падает-таки от вида и запаха облепившей меня с ног до головы кровавой каши мой белогубый новобранец. Видел, словно бы другим, дальним зрением, как с обоих флангов начали разворачивать полицейское оцепление и оттеснять толпу, образуя между парадными частями армии и штатскими свободный пятиметровый коридор. Слышал, тоже каким-то другим, не занятым Келли слухом, как отдаю команды...

А сам думал совсем о другом: о том, как хорошо, что Влана осталась в корабле, о том, кто же из моих солдат разлетелся на кровавые брызги... Кто?

Впереди – никого, справа – новобранцы. Неужели..? Нет, белогубый на месте, вон он лежит, я же видел, как он побелел и... Кто же? Раз, два... семь.

– Ты цел?! – кто-то схватил меня сзади за плечи.

Голос я в первую секунду не узнал. Потом мир вдруг крутанулся, остановился... На меня смотрел Мерис.

– Я-то цел... – и тут же вкус чужой крови ожог рот. Я, наконец, понял, кого не досчитался – белобрысого. Он, скорее всего, тоже услышал шуршание, я качнулся назад, а он – на меня. Понял, что стреляли в меня, не обниматься же он ко мне кинулся.

– Кто-то из твоих?

Я кивнул. Не знаю, вышел ли кивок – и лицо, и шею покрывал толстый слой липкой массы – моего бывшего бойца. Волновой удар превращает человека в коктейль. Взбивает изнутри наружу. Хоронить нечего.

Жуткая дрянь – маленькая пластмассовая капсула. Ничем не тестируется. Один изъян – при подлете можно услышать, как она шуршит. Надеялись, что на празднике будет шумно? На платформе включили моторы, вот они и...

– Цел, – повторил Мерис. Его руки уже покрылись кровью.

– Без бионаведения, значит, штучка была, – констатировал я. – Система засекла место, где стоял наводчик?

– Толку-то. В толпе стоял. Твои взяли картинки со спутников, я допуск дал. Почему же – тебя?

– Почему именно меня? Может, как раз ветерана твоего... – мне мучительно захотелось умыться и вымыть руки. Кроме того, я увидел, что к нам пробираются через толпу медики: видимо в воздух подняться им не разрешили. Только медиков мне сейчас не хватало. Хорошо, что рядом Мерис, да еще и в подходящем состоянии, чтобы послать и порвать кого угодно.

Шоу продолжалось. Полиция отгородила нас своими телами от гражданских, и все пошло своим чередом. Но я не улавливал уже ни музыки, ни шума толпы. Уши искали совсем иных звуков, глаза отмечали, как с нашего края кружат над площадью машины: полисы, наземный спецон, личная охрана Мериса.

– Слушай, мне переодеться надо, не буду же я в таком виде четыре часа, – сказал я совсем не то, что хотел сказать.

Мерис задумался.

Тут вынырнули, наконец, два медика с носилками. И третий – с жуткого размера гравичемоданом. Переносная реанимация, наверное. И остолбенели. Выглядел я...

– Вот и кстати, – сказал Мерис. – Может, воды у них нет, но спирт есть точно, – он пристально посмотрел на медика с чемоданом. – Чего стоите? Умыться человеку нужно!

Генерал содрал с носилок какое-то гигиеническое покрытие.

Я оглянулся. Мои бойцы росли впереди такой плотной стеной, что переодеваться можно было спокойно, найти бы – во что.

Пока Мерис искал мне одежду, я извел все запасы медицинских антисептиков. Потом ребята принесли откуда-то канистру с водой.

Если бы ты знал, насколько вода пахнет лучше медицинского спирта. Но после первого же глотка меня едва не вырвало. Пришлось запивать кровь спиртом.

Не знаю, на кого я походил снаружи, да и воняло от меня теперь совсем жутко, но изнутри все рецепторы сгорели до мертвенного спокойствия. И я не знал, когда наступит откат. По крайней мере, до конца этого проклятого праздника меня должно было хватить. А там – будь что будет.

Мальчишку жалко. Вот так, наверное, боги и принимают долги – я пощадил одного брата, другой погиб вместо меня. У них, у богов, свои счеты, своя мораль. Нам никогда не понять, почему за одно и то же они возносят или убивают. Чем белобрысый оказался хуже меня? Я сгубил столько народу, что по любым расчетам сдохнуть полагалось мне!

Не помню, как достоял этот праздник. Ничего больше не помню. Только вкус чужой крови во рту.

                                                                             Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                             Абэсверт, Аннхелл

Когда я вышел из душа, экран с моего стола уже убрали. Келли расставлял бутылки, а Влана резала дейк – копченое мясо с таким количеством пряностей, что запивать его можно вечно. Девочка старалась вести себя так же, как парни, хотя я заметил, какое бледное у нее лицо. Ну, ничего, напьюсь сам или нет, а ее-то уж точно напою.

...И, в общем-то, напоил. Келли любил всякие настойки на ягодах и травах, мы с Вланой перепробовали их достаточно.

В конце концов она расплакалась, сказала, что сама во всем виновата: если бы не настояла, я бы не взял белобрысого, и его бы не убили, а если не настояла бы – то убили бы меня.

Пришлось срочно отослать всех спать, кроме Келли, а его командировать за более крепкими напитками.

В результате я был трезв как идиот, а Влана заснула за столом, положив голову на мокрую от слез салфетку.

Я заварил йилан. Раз все равно не пьянею – зачем травиться?

Келли пытался втолковать мне, что Влану нужно отнести в ее каюту. Но я сказал ему, что спать все равно не хочу, и мы решили положить девушку на мою кровать. Но, когда Келли начал вставать, мы оба догадались, что это для него сегодня лишнее. Пришлось мне сначала нести на кровать Влану, потом почти что на себе тащить Келли.

Вернулся. Сел.

Мне было глухо, больно, и я был трезв. Сидел, пил йилан и вспоминал, что удалось выяснить Келли. А выяснил он немного. Мы имели видео площади с разных ракурсов. А еще по городу гулял сейчас Джоб. Когда все бросились ко мне, он нырнул в толпу, и сигналов от него пока не поступало. Да оно и рано. Если есть какие-то слухи, то обычно день-два походить за ними надо.

Вот и все. Я даже не знал – в меня стреляли или не в меня.

Встал. Тело требовало действий, но что я мог сейчас сделать? Часть команды и так уже напоил.

Влана зашевелилась, перевернулась на спину и раскинула руки. Проснулась, что ли? Вот незадача.

Подошел.

Нет, спит.

С лица ушло обиженное выражение, спала краснота возле глаз.

Я стоял и любовался, как вдруг над телом Вланы разлилось золотое сияние и начало подниматься вверх.

Или я таки пьян, или... Что это?

Сияние состояло из крупных золотистых искорок, словно бы звездная пыль повисла в воздухе. Пыль клубилась и возносилась вверх, просачиваясь сквозь потолок. А потом с середины груди пошел более ровный свет, мерный и угасающий постепенно.

Я наклонился, чтобы успеть потрогать искорки рукой: мерещится или нет? Но тут Влана открыла глаза, обняла меня за шею, я почувствовал ее горячее дыхание и... Сам не понял, как наши губы встретились.

Ее губы имели более обширную практику. Я пытался не отвечать несколько секунд, но эти секунды утекли.

От девушки пахло не настойкой, а молоком и травами. Я не смел даже думать о том, что между нами может что-то произойти, и потому оказался совершено не готов. Если бы Влана не взяла инициативу в свои руки, я не знал бы, что делать.

Но она знала. Было тесно, хотя это нас не очень смущало. Я хотел что-то сказать про средства предохранения, но мне зажали рот рукой, а второй рукой...

Наверное, я все-таки очень много выпил. Потому что потом уснул.

Мы уснули. На одной кровати. Где я один помещаюсь с трудом.

Впрочем, под утро я выяснил, как мы спали. Влана просто лежала на мне.

Я проснулся от стука дежурного и едва сумел выбраться из-под нее так, чтобы не разбудить. Оказалось, я практически одет, только застегнуться.

Накрыл Влану одеялом, глотнул какой-то вонючей настойки, чтобы перебить исходивший от меня сладкий женский запах. Приглушил свет. Открыл дверь.

– Обезьяна вернулся, – тихо сказал дежурный, явно зная, кто у меня внутри. – Просил срочно.

Я прихватил бутылку с этой самой настойкой и вышел.

Джоб казался на удивление трезвым, а ведь ему тоже пришлось пить всю ночь. Хотя он-то вполне мог использовать что-то медикаментозное, чтобы не пьянеть.

– Стреляли – в вас, – сказал он в лоб. – Народ поговаривает, что вы – это вы. Значит, информация была запущена, и покушение готовили именно на вас.

– Весело, – сказал я, протягивая ему бутылку. – Иди, отдыхай.

– Поймал бы заразу – убил, – сказал Джоб. – Он оглядел меня c ног до головы, хмуро и рассеянно, и я понял, что он тоже очень сильно не допил сегодня. Если бы не Влана в моей каюте, я бы составил ему компанию, но пришлось идти в навигаторскую.

Еще раз просмотрел фотографии. Потом включил внешний обзор. Над горизонтом поднималось голубовато-белое солнце Аннхелла. Его называют Саа. Холодное, старое солнце, которому устроили искусственный «коллапс ядра». Интересно, кровь родившихся здесь такая же холодная? Нам с Вланой это солнышко не помешало.

Я не знал, что теперь делать. Влана могла принять меня в таком состоянии за кого угодно, могла вообще ничего не запомнить. Не стоило бы и мне брать случившееся в голову, если бы ума хватило презерватив рядом держать. Но – ума не хватило. Вот ведь эпитэ а мате.

И тут я вспомнил про сияние. Не померещилось же мне?

Спросить у нее напрямую? У медика спросить, он же осматривал ее? Или я был так пьян?

Хотел связаться с Мерисом, но глянул на часы и решил не будить. Хотя ему тоже следовало узнать, что раскопал Джоб. Про то, что я – это точно я, знало достаточно мало людей. Значит, информатор – в его ближайшем окружении. Или в моем. В его – опаснее.

Мерис примерно через час связался со мной сам. Он получил те же сведения, что и я, и был так же ими недоволен. Попросил, чтобы я никого не отпускал в город. Что ж, облавы и дезинформация – это по его части.

Я вернулся к себе в каюту.

Влана еще спала.

Потихоньку открыл сейф и достал дневник.

«...У приличного писателя, как бы прост герой ни казался, он и тонкий, и думающий... А по мне, так больше половины нашего брата – сны и те видит о полной миске. Иначе бы просто с ума посходили.

В открытом космосе, если ясно понимать, где ты и что здесь из себя представляешь, – невыносимо страшно. Недаром звездное небо таким, как его видно с корабля, можно посмотреть только в навигаторской. У остальных на экранах сигналы да траектории. И ты либо мыслишь этими траекториями, либо в какой-то момент пространство начинает выдавливать твои мозги прямо в большой космос. Этому даже есть название – «безумие неограниченного пространства». И вышибает эта болезнь самых умных, самых перспективных, самых молодых. Потому что клопы в человечьем обличии присасываются к кораблю крепко, живут своим проверенным мирком, держатся за него всеми лапками. И выживают. А остальные – стреляются.

Собрать подобие оружия из подручных деталей любой пилот может. Этот – такое соорудил, что техники не сразу поняли, что за хрень. Но сработала.

Как всегда – первогодка, как всегда – перспективный, как всегда – просмотрели. Полгода без твердого грунта под ногами, и все.

Значит, была крыша – раз сорвало. Значит, был человек. Вот так и узнаем.

Некоторые рождаются людьми сразу. Как будто помнят, что можно, а чего ни в коем случае нельзя.

Некоторые вырастают в людей долго и мучительно. Но вырастают. Им хватает одной лжи во спасение, одного предательства. Они учатся, набивая шишки.

Остальные...

Что ж, остальные «держат» форму нашего мира, не дают ему сбежать, когда мы отводим глаза.

Так что это даже хорошо, Анджей, что тебе в очередной раз нагорело сегодня от навигатора. Во-первых, твоя голова трещит от заданных им расчетов, и ты точно не думаешь сейчас о том, что не дает спать мне. Во-вторых, порицания тебе уже идут на пользу, значит – толк из тебя будет.

Кстати, те, из кого не получается в конечном итоге ничего – особых порицаний тоже не нахватывают. Им не за что. Они – безынициативны. Ты же решил познавать мир, зарабатывая на каждой ступеньке. Ну и зарабатывай. Главное – чтобы не сломал шею.

Это странно, но навигатор, любя одного щенка, решил отыграться на другом.

Хотя, вполне возможно, он и меня обманул, и сорвался на тебе совсем не случайно. Вы слишком похожи с тем парнем, который умер вчера ночью. Оба из той породы, что полагает, будто Вселенная должна быть добра к нам уже потому, что мы есть.

Но Вселенная – суровая мать. Ей сначала нужно доказать, что ты – существуешь. Что именно твое «я» способно влиять на ход событий и останавливать зло. Пусть даже ты будешь останавливать своим телом пули.

Вот этот пацан и решил, что проще остановить пулю.

Но такое никто не признает за Поступок – ни Вселенная, ни боги, ни люди.

Пуля, выпущенная своей же рукой в себя – не есть вселенское зло. Это – просто пуля.

Так-то, Анджей. Уж лучше тебе точить зуб на навигатора, чем думать о том, о чем думать пока не положено.

Похоже, тебе эти расчеты даже во сне снятся.

Может быть, я помогу тебе завтра. А может – и нет. Я сам не знаю, что будет для тебя лучше...»

Я помнил этого парня, тоже второго пилота, который, похоже, заново изобрел порох, а может, и вообще что-то стоящее изобрел лишь для того, чтобы из самодельного оружия выстрелить себе в рот.

Помню, как меня задели тогда глупая придирка навигатора и какое-то непосильное задание. Я не смог даже присутствовать на похоронах.

Помню, что и Дьюп никуда не пошел, но и помогать мне отказался наотрез.

Он просто сидел, уставившись в экран и пил холодную воду, словно это было спиртное. Потому что взгляд его все тяжелел и тяжелел. Если бы я не видел, как он наливает из кулера эту самую воду...

Я не знал, что Дьюп думает об этом парне, мне было жалко тогда только самого себя. Я представлял похороны каким-то развлечением, которого меня лишили.

Самое обидное, до того я был уверен, что навигатор относится ко мне неплохо. Выходит, я просто не мог понять этого «неплохо».

Еще помню, что ночью мне приснился странный сон: прозрачные птицы с усыпанными зубами клювами.

Сегодня зубастая птица почти долетела до меня...

Но если бы тот парень, первогодка-самоубийца, остался жив и повторил мою судьбу – было бы это для него лучше? В чем больше смысла – просто умереть или стать живой смертью для других?

Теплые ладони накрыли веки. Я не вздрогнул. Слышал движение и шаги.

Влана коснулась носом моего уха и начала тихонько дышать в него. Значит, она помнила...

За что мне такая радость? Что хорошего я успел сделать?

Из солнечного сплетения по всему телу разливалось тепло. Я не шевелился. Пусть будет еще несколько минут нечаянного тепла. Пусть она делает со мной все, что захочет. Вот только...

Только бы не забыть достать презерватив. Надо было заранее вытащить упаковку из сейфа. Сейф, слава богам, открыт. Два шага. Только не сейчас...

Я вдруг понял: Влана – та, другая птица, которых боятся эти прозрачные твари. Потому в меня и стреляли. Почувствовали, как я освобождаюсь от их власти.

– Влана, пре...

Она закрыла мне рот губами.

Говорить я не мог. Встал вместе с ней и пошел к сейфу. Даже сумел достать. Однако поза была неудобной, и добытое с таким трудом у меня легко отняли. Не мог же я выкручивать ей руку?

– Влана... – и уткнулся в губы.

Она понимала, что делала. Я знал, что есть женские способы предохранения... И сдался. Сил моих больше не было думать о чем-то еще.

Упал вместе с Вланой в кресло. Где-то на периферии сознания блуждала мысль, что может постучать дежурный или Келли. Но вряд ли кто-то войдет, если я не отвечу. И вообще, Келли спит после вчерашнего. И...

Я уснул второй раз. Прямо в кресле.

Надо сказать, я наконец выспался.

Проснулся от запаха свежезаваренного йилана и звуков разговора. Очень тихих, но мне хватило. Глянул вниз: одежда в порядке. Встал.

Говорили Влана и Келли. Влана – свежа и жизнерадостна, Келли – помятый, но бодрый. Я рассмеялся.

– Ну, вот же он, встал, – Келли прорвался ко мне.

– Он – встал, я – нет, – пошутил, и Влана засмеялась.

– Кто – он? – не понял Келли.

Я не мог удержать расползающиеся в улыбке губы. Келли недоуменно взирал на сошедшее с ума начальство.

– Я, – сказал он растерянно, – у дежурного вообще-то спросил. Тот сказал, что утром вас видел уже, я думал...

Он думал, что я еще не отошел от собственной смерти, что меня надо продолжать поить и опекать...

– Твой чумной капитан почти не спал ночью, Келли, – сказал я, отсмеявшись. – Задремал, практически, только сейчас. Но – ничего, что разбудил.

Келли помялся, решая – как можно теперь при Влане – на «вы» или на «ты». Вроде, всю ночь вместе пили...

– Ты в город запретил выходить?

– Мерис просил. Надо?

– Ребята версию одну проверить хотели...

– Он тоже что-то проверить хотел. Переговорю – тогда и решим.

Келли кивнул.

Влана налила мне йилан, и я с удивлением не ощутил в нем горечи. Совсем. Оказывается, привык.

Келли замахал руками, отказываясь от предложенной чашки. Влана отхлебнула сама – с явным удовольствием. Теперь я понимал, за что ценят этот напиток: йилан здорово бодрил и прочищал мозги.

Однако несмотря на хорошее настроение, жажда деятельности меня отнюдь не одолевала. Мне хотелось полежать и почитать, раз уж выдался такой ленивый день.

Я выпроводил Келли. Влана унеслась куда-то сама, словно бы почувствовав, чего мне не хватает для полного счастья.

Хотел подумать о нас с ней, но вместо этого взял со стола дневник.

«...Извини, Анджей, у меня совершенно не получается какого-то связного рассказа. Да и пишу я урывками. События таковы, что и во время бессонницы чаще всего просматриваю новости. Мне очень не нравится происходящее на задворках Империи. Очень, мальчик.

А это значит, я должен успеть рассказать тебе о войне.

Под защитой отражателей и светочастотных пушек корабль кажется тебе неуязвимым, но это совсем не так. Впрочем, свою уязвимость ты почувствуешь сам. С чувствительностью у тебя все в порядке. Иногда ты меня даже пугаешь неиспорченностью реакций. Что же это за миры, где еще вырастают такие мальчишки: дерзкие, честные, не понимающие намеков?

Я вырос в смешанной среде и с детства соприкасался с экзотианской культурой – полунамек, полужест, полувзгляд. Помню, как тебя потряс Орис... «

Орис меня действительно потряс. Красотой, невозможной свободой, игрой и усмешками, масками и намеками.

В первую же увольнительную мы напились до поросячьего визга. Причем я был не столько пьян от спиртного, сколько от ощущения невозможной вседозволенности.

На Орисе можно лечь на землю посреди проезжей части, и любимые здешними жителями старинные машины начнут объезжать тебя, но ни одна не просигналит.

На Орисе можно остановить любую женщину, и ты не услышишь грубого слова – только смех. Не факт, что она пойдет с тобой, но, если ты так же молод и глуп, как я – она тебя обязательно поцелует.

(Только потом я узнал, что эта внешняя «легкость» лежит в плоскости многолетних психических тренировок. Что экзотианец будет замечен и остановлен тобой, только если он сам этого хочет. Прочих, проходящих мимо, я просто «не видел». Но тогда мир Ориса показался мне миром свободы человеческих чувств.)

После полугодового заточения в корабле нам, первогодкам, казалось, что мы, как боги сошли с неба на землю. Я больше никогда столько не пил, нигде не позволял себе такого дикого количества беспорядочных связей с... Я даже не всегда понимал, с кем и что делаю: инопланетян и авериков, человекоподобных продуктов генной инженерии на Орисе много. Это в Империи запрещено клонирование и генетическое программирование в технических целях. В мирах Экзотики законы иные.

«...Экзотианцы мыслят не так, как мы. Дело не только в различиях наших культур. Мозги у нас тоже разные. Ты читал, наверное: другой уровень электрической активности участков мозга и все подобное? Они работают над этим с детства. И в поколениях это уже сказалось. Ну, и воспитание. Можно взять козленочка и воспитать из него тигра. Проживет этот «тигр» недолго, желудок к мясу не приспособлен, но бодаться будет до последнего.

Вот и экзотианцы будут бодаться с нами до последнего. Хотя и мы, и они – люди.

Но человеку всегда нужен иной, хоть чем-то отличный от него, чтобы ощутить себя правым, лучшим и более достойным.

В этом психологическая основа природы войн. Одни хотят казаться лучше других, более умными, прогрессивными. Жадные до денег сумеют воспользоваться этими настроениями, чтобы завладеть большим числом пригодных для жизни планет.

А начнем войну мы, потому что у экзотианцев есть психические и культурные преимущества перед нами. Значит, мы можем противопоставить им только силу.

Что бы там ни произошло в начале войны – помни об этом. О том, что сила выгодна нам. Нашим политикам и дипломатам. В каком-то из спорных секторов спровоцируют беспорядки, и колесница покатится.

Ты должен понимать, Анджей, что экзотианцы, с которыми вы сейчас (я уверен в этом) воюете – такие же люди, как ты и я. Им так же бывает больно, они так же теряют на войне близких, так же способны на безрассудные и героические поступки.

Помни об этом, когда будешь убивать.

И не говори себе, что их дети и женщины – это не наши дети и женщины. Наши, Анджей, наши. Нет у слабых никакой принципиальной разницы. Да и у сильных нет... «

По коридору пронесся душераздирающий визг. Так визжать могла только Лайе, вторая «сестричка» Вланы. Я подозревал, что сестры они не родные. Уж больно много наблюдал разногласий.

Корабль с присутствием женщин благополучно превращался в дурдом.

Я убрал дневник в сейф и вышел в коридор.

Лайе, увидев меня, замолчала. Мой вид изначально внушал ей опасения. Оказалось, суть проблемы в том, что милашку не выпустили в город.

– И все? – спросил я.

Гарман, это от него Лайе удирала по коридору, кивнул.

– На первый раз не в карцер, а под «домашний» арест, в каюту, – сказал я спокойно. – Еще раз услышу этот неуставной визг – будет карцер.

Гарман медлил, удостоверяясь, что я не шучу.

– Исполняйте, сержант!

– Есть! – он повернулся к девице. – А ну, руки за спину! И вперед по коридору к своей каюте.

Лайе посмотрела на него с недоумением. Таким она Гармана еще не видела.

– Руки за спину, я сказал!

Я спокойно удалился. «Домашний» арест означал, что «бойца» лишают сетевого экрана, книг и прочих средств развлечения. Как раз то, что надо подростку, дабы почувствовать себя «не в теме».

Экзотианки... Чем же они на самом деле отличаются от наших? Во Влане тоже есть, вроде, экзотианская кровь, но... Или таки нету?

Подумав о Влане, я ощутил, что по телу опять разливается тепло. Приказал себе – а ну отставить! Но «отставить» получалось плохо. Тогда я снова достал дневник и перелистнул несколько страниц.

«...По-настоящему я любил только одну женщину. Экзотианку. Ее звали Айяна. Хотя, почему «любил»?

Познакомились мы обычным армейским способом: я в очередной раз лежал в перевозном подобии госпиталя. Не хватало крови и медикаментов, да что там – с энергией перебои случались, потому дышать тяжелораненым лучше было самостоятельно.

Госпиталь развернули рядом с эйнитской храмовой общиной. Это такая военная хитрость: эйнитов свои бомбить никогда не станут, да и наши побоятся. Трудно объяснить, но эйниты находятся в неком симбиозе с переплетением энергетических линий Вселенной, и нападение на общину может вызвать глобальные нарушения причинно-следственных связей. В энциклопедии Кечера по религиозному архемифу написано, что эйнит энергетически стоит ДО причины, и воля его, таким образом, является некими условными воротами между причиной и следствием.

Последователей Матери обычно вообще стараются не трогать. Мы их и не трогали. Просто разместили рядом госпиталь. Однако адептам «мягких» религий трудно оставаться равнодушными к раненым. Чужая боль для них – личное страдание, пусть даже мучаются враги. Враги – дело временное, жизнь во Вселенной – бесценна.

И они пришли в госпиталь. Первыми, и к самым тяжелым больным, как и положено – высшие чины, (у эйнитов их называют Проводящие) двое мужчин и необыкновенной красоты женщина. Я понимал, что, судя по положению в общине, эйнитке было уже далеко за сто, но это не мешало мне любоваться ею. (Я, кстати, и сам уже разменял тогда эту самую «первую сотню».)

Да и не мог я больше ничего, разве что – любоваться. В день первой встречи вообще полагал, что Проводящая мне снится.

Однако на следующее утро мне стало легче, что само по себе настораживало. Рана была серьезной (я хорошо разбираюсь в ранах), и я просто не мог так быстро пойти на поправку. Тем не менее, утром я открыл глаза и ощутил, что ожог, занимавший добрую треть тела, почти не болит. И что сознание уже не так одурманено обезболивающими препаратами. Моя грудь словно бы занемела и в плане чувств – отдалилась от меня.

Я, честно говоря, решил поначалу, что умер. Кто из нас знает, что там, за гранью? Но раненые склонны воспринимать смерть именно так – раз! и уже ничего не болит.

Попробовал встать. Если бы умер, это удалось бы, наверное, но... Я был слаб, как котенок. За этими смешными попытками она меня и застала.

Она зашла об руку с молодым парнем – кровным сыном или сыном по общине – тогда мне было все равно, а позже я не спросил. Я вырос среди экзотианцев и умел читать по их лицам: она была поражена и недовольна.

Я сидел кое-как на постели и пытался спустить ноги. Она уперлась в меня взглядом, я почувствовал его тяжесть... Это, как ни странно, придало мне сил. Сыграло чувство противоречия. Нет, встать я не сумел, но уселся, наконец, более или менее ровно.

Я понимал: она хочет сказать, что вставать мне нельзя. Но говорить со мной – ниже ее достоинства. Ну, а я не обязан слышать ее без слов. Я вообще не обязан понимать экзотианцев. Я – тупой и бесчувственный солдат Империи.

Перевел дыхание и заставил себя встать. Боль, наконец, вернулась, и я ощутил себя живым.

Ее лицо изменилось от внутреннего напряжения. Она пыталась помешать мне проявлять волю, но делала это слишком осторожно, а я шел напролом.

– Вот вы какие, – все-таки сказала она раздражено. – Сядь, ты, мальчишка!

– Ну, не такой уж и мальчишка, – усмехнулся я и сел. Колени подогнулись.

Она видела мой возраст, но – сколько тогда ей самой?

Религия эйнитов своеобразна. Они относятся к жизни, как к высшему дару, трепетнее, чем в иных общинах – к богу.

Я сидел и тяжело дышал, чувствуя, как сознание покидает меня. Для нее терпеть такое мое состояние было пыткой.

Она кивнула юноше, и тот силой уложил меня в постель. Впрочем, много сил ему прилагать и не понадобилось: все, что держало меня в вертикальном положении, относилось, скорее, к области воли.

Эйнитка склонилась, положив руки мне на грудь (я не почувствовал их веса), и стала говорить с моими ранами. Я ощущал, что она говорит именно с ними: тело мое откликалось на ее голос, успокаивающие волны пробегали по коже, холод сменялся теплом и снова превращался в холод. Мне стало легче.

– Только посмей подняться еще раз! – сказала она.

Эйниты не знают обращения на «вы», но ее манера говорить не казалась мне смешной. Властной – да. Она привыкла командовать, это чувствовалось.

– Я приду вечером, – сказала она. – А ты, если хочешь жить, будешь лежать.

Я прикрыл глаза, не в силах сопротивляться. Вечером так вечером.

А потом лежал и думал о том, как она пахнет, и какие у нее удивительные глаза. Совершенно нечеловеческого цвета.

Сначала я раздражал ее. Моя воля была для нее чем-то чужим и незнакомым. Я разрешал ей только разговаривать с телом, не пуская глубже в сознание. Знал, что она не причинит мне вреда, просто сделает так, чтобы выздоровление шло быстрее, но что-то мешало довериться ей полностью.

Айяна сердилась. Однажды, когда она была вымотана работой с другими ранеными, а я не вовремя открыл глаза, нечаянно нарушив ее сосредоточенность, она чуть не влепила мне пощечину. И, испугавшись собственного гнева, заплакала.

Это видел только я. Краешек ее словно бы залитого жидким серебром глаза наполнился влагой. Но сопровождавший Айяну юноша тут же оказался рядом. Он почувствовал, что ей плохо.

Она отослала парнишку раздраженным жестом.

– Почему ты не хочешь, чтобы я вылечила тебя?

Я задумался.

– Ты хочешь войти в меня слишком глубоко, – я старался подобрать понятные ей слова. Хоть мы и говорили на одном языке, культуры за нами стояли разные. – Я не мальчик, как ты полагаешь. Мне больно понимать, что кто-то разделит мои мысли и чувства. Не увидев за ними меня.

– Ты девственник? – спросила она.

Когда до меня дошел смысл вопроса – я фыркнул. Но потом задумался. Вряд ли Айяна имела в виду тело. Я несколько раз любил, но чувства мои не были глубокими. Только первая юношеская страсть оставила на душе рубец, но скорее от стыда, чем от любви.

– Возможно, – сказал я. – Мне трудно судить о том, чего не знаю о себе.

Она осторожно положила ладони на мои виски. Я ощутил вдруг... даже не желание, а нечто зверское, поднимающееся во мне и заглушающее рассудок. Страсть скрутила меня так, что я смог дышать, лишь когда она убрала руки.

Черт их возьми, они много чего умели, эти адепты спящего бога. Зря я подпустил ее близко.

Айяна и сама смотрела на меня с ужасом. Испугалась?

Я улыбнулся ей, как мог.

– Видишь, – сказал я, – Люди наших миров – совсем не подходящее знакомство. Я слишком груб для тебя. Сожалею.

Но она продолжала смотреть, и теперь страсть начала загораться во мне мягко и медленно.

– Что ты делаешь, девочка? – спросил я.

Она вздрогнула и отстранилась.

– Ты не грубый, – сказала она. – Ты – другой. Но и такой же, как мы.

– Это не причина, чтобы...

Я не договорил. Силы были исчерпаны полностью, и я мог только дышать.

Как ни мала была палата, в которой лежал, но лежал я там один. И, когда Айяна ушла, понял, что должен любой ценой встать на ноги. Быстро. Иначе неизвестно, чем все это закончится. Мы слишком разные, чтобы любить друг друга.

Я начал заставлять себя вставать и ходить по палате. Едва схватившаяся на краях кожа лопалась, но я был упорен. Утром и вечером Айяна видела следы моих стараний. Я подозревал, что она именно видит сквозь повязки, ее лицо изменялось раньше, чем она успела бы сосредоточиться. Иногда она приходила одна, иногда с парнишкой. Вечером чаще одна. Видимо, ее помощник уставал раньше, и она его отсылала.

К концу недели я понял, что и вправду выкарабкался, вопреки отсутствию в госпитале достаточного количества препаратов, связывающих «ожоговые яды», выделяющиеся при лучевых поражениях тканей. Она меня вытащила. Своими методами. Большую часть ожогов мне смогли закрыть искусственно выращенной кожей, я действительно стал вставать и... почувствовал себя неблагодарным животным.

Вполне возможно, не только я к ней, но и она ко мне что-то испытывала. Мы все равно расстанемся. Какой мне смысл сопротивляться, если сопротивляться есть чему?

Я решил дать ей возможность, не больше. Потому что не хотел питать каких-то особых надежд. Но я мог расслабиться и впустить ее в свое сознание. Пусть воспринимает, как хочет: как знак благодарности или доверия, например.

Но она поняла все так же, как я.

Вечером, склонившись над моей грудью и не встретив привычного препятствия, она, прежде всего, подняла голову и заглянула мне в глаза. Я едва успел зажмуриться, потому что исподтишка смотрел на нее. И поэтому я «пропустил удар».

В первый раз.

Я ожидал чего угодно, но не губ на своих губах. Так быстро и неожиданно.

Наверное, она понимала меня лучше, чем я сам. А может быть, вообще знала, что произойдет – под туникой и плащом у нее не оказалось больше одежды. И мне ни с кем и никогда не было так, как с ней.

Вот такова последняя, Анджей, самая свежая причина моего внутреннего одиночества.

Да, я мог бы жениться на своей родной планете. Я не знал тогда, что жизнью молодого человека руководят гормоны, и зашло все достаточно далеко. Но ее родители оказались против, и она согласилась с ними. Я мог бы настоять на своем, но что-то остановило меня. Гордость, наверное. Гордость и нежелание объяснять свои чувства.

Первые десять лет я страдал, остальную жизнь был благодарен ей за слабость. Мне только по молодости и глупости могла понравиться слабая женщина, не знаю, что нас могло бы связывать потом. Но эта гормональная любовь уберегла меня поначалу от юношеских проблем и связанных с ними болезней. Позже гормоны ушли совсем, и мне уже просто не нужен был никто, ломающий удобный уклад моей холостяцкой жизни.

Но если бы Айяна не родилась экзотианкой, если бы не шла война...

Хотя, скорее, самые верные препятствия – внутри меня самого.

Но я не удивлюсь, если у Айяны все-таки есть от меня ребенок. Недоразумений в виде сроков зачатия, биологических несовпадений и прочего для эйнитов не существует. Она спрашивала меня, хочу ли я. Я отказался, но могло ли это помешать ей сделать по-своему?»

И тут я понял, что меня удивляло во Влане. Она буквально «читала» окружающих. Читала, как раскрытую книгу. Ей разве что понадобилось какое-то время, чтобы приноровиться ко мне. В остальном же...

Она вошла и заняла свое место. В моей душе было место для женщины.

Но кто же такие эйниты? Уж больно похожи были адепт эйи из дневника Дьюпа и моя Влана.

«Между причиной и следствием...»

Я вспомнил, как вчера плакала за столом Влана: «...если бы я не настояла, то его бы не убили, но тогда – убили бы тебя...»

Стал копаться в сети в поисках ответов на не до конца сформулированные вопросы, но информация в незарегистрированном круге доступа оказалась на удивление скудной.

Секта вроде бы являлась экзотианской, но зародилась в приграничных землях сектора, где протекторат противника до сих пор символический. Эйниты почитали какую-то вселенскую мать, но поклонялись Спящему богу.

Про бога я вообще ничего не понял. Может, это была просто философская категория? «Бог, который есть, когда его нет, который спит, когда ты бодрствуешь, и бодрствует, когда ты спишь...» Чушь непоротая.

Попросить Мериса организовать доступ третьей степени?

Или спросить об этом Влану. Ну и что, если она эйнитка? Мало ли кто из нас во что верит?

                                                                                  Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                                  Абэсверт, Аннхелл

– Влана, а кто такие эйниты? – не удержался я за обедом. Этот вопрос катался на языке и так и эдак, пока рот не раскрылся сам.

– Ты же знаешь, – она блуждала по тарелке без аппетита, больше изучая еду.

– ?? – аппетит мой тоже куда-то подевался.

– Ну, ты же сам говорил. В шлюпке, помнишь?

– В шлюпке?

Начал вспоминать. Да ничего я такого не говорил!

Влана отложила вилку.

– Ты спрашивал, могу ли я убивать. И спросил – ты из этих...?

Я вспомнил. Вспомнил смешного, блеющего проповедника на Орисе.

«...Пра-аво на жизнь и пра-аво на смерть дается человеку бо-огом...»

Еще подумал тогда, причем здесь право?

– Я полагала, ты знаешь, – нахмурилась Влана, изучая недоумение на моем лице. Еду она отложила, видимо, до завтра. Интерес к пище у девушки пропадал всегда мгновенно и надолго. Особенно к нашей, корабельной.

– Влана, кроме этой случайно услышанной на улице фразы (слово – «идиотской» пришлось опустить), я никогда ничего не слышал об эйнитах. (Он так смешно блеял, этот проповедник. Только потому и запомнился.)

«Стоп, – сказал я себе. – Ведь она тогда сказала «да». Я спросил: «Ты из этих?», и она ответила: «Да».

Наверное, я немного испугался все-таки. Дьюп хоть понимал, с кем и с чем имел дело, а я, честно говоря, нет. Я не очень хорошо относился к разным сектантам, фанатикам...

– Пошли к тебе, покажу, – девушка поднялась из-за стола. Она частенько вела себя по-мужски: быстро переключалась, реагировала в положенные доли секунды.

Я тоже встал, хоть мне и хотелось чаю. Что же она хочет показать? Чего я не видел в собственной каюте?

Мне почему-то стало не по себе.

Влана закрыла дверь на магнитный замок. Я даже оглянулся по сторонам, проверяя, не завелось ли чего в капитанской? Барамошек, например. Это такие шумные духи, которые якобы появляются иногда на КК. Я, правда, полагал, что посторонние на военных кораблях могут примерещиться только по пьяни, даже если они – духи. Но все-таки...

– Ну да, – отметила Влана. – Убивать мы не боимся, прём, можно сказать, напролом, и ничего не вздрагивает.

Я пожал плечами. И остро почувствовал, что она меня старше. Раньше это как-то в голову не приходило.

– Возьми меня за руку.

Узкая ладонь скользнула в широкую, теплая, сухая. Значит, Влана спокойна.

В моей руке поместились бы две ее ладошки, и я взял эту маленькую руку «в капкан», сомкнув пальцы на запястье.

– Закрой глаза.

Закрыл.

И тут же страх толкнулся в груди, как новорожденный слепой котенок тычется в человеческие ладони в поисках сосков матери.

Влана как-то почувствовала мое оцепенение.

– Бак, ты же смелый. Не надо бояться. Мы просто посмотрим на переплетение линий эйи. Это не страшно. Ну же!

Когда женщина в два раза мельче тебя говорит, что это не страшно... Я попытался расслабиться. Перед закрытыми глазами что-то замерцало, и я снова впал в ступор.

– Да не бойся же ты!

В голосе Вланы чувствовалось раздражение. Я вспомнил про свою руку, вцепившуюся в крепкое, но тонкое запястье. Да... Теперь я понял, КАК она почувствовала. Наверное, синяки останутся.

Расслабление я начал с пальцев. Медленно, как на занятиях по релаксации. Погладил мысленно каждый палец, рассказал ему про покой и тепло. Потом погладил кисть... Перед глазами опять что-то замерцало, но я продолжал упражнение и расслаблял тело, зная, что и мозг в свое время последует за ним.

И вдруг я ощутил себя в глубоком космосе. Ужас сжал легкие, не позволяя дышать. А пространство вокруг было пронизано сияющими нитями. Немного похоже на паутину, немного – на то, как растет дерево или молния...

Я видел картинку всего лишь миг, потому что опять напрягся, и видение пропало.

Открыл глаза. Вся спина мокрая. Страх был почти неконтролируемый, животный. Я заставил себя разжать пальцы и тряхнул головой.

– Вот ведь зараза...

– Это потому, что твой разум не привык. А любое незнакомое чувство мы поначалу воспринимаем как страх. Мы так устроены. Ты сильный – и страх твой сильный. А то, что ты видел – это линии эйи. Так или иначе, их могут видеть все. Нужно лишь не бояться.

Влана вздохнула и стала растирать запястье.

– А ты? – я старательно отводил глаза.

– Я привыкла с детства. Выросла при храме. Это совсем не значит, что я проводник эйи. Просто знаю. И ничего больше, – она посмотрела на меня снизу вверх, заглядывая в лицо. – Все? Конфликт исчерпан?

– Да не было никакого конфликта, – удивился я, думая извиниться или нет. Красные пятна стопроцентно перейдут в синие.

– Но ты испугался, когда понял, что я «из этих»?

– Испугался, – признался я спокойно. Только трусы пытаются скрывать, что да, страх был.

– Почему?

Я задумался. Действительно, почему? Страх возник непроизвольно, беспричинно.

– Не знаю, – сказал я честно. – Просто накатило.

Влана потянулась на цыпочки и погладила меня по голове.

Я хотел обнять ее, но она вывернулась, шагнула к двери, приложила ладонь к замку...

– Все, мой дорогой заяц. Все – после. А сегодня – больше ничего страшного не случится.

– А чай?

– И чай – после.

Она выскользнула за дверь.

И тут же – вызов от Мериса. Неужели Влана это почувствовала? Что запищит?

Упал в кресло, включил большой экран. В голове крутилось столько мыслей разом, что я решил разом и выкинуть их из головы. На время хотя бы. А то лопну.

Мерис находился в просветленной фазе. Похоже, уже что-то накопал.

– Отдыхаешь? – весело спросил он. – А некоторые, между прочим, пашут.

– А некоторые уже посеяли, – парировал я.

Он удивился.

– Что посеяли?

– Поговорка такая, – я решил дальше не шутить на сельскохозяйственные темы, раз уж генерал не понимает даже того, что за пахотой следует сев.

– А-а, – протянул он все еще с недоумением. – А прогуляться эти «некоторые» не хотят?

– Куда?

– Город посмотреть, себя показать.

Мерис налил что-то из графина в бокал. Стал прикуривать. Графин – это серьезно. Это означало, что дело он уже закончил и отдыхать уселся основательно. Иначе стояла бы бутылка.

– Подставить хочешь? Ходячая мишень и все такое?

– Ну, вроде того.

– Одному идти?

– А, кого хочешь бери. Никто не ожидает, что тебя понесет. Разве что – зашевелятся.

– Уверен, что стрелять не будут?

– Абсолютно.

Детали мы обсуждать, разумеется, не стали.

Я решил идти один. Рисковать чьей-либо жизнью не хотелось. Не нравилась мне эта приманочная стратегия. Как можно знать наверняка?

И кто вообще способен просчитать риск стопроцентно? Эйниты разве?

Вызвал по внутренней связи Влану. Нашел ее в общем зале. Народу там толклось достаточно, потому очень коротко изложил суть дела. Спросил, как она думает, может что-то случиться или нет?

Она ответила практически без паузы:

– Нет, не может.

– Почему?

– Просто не может.

– Но это реально хоть как-то проверить?

Оглянулась, далеко ли ребята, шепотом:

– Страшно будет, заяц.

– Я уже привык.

– Тогда пошли. Вместе пройдемся.

Рисковать жизнью Вланы? Я отрицательно покачал головой. Типа – и не настаивай.

Влана картинно развела руками: мол, не хочешь – не верь.

И я ушел один.

Если не могу поговорить с Вланой, поговорю с местными эйнитами. Дьюп, в конце концов, относился к ним вполне терпимо.

Я запросил через браслет информацию и действительно обнаружил неподалеку эйнитский храмовый комплекс. Правильно, где ему быть, если не в столице? Любая религия – та же политика.

Сбросил Мерису свой предполагаемый маршрут, дабы не напрягать его шпионов, и пошел прямо в храм. Блуждать по городу мне совершенно не хотелось.

Может, и зря. То тут, то там переливались в небе гигантские шары – символы продолжающегося праздника. Улицы украшали полуголые девушки всех мастей и оттенков. Было достаточно тепло, что обещало за пару часов до заката приличную по здешним меркам жару. Я иногда засматривался на девушек, но ненадолго. Слишком много – хуже, чем ничего. Если бы не то, что случилось ночью и утром, я вообще не обращал бы сейчас внимания на противоположный пол. Но в этом деле стоит только начать, потом мысли сами в голову лезут.

Думал, что храмовый комплекс окажется какой-нибудь заметной группой зданий, и ошибся. Эйниты внимания к себе привлекать не хотели.

Я прошелся вдоль глухого забора из белого камня. Только крыши кое-где торчали – этажность старых зданий в центре столицы небольшая. Для посторонних доступной оказалась лишь маленькая белая часовенка. Невысокая, с округлой крышей. Я вошел.

В левом углу сиротливо жались две женские тени. На освещение эйниты тратиться не пожелали, но кое-что я все равно разглядел, потому что на стене, прямо напротив входа, на темном фоне переплетались светящиеся линии эйи.

Я смотрел на убегающее в никуда золото нитей, и слабый вестник недавнего страха шевелился во мне. Тело помнило, что ничего хорошего это изображение в себе не несет.

Оглянулся в поисках какой-нибудь тары для подношений. Ничего. И никаких служителей. Зашел чужак, попугался немного в темноте своего невежества – и вали. «Хорошая религия, добрая, – подумал я с иронией. – Однако должен же быть здесь и проход внутрь?»

Я стал медленно обходить помещение по периметру в поисках скрытой двери. Иногда останавливался и простукивал в подозрительных местах стену.

«Открывай, Трэи, он все равно найдет», – услышал я на грани самой возможности слуха, и в стене, почти передо мной, открылась дверь.

В узком коридорчике стояли высокий старик в белой накидке и парень лет восемнадцати. Оба, возможно, с экзотианской кровью. У обоих – огромные глаза, которые придавали старику изможденный вид, а парню – наивный.

Я опустил голову, здороваясь. Старик тоже кивнул мне. Он был почти с меня ростом, но тощий, как каньский журавель. На парнишку я едва посмотрел. Не сподручно было. Тот не доставал мне макушкой и до уха, не то что до глаз.

Старик жестом пригласил войти, и я вошел. Опасений эти двое мне не внушали.

За темным коридорчиком оказался еще один храмовый зал, чуть побольше, с теми же светящимися линиями на стене. Был он так же пуст и, видимо, служил для внутреннего пользования. Провожатые дали мне время осмотреться, потом медленно двинулись дальше. Через пару секунд я их догнал. Мы прошли зал насквозь и вышли в садик на задворках здания.

Я понял, что попал туда, куда обычных посетителей не допускают: между кустами цветущего барха играли в пятнашки дети, прохаживались мужчины и женщины в самой обычной одежде. Впрочем, мы прошли самым краем сада, почти вдоль стены. Не думаю, что на меня кто-то сильно обратил внимание.

При дневном свете я рассмотрел, наконец, своих провожатых. Парень явно был полукровкой, он уже терял юношескую хрупкость, но глаза выдавали. Большие, чувственные, с искрами и переливами. У нас мутаций боялись, как огня, на Экзотике как-то работали с ними. Оттуда и глазки.

А вот старший провожатый вполне мог оказаться моим соплеменником. Просто кушал он плохо, и за счет этого глаза тоже казались огромными. Но ни особым цветом, ни блеском не отличались.

Старший указал рукой на беседку. Мы направились к ней. Я непринужденно разглядывал местность, заодно размечая в голове – что и где.

Младший из провожатых взирал на меня испуганно. Он, верно, полагал, что человек в форме – во всех ситуациях убийца. Хотя он же должен ощущать, что настроен я миролюбиво?

В беседке имелись столик и довольно удобные лавочки. Старик пригласил, я сел. Он тоже опустил свое седалище, а молодой замер у него за спиной. Он меня боялся.

– Капитан спецона, – начал я, не представляясь. – Меня привело к вам любопытство. Понимаю, что один мой вид может внушать опасения. Но дурных намерений у меня нет.

– Мы верим тебе, Агжей, – в тех же интонациях ответил старший.

Что ж, раз уж в городе знают, кто я на самом деле, то тут должны знать тем более. Наша основная синоидарная Церковь была, прежде всего, политической организацией. Вполне возможно, что и у эйнитов хороший шпион стоил дороже набожного прихожанина. В мистику я верил умеренно. Линии – линиями, но фамилии под ними не подписаны.

– Я – Проводящий, зовут меня Патрик Эссо, – представился старик. – А это Трэам, мой амео. В каком-то смысле – мое второе я. Боюсь, я старше, чем можно себе позволить, но эта война спутала планы многих.

– Разве вы не предвидели ее? – я сделал вид, что удивился.

– Предвидеть любой дурак может, – усмехнулся старик. – Чаще всего – это даже вредно.

– Почему? – мы общались, словно перекидывали друг другу мяч.

– Лишнее знание укорачивает жизнь и множит печали. А изменять течение реальности по силам лишь избранным. Но еще меньше тех, кто действительно рискует это делать.

Он говорил как экзотианец, этот Патрик Эссо (пробить бы по базе, кто он такой). Не очень Проводящий походил в моих глазах на блаженного или религиозного фанатика. И он понял это.

– Вижу, ты не знаешь, как задать вопрос? – взгляд его, прямой, словно лезвие армейского ножа, насторожил мое подсознание, но я усилием воли расслабил отреагировавшие мышцы.

– Не знаю. Я верю в богов исключительно по необходимости. Да и то, если они на моей стороне.

– Что же привело тебя к нам?

– Я хотел бы понять: НАСКОЛЬКО достоверно чтение по линиям эйи? И можно ли это как-то использовать?

– Смелый вопрос, – улыбнулся Проводящий. – Я бы даже сказал – слишком смелый. – В глазах его заплясали смешинки. – Отчего ты решил, что Проводящие эйи будут помогать регулярным войскам Империи?

– Ни от чего, – ответил я, тоже улыбаясь. – Разве что какие-нибудь линии повлияли. Общегуманистические.

Я прочел вчера, что эйниты не разделяют расы и культуры. Для них любой мыслящий – человек.

– Ты необычный солдат, Агжей. Нужно поговорить о тебе с другими членами общины.

Я услышал шумный вдох и поднял глаза на амео Трэама. (Амео, кажется, означало «сын брата».) «Сын» был бледен и время от времени судорожно сглатывал. Парень слишком близко стоял, чтобы не касаться меня своими переразвитыми чувствами. Я был для него ходячим кладбищем жутких впечатлений.

Старик тоже повернул голову и посмотрел на амео.

– Надеюсь, один спецоновец не способен испугать всех членов вашей общины? – спросил я весело. – Тем более – один и без оружия.

– Думаю, двоих-троих непугливых найдем, – подыграл мне старик.

Он встал.

– Трэи, покажи нашему гостю внутренний храм. Я должен оставить вас ненадолго.

Трэам, уже зеленовато-желтый, проблеял что-то нечленораздельное.

Я стоя проводил старого и повернулся к молодому, пойдем, мол.

Тот открыл рот, но звуков не получилось. Со второй попытки что-то сказать, амео Трэам подавился воздухом, закашлялся до слез, а когда я шагнул к нему, чтобы хлопнуть по спине – едва не кинулся прочь.

Я поднял ладони, показывая, что безоружен и вообще не хочу ничего плохого.

– Что же во мне такого страшного?

– Не в ...вас, – выдавил парень. Тыкать мне, как у них принято, он не мог насмелиться. – В-вокруг...

Трэам сделал неопределенный жест, словно мух отгонял.

– Ясно, – развеселился я. – Вокруг летают прозрачные зубастые птицы. Теперь понятно, почему в меня стреляли вчера с пятисот метров. В упор – боятся.

– В-вы знаете?! – спросил парень потрясенно. – В-вы... – он замолчал, уставившись на меня круглыми от ужаса и «битых» генов глазами.

Я пожал плечами и пошел по узенькой дорожке к храму. (Гулять по саду, пугая детей и женщин, не хотелось.) Трэам сопел и кашлял сзади.

Под сенью храма было прохладнее, чем в беседке. Хорошо, что мы сюда зашли. Пока я ждал, когда зрение адаптируется к полутьме, запульсировало в плече. Включил было связь, но пульсация оборвалась. Вызов не проходит, или Мерис сбросил? Сам я связываться не стал. Сказать-то еще нечего.

Оглянулся на амео. Скорее всего, он – «сын всей общины», что-то об этом я вскользь читал вчера.

– Трэам, а мне ты тоже сын? – решил пошутить я.

– Т-тоже, – запинаясь, пробормотал он.

– Тогда почему мы на «вы»? Называй меня Агжей, если уж вы все тут в курсе. – Я коснулся рукой черной стены храма. – Камень?

– Л-лава.

– А линии чем рисовали?

– П-парфорум м-магнум.

– Это что?

– С-сплав такой.

Постепенно парень перестал заикаться и начал мне потихоньку рассказывать, как обустроен храм. Спрашивать я умел.

Однако особенно поговорить нам не дали – загорелся рассеянный свет, и вошли четверо в светлых, развевающихся одеждах (туники и плащи?). Двое мужчин – на вид среднего возраста, две женщины. Одна из женщин – совсем молодая, вторая – постарше. Мой старец не вернулся. Похоже, по причине невысокого ранга. И мимика у него была простоватая, и держался не напыщенно. У явившихся сейчас физиономии казались залитыми бетоном.

– Забот вам не от солнца, – нашелся я, вспомнив древнее, вроде экзотианское, приветствие.

Одна из женщин тоже поздоровалась.

– Вайе, Танати матум.

Я такого «здрасьте» раньше не слышал.

– Ты прошел внутренний храм и хотел использовать мудрость эйи? – спросил самый старший на вид из мужчин, лысоватый и тонкогубый.

– Я хотел понять, возможно ли это, – парировал я. – И пришел спросить об этом тебя.

Видно я брякнул что-то не то, потому что все четверо на миг оторопели. Более зрелая женщина посмотрела на второго мужчину. Тот скорчил гримасу.

Тонкогубый, сохраняя невозмутимость, пожевал задумчиво.

– Ну что ж, – сказал он. – В конце концов, решать не нам.

– Ты не мог бы снять это? – спросила самая молодая женщина, указывая на мою грудь.

Мне что, предлагали раздеться?

Я пожал плечами и стянул форменную рубашку. Под рубашкой скрывалось переплетение проводов и пластин – самый легкий электромагнитный доспех из имеющихся у нас на корабле.

Женщина с интересом разглядывала меня и улыбалась, на щеках у нее появились смешные ямочки. Я тоже ей улыбнулся.

– Нужно убрать вот это, – уточнила она, загораясь румянцем.

На этот раз Проводящая точно указала на фемопластину доспеха.

Я, улыбаясь, отключил электромагнитное поле и снял доспех. Положил его рядом. Повинуясь взгляду золотистых глаз, добавил туда же браслет спецсвязи. Раздеваться, когда на тебя смотрят с восхищением – довольно приятно. Хоть я и остался совсем без защиты.

– Хорошо, – сказала старшая.

Двое мужчин изучали меня так, словно сомневались в чем-то. Им мой торс – без надобности и, наверное, в их глазах «хорошо» я не заслужил.

– Нужны еще четверо, – сказал самый старший.

– Четверо, – как эхо повторила младшая женщина.

– В круг? – неприятно удивился второй. – Ты полагаешь взять ЕГО в круг?

Старший поднял глаза, и он заткнулся.

Интересно, в какой «круг» меня собираются брать? Не насовсем, надеюсь?

Младшая из женщин обхватила мое запястье шелковистыми и почти невесомыми пальчиками.

Вошли четверо. Три женщины и парень вроде меня. И уставились все.

«Эпите а мате!»

– Не надо ругаться, – шепнула та, что держала за руку, хоть я ничего и не сказал.

Старший из мужчин крепко взял меня за свободную руку. Это послужило сигналом. Остальные адепты тут же образовали круг.

Вспомнив, что может быть страшно, я заранее начал расслаблять мышцы, двигаясь от периферии – к центру, поэтому упустил момент, когда свет в храме начал потихоньку меркнуть. Через пару секунд я вообще не понимал, вижу ли нарисованные на стене храма линии или опять болтаюсь в пространстве, и они – плод моего больного воображения.

Хорошо, хоть Влана подготовила меня немного к происходящему. Я знал – бояться нельзя, и чем больше давил страх, тем сильнее «отпускал» мышцы, а потом уже и все вообще отпускал, что мог в тот момент чувствовать.

В какой-то момент мне захотелось перестать поддерживать вертикальное положение, и я лег, но не упал, а просто повис в воздухе. Спутников своих я тут же потерял из виду. Просто висел во Вселенной. И радовался.

И – никакого страха.

Пришел в себя на полу храма. Камень подо мной еще не нагрелся, значит, очнулся я сразу, как только оказался на полу. Кожа горела, и две пожилые женщины обтирали меня мокрыми полотенцами. Больше никакого дискомфорта не ощущалось, словно бы отлично выспался и все такое.

Сел, отстраняя чужие некрепкие руки. Проводящие эйи стояли обрывком распавшегося круга. Лица их стали вдруг непонятными, далекими.

Самый старший из адептов приложил обе руки к груди, чуть ниже горла и поклонился мне. Я повторил его жест, поднимаясь.

– С рождением, солдат, – сказал старший. – Не знаю, чего мы все этим добились, но Мать тебя приняла. А сейчас – иди. Иначе твои соратники разнесут ворота.

Я вспомнил, что не на связи какое-то время, а это действительно может иметь описанные последствия. Надел браслет, доспехи и, вползая на ходу в рубашку, двинул из храма. Из большого зала легко попал в малый, там сразу увидел прямоугольник выхода. И тут же браслет на руке ожил.

Включил его и обратил внимание на время. Около часа меня всего-то и не было.

– Кто на связи? – спросил чужим, злым голосом Мерис.

– А ты кого вызываешь? – ответил я ему в тон. – Ксенофонта Самофракийского, что ли? Это странное имя пришло мне в голову само собой, но звучало оно подходяще, как замысловатое ругательство.

– Тьфу ты, боги Беспамятные, – выдохнул генерал. – Я уже думал, что... Ты какого Хэда там делал столько времени?

– Храм смотрел, – ответил я честно. – С людьми разговаривал.

– Тебя что, пустили в храм? Внутрь?

– Ну, да...

Пошла пауза. Секунда, другая... И вдруг:

– Агжей, срочно в лабораторию. Пройдешь тест на биологическую идентичность.

– Да ты что, охренел? С кем биологическую идентичность? С комарами местными?

– Ладно. Езжай сразу ко мне. Тест мы тебе здесь сделаем.

– Наручники надевать? А то вдруг я киборг-убийца?

– Вот если бы ты был киборг-убийца, я бы за твою жизнь не опасался. Срочно ко мне. Конец связи.

                                                                        Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                       Абэсверт, Аннхелл

Оглянулся по сторонам в поисках такси. Оно появилось, словно я взмахнул волшебной палочкой.

Упал на заднее сиденье и прикрыл глаза. Водитель – точно человек Мериса, он знает куда лететь, а мне надо подумать.

Чего генерал так испугался? В сети я ничего особенного про эйнитов не нашел. Ни политических «хвостов», ни... Да ничего такого!

Единственная зацепившая меня мысль, содержалась в дневнике Дьюпа: «Эйнитов свои бомбить никогда не станут, да и наши побоятся». Я ни тогда не понял, чего их бояться, ни теперь. Секта как секта. Не особенно многочисленная, судя по всему. Женщины красивые...

Нет, я сейчас совершенно не мог думать серьезно. Настроение постоянно зашкаливало, мысли в голову лезли самые глупые. Я словно бы помолодел лет на десять.

Такси опустилось у парадного входа в резиденцию спецона, но я зачем-то обошел здание, увидел открытое окно на втором этаже и влез.

Девушка-секретарша хотела кричать. Я предъявил ей личную карточку, сказал, что мечтаю сделать сюрприз начальству. Про сюрприз соврал: в здании и камеры, и сенсоры, так что Мерис уже знал, что я здесь. Но мне вот так захотелось вдруг.

На этаже столкнулся с порученцем Мериса и подмигнул ему. Тот схватился за оружие. Я посмотрел на двух охранников у дверей генерала, которых там раньше сроду не стояло...

В кабинет ввалился с дурашливо поднятыми руками. Там уже сидел медик, разложив на плавающем столике свои пыточные инструменты.

Я завел руки за голову, но... непроизвольно зевнул и потянулся.

– Обыскивать-то будете? – оглядел кабинет. Больше – никого лишнего.

Мерис молча смотрел, как я валяю дурака. Медик сидел мышкой.

– Ты зачем в окно полез? – спросил, наконец, генерал.

– Не знаю, – сказал я честно. И пошутил: – Может, у тебя лестница заминирована.

Однако Мерис шутки не понял. Он тут же вызвал дежурного и велел проверить лестницу.

Медик продолжал пялиться на меня, и я решил закончить хотя бы с ним. Взял стул, сел рядом. Весело спросил:

– Вам какие части тела от меня нужны?

– Р-руку...

Сегодня со мной все решили заикаться.

Я положил руку на столик. Обернулся и посмотрел на Мериса. Тот молчал, пока брали кровь. Потом спросил медика:

– Сколько времени нужно на анализ?

– Па-па-полчаса.

– Идите.

Дверь закрылась, и генерал снова уставился на меня.

– Ты меня пристрели уже сразу или поговорим сначала? – спросил я, разыскивая глазами кулер. Хотелось пить. Но чая у Мериса не допросишься.

Генерал с сомнением покачал головой, открыл бар, вытащил воду со льдом, анку (что-то типа пива, слабый алкоголь я иногда употреблял). Себе он не достал ничего. Сел напротив меня за стол и продолжал смотреть.

Воды я выпил. Чтобы удобнее было созерцать Мериса, положил руки на столешницу, а на них – подбородок.

– Убил бы, – выдавил он наконец. – Ты зачем вообще туда пошел?

– Ну убей. Только не мучай. Пошел и пошел. Ты сам меня отправил.

– Но почему именно туда?! – генерал повысил голос.

– Я же сказал: лучше убей. Орать на меня не надо. У Дьюпа про эйнитов прочитал кое-что сегодня. И Влана рассказала. Вроде они могут предчувствовать события. Мне показалось, что если бы эйниты согласились как-то сотрудничать с нами... Пусть не всегда, но в каких-то критических случаях, это бы нам пригодилось. Как я понял, Проводящие сохраняют нейтралитет. Хотя храмы есть и у нас, и на Экзотике.

– Правильнее сказать, к нам они ползут с Экзотики, – разжал губы Мерис. – И что, эйниты согласились?

– Я не понял. Но и не отказались наотрез...

Мериса кто-то вызвал. Я не улавливал, что ему пищали в ухо, но видел – замполич слушает.

– Ты как узнал, что лестница заминирована?! – генерал поднялся и глядел на меня в упор.

– Никак. Я пошутил насчет лестницы.

– А в окно почему полез?!!

– Я же сказал – не-зна-ю. Дурака повалять захотелось.

– Лестница действительно заминирована, – буркнул Мерис и сел.

Стало тихо. Генерал молчал, и я молчал. Заминировать лестницу в главном здании спецона, на виду у охраны, камер слежения и еще бог весть чего...

– Какого типа минирование-то? – спросил я.

– Через двадцать минут скажу. Может быть.

– А, медика ждем-с, – съязвил я. – Ну, давай про погоду поговорим?

Мерис молчал. Я начал от скуки изучать кабинет. Там, к сожалению, ничего существенно не изменилось: та же коробка без окон, бар, стол, сейф. Интерактивная карта на стене выключена, как и экран общей связи. Настроение мое постепенно опускалось до нормы, я сам не понимал уже, чего так развеселился.

Наконец зашел медик. Без стука. Видимо дверь ему открыл охранник.

Медик по широкой дуге миновал меня и положил перед Мерисом три распечатки.

Тот посмотрел, сдвинул брови:

– Ну и что? Ты считаешь, я в этом понимаю что-то? Язык-то у тебя есть?

– Па-па-параметры, – медик, оказывается, боялся не только меня, – со-со-впадают, – родил он, наконец. – Но и с-сияние присутствует.

– Как это? – удивился Мерис.

– То есть объект идентичен, но сияние присутствует. В-вот смотрите. Вот параметры...

– Да не понимаю я это ваше! – раздраженно отшвырнул пластиковые листы генерал. – Ты мне скажи, он это или не он?

– П-по биологическим показателям – он.

– Тест нельзя подделать?

– Клонировать за два часа невозможно.

– Если клонировали раньше? Потом заменили одно на другое?

– Н-на этот случай есть биометрия. Определения запаса деления клеток и фа-актического возраста. С биологической точки зрения все чисто. Т-только сияние.

– Заразился, значит, – обернулся ко мне Мерис. – Ладно, идите, – отпустил он медика и подошел ко мне вплотную.

Я встал.

– Да сядь ты уже! До инфаркта ты меня доведешь когда-нибудь, Агжей.

– Что за сияние такое? – спросил я.

– Если бы кто-нибудь знал...

Мерис сел на стол, рядом со мной. Лицо его сразу сделалось усталым и даже болезненным. Печень, наверное, подумалось мне почему-то.

Генерал налил воды, глотнул, поморщился. Забыл, что в графине вода?

– Можешь рассказать мне максимально подробно и по порядку, что ты там делал? Все, что помнишь? – он поискал глазами емкость с чем-нибудь покрепче, не нашел, но вставать не стал.

– Да могу, конечно, – я задумался. – Вошел в храм. Там было полутемно, только линии эти светились...

– Испугался?

– Ну... немного совсем. Даже не испугался, а как будто под грудью что-то толкнулось. Словно за грудиной есть такой орган, который на это изображение реагирует. Вот когда Влана мне сегодня показывала эти линии – было страшно. Но и тогда «толчок» был.

– Влана показывала?

– Ну да, – я вздохнул. Приходилось рассказывать Мерису то, что вообще никому не хотелось бы говорить. – Я ее спросил, потому что она похожа на женщину из дневника Колина, эйнитку, – я замялся. – И она мне показала линии. Сказала, что это не страшно на самом деле. Ну и раз женщине не страшно...

– Агжей, – перебил меня Мерис. – Ты мне в каком-то месте врешь. Такие разговоры ни с того ни с сего не заводятся. Я попросил, она показала... Ты больше ничего у нее показать не просил?

– Ну так тащи детектор и допрашивай! – вырвалось у меня. Я и так рассказал слишком много. – Ни одного слова я тебе еще не соврал. Просто...

– Просто не договариваешь.

– Да, не договариваю!

– Между вами что-то было?

Я встал и отвернулся к бару. Мерису удалось-таки меня завести.

– Ладно, – сказал он мне в спину. – По каким-то неведомым причинам Влана тебе показала эти линии. Ты испугался. Но раз девушка не боится, ты решил, что и тебе не должно быть страшно. Так?

– Я не просто решил. Даже упражнения делал на релаксацию. Потому что ощущение довольно поганое. Может, тебе покажется смешным, что человек с моим послужным списком способен бояться полосочек на стене, но это действительно страшно!

– Хочешь рюмку бальзама на твою гордость?

Мерис тоже встал, отодвинул меня от бара и открыл его.

– Ты лучше свою печень пожалей, у тебя что – есть время на обновление?

– А ты откуда знаешь про печень?

– Не знаю откуда. Знаю и все, – буркнул я все еще сердито.

– Да... – Мерис с сомнением покачал головой, но налил себе «поющей крови». Она слабее, чем черет, к которому генерал потянулся было. Черет – зараза с эффектом абсолютной крепости больше классических ста градусов. – Твои «слабые ощущения», Аг, над которыми я якобы должен посмеяться, убивают примерно каждого второго из случайно попавших в этот самый паршивенький внешний храм. В комнатушку с линиями на стене. Бывали случаи, когда в такие комнатушки влетали террористы, например, полиция, группа захвата. Половина бойцов в ужасе выскакивала обратно, половина оставалась лежать там. Как правило – остановка сердца от сильного страха. Поверишь?

Я задумался.

– Ну... В первый момент мне показалось, что это – как в открытом космосе. Когда ты ощущаешь себя потерянным в пространстве. На кораблях от такого иногда с ума сходят. Но я же не сошел.

– Так ты и в храм сумел ввалиться. Как тебя капитан звал? Андроид безбашенный?

– Но там были две женщины!

– Я и не говорю, что не было! Я говорю про случайных людей, неподготовленных. Когда ты в храм вошел, мои наблюдатели посчитали, что нервы у тебя крепкие, и сейчас ты оттуда выскочишь. Через пять минут они начали беспокоиться. Через семь доложили мне. Пока мы нашли человека, который смог бы безболезненно войти в этот поганый храм – прошло минут сорок. Никаких твоих следов, разумеется, наш человек не нашел. Ну, давай теперь дальше ты.

Он налил себе еще.

– Дальше... В храме я не увидел никаких дверей. Да вообще ничего не увидел: ни алтаря, ни предметов культа. Но входить-то куда-то служители храма должны? Стал искать проход. Кроме любопытства я уже ничего не испытывал. Нашел, в общем-то. Мне открыли. Побоялись, наверное, что дверь сломаю?

– Кто их поймет, эйнитов этих. Дальше.

– Мы прошли во внутренний храм. Точно такой же, но побольше. И камень там другой. Черная вулканическая лава. Линии ярче.

– Там не страшно?

– В первые доли секунды толкнулось что-то в груди. Потом... Ну что ты на меня так смотришь?!

Мерис хмыкнул, прошелся по комнате. Начал проверять аппаратуру слежения. Боялся, что нас могут подслушать?

– А то, – сказал он, наконец, – что во внутренний храм, кроме Проводящих эйи, вообще никто никогда не заходит. А тут простой парень из спецона ввалился, можно сказать, с улицы. И что я должен думать? Что я сошел с ума, ты сошел с ума? ГДЕ тебя тогда носило? Никто, Агжей. Понимаешь, ни-кто.

– Но я-то зашел. И ничего особенного там нет. Точно такой же храм.

– Допустим, я поверил. Дальше?

– Дальше мы вышли в сад за храмом. Там ребятишки играют, женщины. Сели. Меня провожали двое – старик и парень. Старика звали Патрик Эссо, парня – Трэам. Парень смотрел на меня, как на... Как ты. И боялся до заикания. А старик – ничего. Я сказал, что пришел познакомиться и понять, можем ли мы сотрудничать. Он ответил, что сейчас своим скажет. Просил парня развлечь меня. Мы с малым опять зашли во внутренний храм, но практически не говорили. Не успели. Пришли четверо адептов: два мужика и две женщины. Женщины красивые, особенно молодая. Попросили снять доспехи и браслет. Я снял.

– Женщины попросили? – съязвил Мерис.

– Ну да. Не привязывайся. Потом... – я потер виски, произошедшее все дальше отодвигалось в туман. – Старший из адептов велел позвать еще четверых. Второй мужик попытался возразить, но старший сказал, что не им решать. Пришли еще четверо. Встали в круг и взялись за руки.

– А ты?

– И я тоже. Потом... Совсем плохо помню. Я опять ощутил себя в открытом космосе, среди линий этих. Мне захотелось лечь. Я лег, но не упал. Очнулся на полу. Вот, в общем, и все.

– И сразу ушел?

– Когда я встал, старший сказал, что вы сейчас будете двери ломать. И я быстро пошел на выход. Даже одевался по дороге. Вышел во внешний храм – передатчик на браслете заработал. А, нет, он сказал еще, что «мать меня приняла».

– Ах, тебя и мать приняла? – картинно всплеснул руками Мерис. – И все, безотцовщина?

Я подумал.

– Еще он сказал: «С рождением тебя».

И тут я понял, почему генерал всполошился. Я тоже читал, что адепт эйи считается человеком, «родившимся заново». Просто не обратил особого внимания. Мало ли, что у них там считается?

А вот Мерис, похоже, отнесся ко «второму рождению» серьезно. Неужели он действительно решил, что в храме со мной произошло нечто необратимое, и я теперь не я? Но ведь для этого человека мало подержать за руку?

Хэдэ алати та дагата.

И лучше не проси меня переводить.

– Ну и что дальше? – спросил я. – Запрете меня в лабораторный блок и будете изучать?

Я не был испуган такой перспективой. Попросту плохо ее себе представлял.

– Не знаю, что с тобой делать, – поморщился Мерис. – Но только не запирать...

Он снова начал перебирать на столе распечатки с моими анализами.

– Что, сразу резать?

– В смысле?

– Ну, разобрать на запчасти и выяснить...

– Дурак. Ну почему ты такой дурак?! – генерал посмотрел мне в глаза пристально, словно проверяя, не издеваюсь ли я над ним.

– Сам не знаю, – признался я. – Такой уж есть. Эти, которые в храме, кстати, знали, кто я. Забыл тебе сразу сказать.

– Я догадывался, что знали. И вообще, что-то слишком много народу про тебя знает. Ты посмотри, какая каша заварилась? За неполных два дня тебя пытаются убрать дважды. Думаешь, лестницу заминировали, чтобы я там прошел? Как бы не так. Устройство поставили конкретно на твой вес. Плюс-минус килограмм. Риск, что не ты попадешься, был, но, учитывая, что установили «закладку» и датчики, пока ты сюда ехал... Кто-то, Агжей, знает гораздо больше нас с тобой. И для кого-то ты на сегодняшний момент представляешь серьезную угрозу. Именно ты, со своим непредсказуемым поведением и... – он хотел обругать меня, но сдержался. – Знать бы, что конкретно эти эйниты с тобой сделали? Могли ведь и внушить что-то.

– Вряд ли это «что-то» угрожает нам. Тогда бы убрать меня не пытались. Наоборот.

– Потому и мне нет смысла не доверять тебе или, как ты предложил, в научных целях на куски изрезать.

– А информаторы в среде эйнитов у тебя есть?

– На уровне твоей Вланы, что называется «рядом стоял». Среди Проводящих, к сожалению, по моим сведениям, на контакт в последние годы не шел никто. Не нисходят они со своих заоблачных высот до нашего брата. Спецслужбы планет, где существуют эйнитские храмы, боятся Проводящих как огня. В противном случае я был бы, как ты понимаешь, совсем иначе информирован.

Генерал Мерис коснулся виска. Устал, наверное? Потом дотронулся до угла рта...

Или так ведет себя человек, который, мягко говоря, часть информации утаивает?

У меня не было оснований не доверять Виллиму, но я знал, что мыслями он делится со мной по минимуму – так уж устроен. Заместитель по личному составу в определенных кругах – это похуже начальника спецслужбы – у того более ограниченный доступ.

– Вот что надо проверить, – сказал я, чтобы не молчать. – Вдруг и у эйнитов есть свои враги? Какая-то другая секта? Тогда мне кое-что стало бы понятным.

– Мне – нет. Но я попробую узнать. Хоть и мыслишь ты порой странно, но... Хэд бы их взял, эйнитов этих.

– Черт.

– Кто?

– У Дьюпа в дневнике написано «черт их возьми». Ты знаешь, что это означает? – я встал.

– Понятия не имею. Вали-ка ты к себе, у меня от тебя башка распухла. Сейчас охрану вызову.

– Не надо охрану, – сказал я твердо. – Нужна будет – свяжусь.

Стоило мне выйти из генеральского кабинета, как настроение снова поползло вверх. Кровь забурлила, вскипая эндорфинами и вызывая щекотку в мышцах. Причем происходило это само собой. Даже вопреки моей настороженности и озабоченности. Я едва сумел покинуть здание нормальным шагом. Хотелось – с лестницы вприпрыжку и дальше бегом.

На улице бодро катилось к заходу солнце. Предзакатная жара спала, дышалось легко, и запахи ощущались необычайно резко. Словно я только что вырвался из полугодичного заточения в корабле, мне снова двадцать два года... Мир переворачивался с ног на голову, и мне тоже захотелось пройтись колесом!

Я огляделся по сторонам. Зевак не наблюдалось. Наверное, разогнали уже. Несмотря на праздник, комендантский час еще никто не отменял. Какая-то бабулька ковыляла через площадь (наверное, работала здесь же, в Доме правительства), да скучали у памятника Первому колонисту два «спеца». А когда-то там стояли разряженные в пух и прах «бойцы национальной гвардии». Война протестировала их: оказалось – декор. Спецы томились, руки чесались... Да кому какое, к Хэду, дело?

Я сделал следующий шаг пошире, примеряясь, и... встал на руки.

И, в общем-то, отлично видел, как то место, где только что находилось мое туловище, прошил лазерный луч...

Импульс был такой мощности, что падение на землю меня бы не спасло, разве что... на руки встать! Только из однозарядника можно так развлечься, второго подобного «выстрела» никакой «ствол» не выдержит.

Здание впереди задрожало в раскаленном мареве, раздался гулкий хлопок, потом треск лопающегося хитобетона. С бодрым матом вылетели из вестибюля охранники. Повезло, что конец рабочего дня, может, обойдется без жертв... Я перекатился по дорожному покрытию и увидел, как с высоты пикирует шлюпка, крутится у самой земли волчком, чтобы погасить скорость, зависает на высоте меньше человеческого роста...

Рос. Только Рос мог такое проделать. Его вместе со мной завербовал в северном крыле Мерис. Но не просто с КК снял – сманил из разведки. И Рос летал лучше меня. Причем именно на модулях, «двойках» и маленьких шлюпках, так называемых «капитанских», в четверть стандартной десантной.

Мои. Значит, ребята весь день таскались за мной. Кого же они там поймали? На упругом дорожном покрытии, рядом с висящей шлюпкой, шевелились две фигуры. Сверху вроде – Джоб Обезьяна, для которого выпрыгнуть и из эмки особого труда не составляло. Под ним – какой-то толстяк.

Вылез Айим – вторая двухметровая махина на нашем корабле. В малой шлюпке – четыре кресла. Пилот, два бойца и для меня, видимо, тоже место нашлось бы. Значит, хоть Келли на эмке остался.

Сели еще две посудины – полисы и спецы Мериса. Пока я подходил, оттуда повысыпали тоже. Но вмешаться боялись, потому что у Сайсена Айима лицо человека, не понимающего юмора. А он стоял с гэтом на изготовку и ждал меня. На остальных ему чихать, так уж он устроен. Рос – сержант, а сержант приказал стоять и ждать.

Я видел, как сбегает с крыльца Мерис. Будь у него окно в кабинете, он мог бы всю эту комедию видеть лично. А так – доложили, наверно.

Мы подошли одновременно с генералом. Мерис шел быстро, я – медленно. Очень медленно. Но вовремя кивнул Айиму, чтобы тот опустил гэт.

Джоб, увидев меня, перестал душить толстяка и встал.

– Кто это? – спросил я Мериса. Я был уверен, он знает.

– Это? А это мой... бывший начальник спецслужбы...

Я понял, что начальник пролетел с карьерой прямо у меня на глазах.

– Живой, собака, – сказал какой-то незнакомый мне полис.

– То-то и странно, – пробормотал генерал. – У него было, по меньшей мере, три возможности себя убить, а он живой.

«Значит, на кого-то надеется, – понял я, – думает, что прикроют».

Взглянул на Мериса. Тот скосил глаза на личный браслет, развернул запястье ко мне, чтобы я тоже видел. Там, не понял – с трех или с четырех точек – уже свели, как Рос спикировал на толстого.

– Умеют твои летать, – сказал Мерис.

– А то, – я улыбнулся невольно. – Они и прыгать умеют.

– Так ты же не отдашь, чего хвалишься?

Мерис думал. Он шутил со мной и думал, растягивая момент принятия решения. Я ему не завидовал. Покушение на главной площади столицы, почти напротив Дома правительства в тайне удержать не удастся. Придется докладывать этому новому лендслеру, который сам еще для всех – «рыбка в банке». И может статься рыбка – тухлая.

Я вдруг очень остро ощутил, что Дьюп умер. Что я его никогда больше не увижу. Захотелось задушить этого толстого мерзавца голыми руками. Потому что такое вот дерьмо даже сдохнуть не может, а того, кто стоит десятерых таких – нет. И погиб он из-за такого вот дерьма!

– Ты чего, капитан? – спросил не вовремя посмотревший на меня Мерис.

– Задушил бы, – сказал я сквозь зубы.

Наверное, морда лица была у меня соответствующая. Генерал оценил.

– А души его, гада, – сказал он поощряюще. – Ты в состоянии аффекта... Как мы тебя удержим? Да, ребята? – он обернулся к охране. – Давай, капитан!

И хлопнул меня по спине, подталкивая к едва поднявшемуся толстяку. Джоб его здорово припечатал.

Первый раз я так явно видел иллюстрацию древнего принципа – нет человека, нет проблемы. Если бы я не был так зол...

Губы у толстяка затряслись. Но боялся он не меня, а того, что происходило со мной!

Я воспринимал себя теперь с двух разных точек. Словно бы «меня» стало двое. Один в бешенстве намеревался раздавить сейчас эту жирную человекообразную козявку. Другой... Другой стоял рядом и наблюдал. С мертвенным спокойствием ядовитой змеи с Мъясы, один запах яда которой убивает в течение двух минут.

Выражения глаз этих двоих смешивались в моих зрачках, и, судя по лицу толстяка, смесь выходила жуткой. Я и сам чувствовал, как вокруг распространяется волна физически ощутимого холода. Даже темнее стало. Или так быстро садилось солнце?

Я достаточно имел сегодня дело со страхом. И это, наконец, вылилось из меня.

Внешне я не делал ничего. Только смотрел. Но толстяк завизжал и бросился в ноги Мерису. Он ползал, хватая генерала за колени, скулил. Я видел и не видел его. Толстяк метался в другом, параллельном моему пространстве. С ним рядом остался только Мерис – остальные бойцы и полисы отодвинулись куда-то. И звуки до меня тоже почти уже не долетали.

А краски все меркли. Мир стал серым, воздух – густым и плотным. В легкие его приходилось запихивать с усилием, как при больших перегрузках. Самая середина груди у меня горела, словно обожженная.

Мерису, в конце концов, пришлось вызывать медиков, иначе один мой вид убил бы толстяка. Но боюсь, что и медики уже не могли помочь: больно медленно они двигались, а каждая минута этого резинового времени ложилась петлей вокруг жирной шеи.

Я не понимал, что со мной происходит. Однако когда визжащий червяк исчез вдруг из поля зрения, Мерис шагнул вперед и загородил его, я стал потихонечку остывать. И восприятие мое снова стало единым. Подступили усталость и безразличие, словно бы я действительно делал что-то тяжелое все это время, а не просто стоял столбом.

– Да... – протянул Мерис. – Слышал про это. Читал. Но участвовать не приходилось.

– Про что, про это? – я сглотнул. За грудиной болело и очень хотелось пить. А к облегченной парадной форме фляжка не прилагалась. Джоб и Айим экипированы как положено. Только где они?

Оба бойца нашлись у меня за спиной: стеклянные глаза, бледные морды... Да и Мерис тоже выглядел каким-то не очень цветущим.

– Парни, вода у кого-нибудь есть? – спросил я нарочито бодро.

– Да, капитан, – прошептал Сай, продолжая смотреть мимо меня.

Я махнул рукой перед его лицом – без толку. И только тут заметил, что так же смотрят в пустоту полисы и спецы Мериса. Причем выглядели бойцы тем бледнее, чем ближе стояли ко мне. А медики так и не смогли дойти до толстяка: бросив носилки, они стояли метрах в трех, уставившись в пространство. Толстяк лежал, раскинувшись – то ли потерявший сознание, то ли мертвый.

Я выругался, отстегнул у Айима фляжку и напился. Потом развернул его в сторону нашей посудины, дал тычка. Обезьяна кое-как пришел в себя сам. Я загнал ребят в шлюпку и полез следом.

– Ну, завели мы себе неведомую зверушку, – сказал мне в спину Мерис.

Он, единственный из всех, сохранил способность улыбаться. Видимо, в своей длинной жизни и не такое видел.

                                                                      Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.
                                                                      Абэсверт, открытый космос

Заговор, вскрытый нами, был просто гигантских масштабов.

Мерис ушел в него с головой, оставив меня на пару дней без своего начальственного глаза. Я не знал, чем он занят, да и не интересовался особо. Полагал, что примерно понимаю, кто меня хотел отправить в небытие и зачем.

Я был кровником примерно половины политической элиты Аннхелла и даже премьер-министра лично. Но совесть мучила весьма умеренно. Она выписала чек за то, что стрелял в безоружных, но не за чины и родственные связи. Мне было даже легче стрелять в сытых, чем в голодных.

Я прошел через военный трибунал, едва не схлопотал «отчуждение». Если бы психотехники не подтвердили состояние аффекта, меня могли направить на генетическую экспертизу с последующим запретом несения военной службы. И направить могли именно потому, что ЗНАЛ, в кого стреляю. В зажравшихся великосветских отморозков. В деструктивном состоянии психики, да, но в здравом уме и твердой памяти. Так что я прекрасно понимал, как отреагировали в правительстве Аннхелла на новость о моем воскрешении. И Мерису еще нужно не допустить официального разбирательства по поводу подлинности моей скромной персоны. Ведь я теперь капитан Гордон Пайел.

В общем, пришлось сидеть тихо. Разрулить эту историю мне все равно было не по силам. А про эйнитский храм, неведомое «сияние» и то, что случилось с толстяком – даже и думать не хотелось.

Медик прописал покой и релаксацию. Порошками травил. Когда я уже в темноте вернулся на корабль, поднялась температура и кровь какое-то время шла носом. Но отпоили меня не порошками, а йиланом, запас которого заканчивался угрожающе быстро. Доставляли йилан, похоже, только контрабандой. Вот ведь еще проблема.

Келли решил, что два покушения (про лестницу он не знал) несколько расшатали мою нервную систему, и мучил заботой и вниманием. Правда, что такое релаксация, он понимал только в общих чертах. В результате Джоб, Рос и Айим, здорово сдружившиеся после этой истории, ограбили местный кинотеатр, достали свежее экзотианское голо с причудливыми пейзажами, женщинами... Влану на просмотр не допустили. Она на нас дулась. Я не понял, зря или нет, потому что фильма, вообще-то, не видел. Дремал.

Парни сначала не решались говорить мне о том, что показывают про эту историю депы, но к обеду второго дня я отоспался капитально и самостоятельно добрался до прессы.

Вот уж действительно: хотите узнать про себя что-то новое – смотрите газеты. Чего там только не было. И что озверевший капитан спецона голыми руками задушил четырех полисов и одного штатского, и что он же взорвал здание напротив Дома правительства и только по случайности не взорвал город...

И лишь про то, что произошло на самом деле, пресса мужественно молчала. Понятно, что Мерис свою часть скандала «закрыл», но и к эйнитам я тоже, оказывается, не ходил. Они вообще прозябали без пиара: ни тебе религиозных собраний, ни расписания проповедей, ни сбора пожертвований. Чем жили, на какие деньги кушали – не понять.

Я просматривал газеты и злился. Судя по прессе – эйнитов на Аннхелле вообще не было!

Все это время я не мог переговорить с Вланой наедине, столько народу крутилось вокруг моей заспанной персоны. А при всех обсуждать с ней эту историю я не хотел. Тем более, мои парни вообще были не в курсе событий. Кроме троих. Но Айим, Рос и Джоб молчали. Они были немного напуганы, косились на меня, но молчали. Потому Влана, Келли, и весь личный состав могли только из депов узнать, что натворил я в городе нечто незабываемое.

В общем, мне надо было поговорить с Вланой. И, по возможности, не только поговорить. Были еще желания. Менее интеллектуальные, возможно, но...

На вторые сутки я почувствовал себя вполне удовлетворительно, чтобы это затеять.

Я засадил Келли за отчет о техническом состоянии корабля. Допустимое число незанятых бойцов отпустил в город с условием, чтобы в 22 часа корабль напоминал сонное царство. Объяснил, что, возможно, ночью или утром придется в темпе сниматься с места, и кто не выспался – я не виноват. Эта мысль мне так понравилась, что я проинструктировал личный состав на случай внезапного старта: кто где стоит и за что отвечает.

Оставалось заманить к себе Влану, чтобы у дежурного не возникло никаких посторонних мыслей. На фоне развернутой мною деятельности это было уже не сложно. Я срочно потребовал привести в порядок личные дела и доложить мне сегодня же. (Вряд ли Влана уложится до отбоя, к Келли я вообще пообещал заявиться в два часа ночи...)

В общем, чего не сделаешь ради секса.

К вечеру, уяснив, что все плодотворно трудятся, я почувствовал себя великим комбинатором. На лаврах почивал секунд тридцать, пока не вспомнил, что нужно проверить состояние наземного ограждения, на случай экстренного старта.

Так что, когда ввалилась Влана со стопкой пластиковых кластеров, я еще отдавал последние распоряжения. Все выглядело так, будто ночью мы действительно стартуем.

Влана свалила носители на стол, стала демонстрировать сделанные ею пометки, в которые я честно пытался вникнуть первые полчаса... А потом понял, что мы не успеваем.

Чувство было неожиданно острым и возбуждающим. (Чувство, что не успеваем, разумеется.)

– Влана, – строго сказал я, держа в руках сразу три личных дела и глядя на развернутую схему четвертого. – Ничего у нас в таком темпе не выйдет. Срочно клади всю эту пачку со стола сюда, – я показал на стул...

Она послушно переложила документы, еще не понимая, что я задумал.

– А теперь... – я подхватил Влану под локти и посадил на освободившийся стол.

В прошлый раз вся инициатива принадлежала ей, но сегодня – моя очередь. Если кто-то против, не стоит позволять мне так долго спать!

Мне двое суток хотелось перецеловать все ее пальцы, начиная с ног.

Целовать, как выяснилось, можно. Но стоило взять этот маленький пальчик в рот, поднимался такой визг, что я вспоминал про дежурного. Пришлось исследование на время отложить. Ну, ничего, были у меня и другие, не менее интересные мысли...

Потом я просто лежал на полу, на одеяле и дышал ею. Спрятал лицо возле шеи, вдыхал ее запах и ждал. Знал, что не надышусь, что время неумолимо истекает...

И дождался. В плечо уколол знакомый вызов. Я активировал экран, но не дождался ни изображения, ни звука. Потом вдруг поползла странная надпись.

СРочНо снима йтесь подчинение ком южного крыла грана приказ ДЖА адам

И еще раз.

СРОЧНО сниМА...

И все.

Я и не знал, что на экранчике спецсвязи можно писать... Нет, стоп, слышал – есть специальные поверхности, рисуя на которых карандашом или пальцем можно проецировать буквы на экран. Значит, Мерис сейчас говорить со мной не может. Он на совещании, например.

И тут заработала голосовая связь. Но очень глухо и с жуткими помехами. Голос едва пробивался сквозь скрип и царапанье, словно Мерис сидел в банке, а кто-то скребся, добираясь до него.

– ...я вообще удивлюсь, если он еще здесь, – говорил генерал. – Приказ по армаде прошел, если не ошибаюсь, четыре часа назад...

Я понял: он включил связь, чтобы я это услышал.

– ...так что, рад бы вам помочь, но вы сами временно переподчинили всех капитанов эмок непосредственно командующему южным крылом. Я, как вы знаете, пытался возражать...

Связь пропала.

Я догадался, что Мерис просто елозит рукой по столу, то включая, то выключая браслет. Или связь вообще идет не через браслет, но по тому же принципу.

Дело плохо. Генерал давал понять, что лучше бы нам стартовать четыре часа назад. И вообще мы подчиняемся сейчас якобы не ему, а комкрыла генералу Абэлису. А Абэлис не подотчетен военному министерству Аннхелла. И вправе пересылать запросы обо мне как угодно далеко. Учитывая темперамент комкрыла, я примерно представлял, что будет с подобными запросами – на Абэлиса где сядешь, там же и конечная станция.

Ну что ж... Я ведь и обещал ребятам экстренный старт.

Надо сказать, только я не был до конца уверен, что подниматься нам придется ночью. Остальной экипаж принял мои распоряжения гораздо ближе, чем я приказывал.

Полетная карта оказалась активированной, на ночном дежурстве вместо одного техника болталось четыре. Келли, понятно почему, не спал, но не спали и навигатор, и старший техник. Стоило мне объявить по связи аварийный старт, как волна вибрации возвестила, что в ту же секунду дежурный включил боковые двигатели. Это означало, что до конца их и не отключали. И стартовать можно было не в аварийном режиме, а вполне полноценно. Будь мы командой копуш, то как раз и приготовились бы сейчас, получив приказ пару-тройку часов назад. Вышло же, что после вызова Мериса прошло не больше десяти минут, а мы уже вылетели, как пробка из бутылки.

Теперь можно было разбираться, почему мы не получили приказ по армаде, кто такой Джа Адам и далее по списку.

Я вызвал из навигаторской дежурного.

Дежурил Ален Ремьен, и все вопросы у меня тут же отпали. Он не мог проспать сигнал, не мог не доложить мне. Значит, приказа просто не было.

Глядя в удивленные глаза сержанта, я соображал, как же могло случиться, что приказ по армаде прошел, но мы его не получили?

– Я собрал вас, потому что на корабле предатель. И в любой момент мы можем отправиться к Хэду, к Беспамятным или кто там в кого верит – по желанию. Это не планета, где выстрел в спину убьет одного. Это корабль. Меня кто-нибудь не понимает? – я обвел глазами участников импровизированного собрания. Судя по гробовой тишине при таком скоплении народа, возражать мне не собирались.

Я был зол. Умом понимал, что разговор с экипажем не даст ничего, это возможность выговориться, не более, но сдержаться не мог. И ощущал, как поток негативной энергии растекается от меня, буквально, затягивая общий зал эмки плотной туманной массой.

В общем зале собрались все, кроме дежурных по разным системам и вахтенных. Что ж, с теми, кто сейчас на вахте, я в том же тоне поговорю через шесть часов, когда закончится смена.

– Я хочу, чтобы этот человек признался сам, если он осознает, что делает. Кому-то из вас могли наговорить в городе, будто я – монстр или что-нибудь в этом роде. Я прощу. Я не стою целого корабля. Но знать об этом хочу сейчас. Пока мы просто болтаемся в пространстве, а не выполняем боевую задачу. Можно не перед всеми. В течение восьми часов у вас есть возможность доложить мне лично.

Я развернулся и вышел. Хорошо хоть раздвижной автоматической дверью хлопнуть невозможно.

Перед этим я провел совещание с Вланой и Келли. Мы пришли к одному и тому же выводу: даже если Ремьен «проспал» приказ, что было совершенно не в его натуре, то не признаться в этом он не мог. Я его вынес из-под обстрела на собственной спине.

Значит приказ «не прошел» по каким-то другим причинам. И я хотел их знать.

Влана полагала, что не стоит собирать всю команду. Это лишняя деморализация, не больше. Предателем на корабле стать не так-то просто. Бойцы проходят психологическую подготовку, ограждающую их психику от возможного влияния. А остальные члены экипажа с посторонними контактируют по минимуму. Конечно, сила личности – понятие индивидуальное. На кого-то из молодых вполне мог воздействовать опытный психотехник. Но в таком случае мы получали мнимого предателя, человека, который сам не помнит, что именно сделал и когда.

Но я не послушал доводов Вланы, хотя потом и жалел об этом.

У себя в каюте я разложил по стопкам кластеры с личными делами.

Сначала отложил тех, кого знал максимально хорошо. Семеро служили со мной с момента прибытия в Ледяной пояс. Все они были набраны Мерисом в северном крыле. Джоб Холос (Обезьяна), Ален Ремьен, Хьюмо Рос, Ано Неджел, Исти Сайл, Дияр Ашим, ну и Келли. Тъяро Келли, единственный среди набранных тогда «малолеток», мужик взрослый и семейный. Что его стронуло с места? Все парни – пилоты, кроме Джоба. Джоб, как ни странно, связист. А ведь именно он легче прочих надел шкуру спецоновца.

Айима я подобрал уже здесь. Перекупил на маленьком мирке, луне Аннхелла. Парень был контрактником, но приходилось ему несладко. Капитан местного гарнизона совсем не ценил того, что Айим умел делать хорошо. Требовал от бойца аналитики и самостоятельных решений. Довел эту тушку до нервного срыва. Я пытался объяснить ему, что такие, как Айим, работают только с приказом и от приказа не отступают ни при каких обстоятельствах. Не смог. Пришлось выкупить контракт. Просто пожалел бойца. О чем теперь не жалею. Такой вот каламбур. Айим подчиняется мне как тень и по-своему крепко благодарен за эту историю.

Так... Сержанты. Гарман. Подозревать Гармана с его лезущей во все дыры честностью?

Я взглянул на оставшуюся пачку и выругался. Нет, так я ничего не смогу решить. У меня только бойцов двести два человека. А еще техники, стюарды. Повар. Беспамятные боги, и повар тоже!

Это было похоже на сумасшествие. Если бойцов своих я знал достаточно хорошо, то помощников повара...

В такой ситуации существовало только одно разумное решение – напиться. Учитывая, что я почти не пил, выхода не просматривалось совсем.

Отложил характеристики. На эмке двести сорок человек, всех не перепроверишь.

Мы готовились к проколу, намереваясь выйти в расположении южного крыла армады, в окрестностях Граны.

Грана, напомню, планета такая. К ее населению даже сами экзотианцы относятся с некоторой брезгливой иронией. На Гране ничего, кроме полезных ископаемых, нет. С основания времен здесь только торгуют. Отсюда и полное отсутствие моральных устоев, хоть сколько-то похожих на общераспространенные.

Зато на Гране есть свои законы. Их можно презирать, но не считаться с ними трудно. Да и сражаться грантсы умеют. И на военном фронте, и на политическом. Мы слопали полсистемы и намертво встали в окрестностях этого не самого гостеприимного из миров Абэсверта.

Причина, правда, была не только в Гране. Следом за ней в пространстве вращается идеологическое сердце Экзотики – планета-Дом, откуда родом все эрцоги.

Планета эта уже многие сотни лет не политический центр, а реликвия, место поклонения и истоков. И все-таки она остается некой святыней доминантов – правящей экзотианской верхушки.

Я уже не хотел ничего решать. Просто в бой, и гори все белым пламенем Саа, солнца Аннхелла. Кто выживет, тот и будет прав. Если вообще кто-то может быть прав. Хоть в чем-то.

На меня навалились усталость и отупение. Я не мог летать с предателем на корабле.

Однако время шло. До прокола оставалось около двух часов, а мы все так же ничего не знали.

Я отдал команду готовиться к погружению в зону Метью. Решил играть в «получивших приказ и движущихся на воссоединение с кораблями армады». А там начну соображать по ходу. Мне не привыкать.

Что-то внутри сопротивлялось этим простым и логичным действиям. Распоряжения отдавал на автомате. Сам думал, думал...

Влана явилась ровно за два часа до прокола. Она тоже была взвинчена.

– У меня есть соображения, – сказала она. – Вернее у нас с Келли есть соображения, но он не пошел. Говорит, что ты и так не в себе. И смотреть на тебя – страшно, и говорить с тобой – трудно. Кстати, ты и сам мог бы до этого додуматься.

– Ни до чего я не смог додуматься, – отозвался я сердито.– Не могу подозревать своих. Лучше сдохнуть.

– А мы с Келли составили одну простую схему. На тему: кто вообще мог находиться рядом с аппаратурой, чтобы...

– Да знаю я! Но это, во-первых, восемь человек, во-вторых, любой техник, так или иначе, все равно найдет доступ в систему. Это еще человек двадцать. В-третьих, любой «старичок» тоже осведомлен гораздо больше, чем положено по уставу...

– Да, – перебила Влана. – Но давай все-таки попробуем мыслить примитивно? И просто остановимся на этих восьми?

– Двое – с северного крыла, их подозревать смешно, четыре техника – в город на Аннхелле ни разу не выходили...– я задумался.

– Из оставшихся двоих один нанят непосредственно в столице, – подсказала Влана.

– Слишком просто. Даже если так, то парень, скорее всего, ничего не знает. Это кого-нибудь из «старичков» надо «ломать» или вербовать, а в недозрелую «мелочь» загнали информацию под гипнозом. И психотехника у нас нет. Что его, пытать теперь, что ли, авось «программа» слетит? А если – не он?

– Психотехник есть при госпитале. Но если мы пойдем на такую меру, исходя исключительно из подозрений, для остальной команды это будет очень плохим примером. Можно под каким-то предлогом изолировать парня или сменять на другом корабле, но я бы предложила маленькую провокацию...

Влана дернула головой. Волосы у нее короткие, но спереди уже немного отросли и падают теперь на глаза. Она их, наверное, тонировала раньше, потому что у корней стала пробиваться сталь. В цвет глаз. Черты у Вланы тонкие, но твердые. И на мальчишку она все-таки здорово похожа. Но и этим она мне тоже нравится.

Надо же, Келли побоялся ко мне идти... Неужели я такой злой и страшный?

Влана поймала мой напряженный взгляд и фыркнула.

– Страшный ты, страшный. В зеркало почаще смотри. И улыбайся сам себе, для профилактики. А сейчас давай подумаем, на какой твой приказ может отреагировать предатель?

И тут меня в пот бросило. На меня покушались три раза. Но в космосе от меня избавиться проще простого – заминировал корабль перед проколом, и никто, никогда...

– Влана, – сказал я жестко. – Тащи сюда своего кандидата. Если у меня психоз – это полбеды...

Встреча, разумеется, не дала ничего. Только бойца напугали. Если он и скрыл от меня получение приказа по армаде, то и сам об этом не знал.

В оставшееся до прокола время мы проверяли корабль. Безрезультатно. И перед погружением в искусственный сон меня мучили сомненья, выйдет ли наша эмка из зоны Метью?

Но из прокола не вышел только я.

С проколами история такая.

Когда-то существовала релятивистская картина Вселенной, согласно которой масса корабля, разгоняющегося до скорости света, тянется за ним, как резиновая.

Но проблему с массой удалось решить быстрее, чем мы научились летать со сверхсветовыми скоростями. Она лежала в той же области, что и асимметрия магнитных полей, искусственная гравитация и темная материя. Однако дальше разработчиков ждал неприятный сюрприз. Преодолевая фотонный барьер, корабль оказывался в пространстве с совершенно иными характеристиками, чем расчетное четырехмерное Минковского. В довольно опасном для передвижения пространстве, потому что его отдельные участки были связаны некими «коридорами» с разной силой домагнитного напряжения.

Если корабль двигался со скоростью значительно меньше световой, таких коридоров для него просто не существовало, но стоило приблизиться к фотонному барьеру и случайное, неподготовленное вхождение в зону гравитационной аномалии, позднее названную зоной Метью по фамилии математика рассчитавшего ее, – и корабль проваливался в никуда.

Модули, зонды, корабли – разгонялись и исчезали. Или не исчезали, но в этом тоже не находили закономерностей. Потому что проваливались корабли неожиданно и на тех же трассах, которые считались уже опробованными и безопасными. Кто же мог тогда знать, что зоны Метью стабильны относительно вращающейся массы, но не торчат в пространстве на одном и том же месте. Потому любой полет со сверхсветовой скоростью долгое время был сопряжен с запредельным риском, хотя теоретически пилоты уже способны были рассчитать, куда они попадают и как оттуда выбраться. Но никто так и не рассчитал.

Как выяснилось позже, человек вообще не способен пилотировать корабль после вхождения в прокол. Сознание в этот момент просто не существует в одном месте. Оно разорвано между точками входа и выхода.

Только автоматика, запрограммированная на определенный путь, могла ввести судно в прокол из зоны гравитационной аномалии, возникающей вблизи массивных космических тел, и вернуть его в другую такую же математически рассчитанную зону.

Если описывать собственные ощущения, то мозги во время прохождения кораблем домагнитного коридора становятся ватными, время виснет. У некоторых, кроме ступора или беспамятства, возникают боли в разных частях тела, тут уж как повезет. У меня, например, болят мышцы.

Но, так или иначе, математики справились и с этим парадоксом. И теперь мы можем не только безопасно передвигаться на скоростях, выше световой, но и перемещаться в считанные секунды аномальными коридорами в том странном пространстве, в которое превращается на запредельных скоростях наше, трехмерное. Математики называют его дезометрическим, а расчеты, связанные с фазовой непостоянностью зон Мэтью – самое страшное испытание на экзаменах в академии пилотов. И хотя все знают, что вычисления будет делать автомат, считается, что пилот способен провести подобный расчет прямо на коленке. Впрочем, кто учился, тот поверит, что пилоты сдают экзамен и забывают о нем, покинув экзаменационную комнату.

А вот привыкнуть к проколам трудно, часто они очень болезненно переносятся человеческим сознанием. Но выгода от такого способа перемещения в пространстве слишком велика. Единственное, что нас ограничивает – зоны Метью расположены там, где это нужно им, и нас они не спрашивают. Впрочем, скорее всего, мы просто пока не достаточно понимаем физическую природу дезометрического пространства, потому и ограничены зонами естественного завихрения сил на стыке гравитационных полей и линий домагнитного напряжения.

Не спят при проколе обычно только дежурные пилоты и обслуга двигателей, хотя в боевой обстановке бывает всякое. Иной раз – полкоманды не спит, кто более-менее переносит проколы.

Процедура пробуждения после обратного вхождения в зону Метью такая. Сначала автомат будит дежурных сержантов и медика. Потом они контролируют процесс пробуждения всей команды.

Когда дежурный сержант увидел, что я не просыпаюсь, он решил, что это просто сбой в программе. И, хотя сигнал на пульте горел, продублировал включение. Подождал пару минут. Доложил медику. Тот не стал проверять автоматы, а просто зашел ко мне. Еще через минуту выяснилось, что температура тела +42 градуса по Цельсию, а сам его обладатель в коме.

Медик должен в такой ситуации докладывать Влане, но он по инерции вызвал Келли.

Келли пришел заспанный и заторможенный. Зампотех имел привычку засыпать раньше, чем автоматы начнут погружать в сон, и ухитрялся как-то соответственно выглядеть и соображать.

Медик успел раз пять объяснить, что меня нужно срочно в криокамеру. Он не знал, сколько времени длится такое состояние, и до какой степени может быть поражен мозг. Келли не понимал. Механизм работы человеческого тела в его голове не очень отличался от работы любого другого механизма. Зампотех просто не врубался, чем может быть опасна температура выше сорока градусов, при которой вообще-то начинает вариться белок. Если бы не прибежала Влана, вообще неизвестно, чем бы все закончилось.

Сначала меня поместили в криокамеру, но из-за нарушений сердечной деятельности полностью замораживать побоялись. При минимальном же охлаждении температура упорно не снижалась. И после обмена паролями мы пошли не на сближение с флагманом крыла, а решили стыковаться с госпиталем.

Самое смешное было, как вы помните, в том, что официально приказа на переподчинение командующему южным крылом мы не получили. Не получили соответственно и подтверждения от генерала Абэлиса в том, что он принимает нас под свою руку. Эмка подошла к кораблям армады, нас опознали...

Спецоновцам не впервой болтаться между космическими и наземными частями. Никто такому положению вещей, в общем-то, не удивился. Спецон – он и есть спецон. Мало ли с каким заданием.

Если бы не случившееся, я в этот же день доложил бы ситуацию комкрыла, приказ бы продублировали, и жизнь пошла бы своим чередом. Но Келли это и в голову не пришло. Влана с трудом растолковала ему, что означает мое состояние, зампотех запросил госпиталь... и заработал запасной вариант, заготовленный Мерисом еще пару недель назад.

                                                                                           Из видеоотчета замполича Вланы Лагаль.
                                                                                          Абэсверт, открытый космос

– Госпиталь вас видит. Примите координаты автостыковки!

В навигаторской госпиталя дежурил молоденький веселый курсант, едва доучившийся до первой плановой стажировки. Его нежно-розовые в конопушках уши торчали в разные стороны и просвечивали по краям.

– Возьмите поправку! Ноль-два градуса – ост-надир! – бодро командовал он.

Радостный голос диссонировал с лицами людей в навигаторской ЭМ-17 с эмблемой спецона на правом борту. Курсанта, видимо, командировали на госпитальный корабль недавно. Впрочем, попадаются двуногие, сохраняющие жизнерадостность и в похоронной команде.

– «Вакуум» пошел!

Влана Лагаль не слушала лопоухого. Она смотрела на медицинский экран, разбитый на четыре сегмента и транслирующий сразу: показания приборов криокамеры, лицо Агжея, синусоиду кардиограммы и температурную кривую. Приборы работали нормально, сердце – с перебоями, температуру с трудом удерживали на тридцати девяти градусах.

Что происходило с Агжеем, Влана не понимала. Его лицо то краснело, то проступали бледные пятна – видимо, организм боролся.

Обычно интуиция не подводила девушку. Перед проколом она тоже ощущала беспокойство, но решила, что беспокойство это связано с опасностью, угрожающей кораблю. Вышло иначе. И Влана вряд ли в силах была что-то предугадать. Адептов эйи десятилетиями учат распознавать сигналы подсознания, она же всего лишь ребенок, сирота, выросшая при храмовой общине. Но все равно девушка чувствовала себя виноватой.

Келли тоже мучили угрызения совести. Не следовало никому перепоручать охрану капитана. Даже таким проверенным бойцам, как Джоб, Рос и Айим. Хотя что они могли поделать, если капитан подцепил заразу в этом проклятом храме? Какая-нибудь местная чума... На корабле-госпитале должен быть инфекционист. Им вообще здорово повезло, что госпиталь оказался так близко. Дурак-медик мямлил что-то про нарушение работы мозга от высокой температуры... Келли скосил глаза на экран, где лицо капитана в очередной раз пошло пятнами. Точно – инфекция!

Раздался воздушный хлопок – корабль присосался наконец к шлюзу госпиталя.

– Просим бригаду медиков на борт. Возможно, инфекция, – произнес дежурный связист.

Один из госпитальных медиков ростом не уступал Агжею, только был более плотным, уже начинающим полнеть. Второй ростом не вышел, но тоже казался крепче, чем положено по профессии.

Высокий быстро посмотрел показания приборов, сам пощупал пульс, согнул и разогнул в локте руку пациента.

– Анамнез? – спросил он корабельного медика и перевел взгляд с его растерянного лица на другие, более сосредоточенные. – Если он мог заразиться, то где?

– Стояли на Аннхелле, – начала Влана, видя, что медик нервно завис. – В столице. За двое суток до этого несколько дней провели на Мах-ми. (Еще – на астероиде. Но там – вакуум и искусственный воздух. Микробы в таких условиях не живут, только люди.)

– Может быть, имелись контакты в карантинных зонах? Больницы, приюты посещал?

– В храм какой-то ходил, – выпалил Келли и покраснел не меньше Агжея, подавившись едва не сорвавшимся с языка ругательством. – Маленький такой, зараза... – зампотех набычился. Печатные слова у него на ближайшие пять минут закончились.

Влана побледнела.

Так они и стояли рядом, пока госпитальная бригада готовила к транспортировке криокамеру – красный, словно келийский орех, Келли и бледная, как солнце Аннхелла, Влана.

– Какой еще храм? – набросилась она на зампотеха, когда за медиками закрылась раздвижная дверь.

– Да Хэд его знает, какой! Вот такая вот хреновина сверху! – капитан изобразил что-то руками.

Влана отмахнулась. Вызвала на экране карту Саа, столицы Аннхелла, названную в честь солнца этой системы планет.

– Иди, показывай! Тоже мне, мастер объяснять, – сердце у нее беспокойно билось.

– Ну вот он, – почти сразу ткнул пальцем Келли.

– Точно этот?

– Да куда уж точнее. Парни больше часа над ним висели.

– Он заходил внутрь?

– Я же говорю, ждали больше часа!

– Кто ждал?

– Джоб, Айим и Рос. Они капитана весь день «пасли» по городу. Он зашел в этот долбанный храм, потом на такси полетел к Мерису, в спецоновское основное здание. Вышел оттуда на закате. Потом это... Ну, ты знаешь... Стрелял в него какой-то бандак, но не попал. Из такой «пушки» и с такого расстояния не попал, что даже не верится. Или капитан его заметил? Хьюмо сказал, что в момент выстрела кэп прыгнул на руки и покатился. Потому что иначе он бы и уклониться не успел. Рост, в общем, спас...

– Хьюмо – это сержант Рос? – перебила Влана. – Пилот из разведгруппы? Он, вроде, самый вменяемый из тех, кто за капитаном наблюдал? С Джобом особо не поговоришь – я столько не выпью, а твой Айим и захочет, двух слов не свяжет...

– Ну, так я и говорил с Росом. С Хьюмо, значит. Он и сказал, что не понятно, в общем, как уклониться капитан успел. Стреляли-то из агт-патрона обрезанного. Почти в упор. С сорока или с пятидесяти метров. Там бы на пятерых хватило...

Но Влана больше не слушала рассуждения зампотеха. Она покусывала губу, нетерпеливо и сильно пиная опору пластиковой столешницы носком форменного ботинка.

– Ты че там пинаешь-то? – обратил наконец внимание Келли.

– Хьюмо своего позовешь уже? – и, видя недоумение зампотеха, девушка крикнула: – Дежурный! Сержанта Роса в навигаторскую!

– Его-то зачем? – не понял Келли. – Я ж сам все...

– Я же сам – ничего! – поправила Влана.

– Почему ничего? – возмутился Келли. – Потом он...

– А между «потом» и этим странным выстрелом – что было?

Ввалился Рос, стукнув для приличия по внутренней стороне двери. И минуты не прошло. Наверно, маялся где-то поблизости от навигаторской. Вид у него после сна был совсем не отдохнувший.

– Спал плохо? – спросила Влана без особого, впрочем, участия.

Сержант кивнул.

– Снилась всякая... – он был мрачен и хмур, не знал, куда девать руки, и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Тем не менее, Влана видела: пилот и сам хочет что-то сообщить.

– Давай, рассказывай, – она села напротив, развернув кресло. Рос остался переминаться с ноги на ногу.

– Садись и рассказывай.

– Да я просто...

– Садись, я сказала! Келли, усади его наконец, у меня от его мельтешения голова сейчас заболит!

Келли толкнул кресло, и оно, двигаясь по инерции, практически подбило сержанта под колени.

Рос теперь сидел и печально косился то на Келли, то на Влану.

– Не понял я, – сказал Келли. – Я чего-то, что ли, не знаю еще?

– Тебя что-то напугало, Хьюмо? – спросила Влана уже мягче. – Что-то с капитаном было? После того, как в него стреляли? Он что-то сделал? Сказал?

– Н-нет, – Рос потряс головой, не находя слов. – Капитан, он... смотрел только на гада этого... Ну, который стрелял в него... – пилот замялся. – Мы как будто остекленели все от этого взгляда.

– Страшно было? – спросила Влана.

Рос кивнул.

– А что плохого, Хьюмо, в том, что было страшно? – ласково настаивала Влана.

– Чужой он какой-то, страх этот. Холодный, – дернул плечами Рос. – И снится теперь всякое... – он уперся глазами в пол.

Влана покачала головой.

– Невозможно...

Она встала и подошла к пилоту. Тот попытался подняться.

– Сиди смирно! – прикрикнула Влана, накрыла ладонями виски сержанта и пригрозила. – Сиди, Рос, а то Келли тебя держать будет.

Худощавый, но совсем не миниатюрный пилот сжался в кресле, как кролик. Ему было неловко, но и немного приятно. Однако спустя минуту плечи его вдруг обмякли, Рос откинулся на спинку, склонил к плечу голову...

Влана прижала палец к губам. Келли присмотрелся – сержант дышал ровно, и лицо его было расслаблено. Спит.

Зампотех непонимающе уставился на Влану. Та отозвала его к пульту.

– Пусть спит. На него даже искусственный сон не до конца подействовал, так он испугался.

– Чего случилось-то? – спросил Келли шепотом.

– Плохо дело. Сама не могу поверить... Или наш капитан каким-то образом прошел инициацию в храме, или... я чего-то глобально не понимаю в этой жизни.

– Знал я, что дрянь этот храм, – зло прошипел зампотех. – Может, рассосется как-то?

Влана с сомнением покачала головой.

– Если бы я умела хоть что-нибудь! Я знаю только, что в космос новообращенным адептам нельзя. Никак нельзя. Они становятся слишком близко к Тени Матери и... Организм не выдерживает. Только Проводящие Эйи могут путешествовать в пространстве. Этому учатся десятки лет. А этот, чумной... Ну, когда он успел?

– Медики-то могут что-нибудь сделать?

– Скорее всего, нет, Келли.

– Он что, умрет?

– Нужно быть готовыми и к этому.

                                                                         Из видеоотчета первого помощника капитана Тьяро Келли.
                                                                         Абэсверт, открытый космос

Келли запрашивал у госпиталя состояние капитана Гордона Пайела (таково было теперь по документам имя Агжея) два раза в день – утром и вечером. Изменений в лучшую сторону не наблюдалось.

Влана почти не спала, изучая содержимое сети. Что она там искала, Келли не понимал. Он, пользуясь редкой передышкой, перепроверил вооружение, довел корабль до какого-то сумасшедшего блеска. В маневрах крыла участия они не принимали, и свободного времени было хоть отбавляй.

На Влану Келли после разговора в навигаторской поглядывал с опаской – хоть она и говорила, что ничего якобы не умеет, однако Рос-то уснул! Мало того, кошмары эти дурацкие у него прекратились, и смотрел он теперь на девушку с обожанием.

Но Келли не любил все непонятное. Он бы предпочел, чтобы и к человеку прилагали техпаспорт.

Вот и сейчас Влана зашла в навигаторскую с таким выражением лица, к которому хорошо бы паспорт, или хотя бы техническое описание.

– Келли, скажи, теоретически мы в обход постов шлюпку посадить на Грану сможем?

– Теоретически можно все, – буркнул Келли, протирая для самоумиротворения главный экран. Какой-нибудь боец или техник тут же бы и отчалил, видя, что капитан не в духе, но не Влана.

– А на практике? – продолжала допытываться она, неожиданно выруливая Келли в фас.

Тот, думавший, что Влана все еще за спиной, от неожиданности вздрогнул... Да уж, эта так просто не отвяжется, даром что девица.

Зампотех отложил салфетку. Включил экран. Нашел последние разведданные. На экран выползли условные корабли противника и совместились с картой сектора. Сказал, почесав загривок:

– Ну не... в... туалет сходить. Но... сядем, в общем-то.

– Роса дашь?

– Ты что, серьезно хочешь, что ли?!

– А я когда несерьезно спрашивала?

– За каким... Зачем, то есть?

– Агжею лучше не становится. Хочу посоветоваться там кое с кем. Нашла в сети.

– Эйниты, что ли, эти? – спросил Келли с плохо скрываемым отвращением.

– Нет, не эйниты. Другая секта. Но теоретически, как ты говоришь, может быть что-то и выгорит. Шанс небольшой, риска, как я понимаю, достаточно... Но другого выхода я не вижу!

Влана резко отвернулась. Келли успел увидеть наполнившиеся влагой глаза. Это подействовало на него ошеломляюще.

– Да я разве говорю, что нельзя? Тебе кого дать – Гармана или...

– Там надо не сильно крупных, чтобы не выделялись, – проглотила слезы Влана и вытерла глаза рукавом форменной рубашки. – Давай Ремьена, пусть реабилитируется. И Обезьяну.

– Ты же с ним пить не умеешь? – попытался пошутить Келли.

– Зато я ему доверяю, – она снова сглотнула слезы. – Сколько времени нужно, чтобы шлюпку подготовить?

– Росу-то? Да нисколько. Он ее каждое утро проверяет.

– Ну, пусть час. И мне на инструктаж – час. Грана – не Аннхелл.

Келли пожал плечами. Какой там нужен инструктаж, он не понял. Впрочем, и капитан грешил этими странными «инструктажами»: того не говорить, так не делать. Агжей полагал, что в каждом маленьком мире – свои маленькие законы. И, по возможности, нарушать их не надо.

В дверях Влана обернулась:

– Келли, мне неспокойно. Если в мое отсутствие получишь какой-нибудь странный приказ по армаде – в конфликт не вступай, просто тяни резину. Да, и Айиму объясни, что средний рост населения на Гране – 1,6 метра, он там просто будет выглядеть, как ... – она махнула рукой и вышла. Глаза у нее опять намокли, и Келли поспешно уткнулся в журнал навигатора.

На Грану, если обойти экзотианские посты, действительно можно было сесть без особого шума. Грантсы воевали с Империей только формально. И исключительно в том месте, где шли боевые действия. Им было глубоко безразлично, кому продавать полезные ископаемые – своим или чужим, лишь бы сойтись в цене.

Странное это место, Грана. Суровый климат, мелкие, худощавые люди, больше похожие на подростков и такие же горячие. Нравы – весьма далекие от цивилизации. Грантсы по любому поводу хватаются за нож, это факт известный. Может, потому Влана и захотела взять с собой Джоба? Он родом с Тайма, где мужчина без ножа – мужчина без костей. Есть такая страшная болезнь, размягчающая кости.

Келли знал, что Джоб даже спит с ножом. А уж как он с ним обращается – любо-дорого посмотреть...

Дверь отъехала в сторону, и Келли оторопел. Влану в платье он видел в первый раз.

Наряд она достала из старых запасов – лиф был узок, а в талии платье вообще обтягивало ее, как руку перчатка, но Келли не знал таких тонкостей. Из бойца с девичьими глазами Влана Лагаль вдруг превратилась для него в леди. Казалось, она изменилась от этого вся. Пропала даже неровная мальчишеская походка.

– Это, – сказал Келли. – Это... что?

– Маскировка, – Влана быстро перегнулась через пульт (грудь ее оказалась в необыкновенно выгодном для обозрения ракурсе), переключила что-то на экране, пробегая глазами ряды цифр. – Ага, вот, – сказала она. – Вот эти координаты на шлюпку скинь. Мы постараемся вернуться побыстрее.

– Ты же сказала – через два часа?

– Час. Рос выходить не будет, зачем его инструктировать? Ну, скажи что-нибудь? Удачи, или еще там чего?

– Агооми, – автоматически пробормотал Келли по-лхасски. Это было пожелание удачи на его родном, практически мертвом уже языке.

– Агооми, – согласилась Влана. И через десять минут корабль легонько вздрогнул, прощаясь со шлюпкой.

Зампотех ощутил, что остался один, совсем один в этом бесконечном пространстве. Экипаж сегодня не в счет. Он глубоко вздохнул, обвел глазами навигаторскую, откуда в эти дни навигатора практически выжил, и, кивнув дежурному связисту, пошел к себе в каюту. В конце концов, закупленная на Аннхелле настойка кумы была не так уж и плоха. Надо бы ее перепроверить. На качество.

                                                                                       Из видеоотчета замполича Вланы Лагаль.
                                                                                       Абэсверт, Грана

Влана знала, что делала. Она достаточно читала о Гране, чтобы предположить: одно дело, если посреди города сядет боевая шлюпка противника, и совсем другое, если бойцы будут сопровождать женщину. Тут уж ни один грантс не заикнется, что шлюпка вообще-то имперская и парни – в чужой форме.

Платье чудом сохранилось в ее скудном гардеробе. Зато, пусть и узковатое, но самое шикарное – алое, с открытым лифом и многослойными, почти до земли, юбками. Оставалось только вспомнить, как в нем ходят, не наступая на подол.

На Гране Влана разыскала по сети адепта Пути.

Эти не жили общинами, разве что иногда по двое-трое, чтобы не умереть от скуки. Да и было их так мало, что, если собрать всех в освоенном пространстве, может и получилась бы всего пара сотен. А может и нет. Адепты Пути не очень афишировали свои взгляды.

Они видели мир иначе, чем обычные люди. Если нормальные граждане только подозревали, что Вселенная некоторым непонятным образом упорядочена-таки, адепты Пути воспринимали мировые связи во всем их многообразии. И, осмысливая взаимосвязь событий, могли просто передвинуть книгу на столе, добиваясь только им понятого эффекта. Они знали, какую цепь изменений породит это движение. И жить им поэтому было невыносимо скучно.

Самые мудрые последователи вышеуказанной веры уже как бы вообще не жили. Или удалялись от мира в недоступные другим людям места, или, повинуясь каким-то своим задачам, играли бытие словно шахматную партию.

Конечно, к такому владению ситуацией приходили адепты Пути не сразу. Поначалу, первую сотню лет обучения, их завораживала рябь на поверхности Паутины – так они называли мироздание. Но потом...

Если бы не личные цели воплощений, эта вера могла бы стать верой самоубийц. Но исповедовавшие ее много, слишком много знали и о задачах личного рождения, и о своей смерти именно так, а не иначе.

Подобного человека и нашла на Гране Влана.

Она не была уверена, захочет ли он говорить с ней, но как по-другому повлиять на судьбу Агжея, девушка не знала. Ее маленькое сердечко чувствовало только, что капитану очень плохо.

Сели на Грану легко, Рос прошел сквозь расположение противника играючи. Он умело маскировал шлюпку в опасных местах, сделал небольшой крюк, чтобы прикрыться излучением соседки – карликовой рентгеновской звезды, и вышел из прокола практически на орбите Граны. Там он спрятался за ретранслирующим спутником, из-под него нырнул в «мертвую зону» спутника-шпиона. Влане даже стало немного не по себе, когда она увидела, как легко и просто войти в атмосферу тщательно охраняемой планеты.

Отцепившись в нужном месте от спутника, они приземлились прямо на пузо, иначе девушка не смогла бы выйти в своем неуместном для боевой шлюпки наряде.

Город, удивительно низкий, лишь с отдельными свечками небоскребов, открылся им.

Когда садились, Влане некогда было разглядывать Дканую, столицу юго-западного округа планеты, она мысленно повторяла то, что планировала сказать. Но теперь девушка запрокинула голову и на две долгих секунды застыла, вглядываясь, как из переплетения кривых и узких улочек, врастая между зданий-коротышек тысячелетней застройки, в небо бросаются многоэтажные шпили – этажей в пятьсот, не меньше.

Машин на улицах и в воздухе было немного. Молодежь на легких скейтах носилась вокруг соседней высотки. Похоже, там играли в какую-то страшноватую игру.

Немногочисленные прохожие почти не заинтересовались шлюпкой. Женщины отводили глаза, мужчины откровенно рассматривали Влану. Она предполагала такую реакцию, поэтому приказала Росу, чтобы с грунта не поднимался. В воздухе могут быть наблюдатели, на земле – вряд ли.

Девушка, в сопровождении Джоба и Ремьена, двинулась к нужному дому. Ее голую грудь ожег ледяной ветер, хотя на этой половине планеты по календарю был разгар лета. Влана передернула плечами и пошла быстрее, подхватив юбки.

У входа в парадное маялись бездельем семеро аборигенов, увешанных холодным оружием: низкорослые, смуглые, с длинными смоляными или иссиня-черными волосами.

Один вдруг заступил Влане дорогу: немолодой, но привлекательный, несмотря на хищный оскал узкого лица.

Грантс оценивающе оглядел обоих спутников девушки... И тут же неловко дернул головой, скривившись от боли: метательный нож по рукоять вошел в песчаник старинного особняка, пригвоздив к стене изрядный клок его волос.

Влана решительно шагнула вперед, Ремьен демонстративно снял с предохранителя импульсник...

Грантсы переглянулись, но перед девушкой расступились. Только пришпиленный прямо у входа абориген продолжал загораживать дверь. Он попытался поймать взгляд Джоба, однако Обезьяна молча выдернул нож, глаза его скользнули по чужаку, как по выпотрошенной туше...

Еще четыре удара сердца, и Влана нырнула в подъезд. Вслед ей несся хриплый мужской смех. Здесь так, скорее всего, шутили...

В подъезде оказалось уютнее, чем можно было предположить снаружи. Толстые стены в темных потеках канули в небытие. Лестница радовала коврами и мягким светом старинных ламп. Квартиры здесь, судя по всему, были настоящими апартаментами: на каждом этаже – всего одна дверь. Влана хотела постучать, но Джоб задержал ее руку, отодвинул девушку от двери и постучал сам.

Ответа ждали долго, наконец, дверь открылась, подчиняясь указаниям автомата. Джоб вошел, огляделся по сторонам и кивнул – заходите. Ремьен пропустил Влану вперед, сам разве что порог переступил, устроился подпирать косяк.

Прихожая была выполнена в красных тонах, ее украшали картины и антиквариат времен колонизации. Один старинный светильник стоил полшлюпки. Влану не удивила такая роскошь. Она ее попросту не заметила.

Навстречу вышел высокий для грантса, белобрысый парень, оглядел с сомнением всю компанию, слегка покачал головой. Одет он был в черное с серебром, жевал, как и все местные, жвачку, в глазах застыло удивление.

– Наставника нет, он где-то в космосе шляется, – сказал парень с улыбкой и тряхнул головой, отбрасывая с лица длинные, словно у девицы, волосы.

– А вы кто? – спросила Влана.

– А ты кто, – поправил парень. – Я Киано – «Клинок Холода» – так переводится. Немного – обормот, немного – ученик. Гуляю с собакой мастера, мою ей лапы.

Он улыбнулся, и Влана поняла, что парень моложе, чем показалось сначала. Виной всему был этот самый светильник.

– Вам надо спешить, – сказал парень. – А я помочь вряд ли смогу. Я сам еще щенок. Да и Мастер вас, скорее всего, послал бы.

– Почему? – удивилась Влана.

– Весы, – пожал плечами Киано. – Страшная штука. А мой Мастер – большой трус. Он так боится вызвать незапланированные перемены... – губы парня разъехались в ироничной, но грустной улыбке.

Влана знала, что грантсы с удовольствием оскорбляют друг друга. Им это нравится, добавляет в холодную жизнь перца.

– А ты – тоже трус? – спросила она.

Парень рассмеялся.

– Девушка – воин? Я догадывался, – Киано оглядел Влану с откровенным мальчишеским любопытством. – Я с девушками не дерусь, но...

Пауза затянулась.

Джоб достал нож и стал аккуратно вычищать что-то под ногтями.

– Энциклопедию, поди, читали? – усмехнулся Киано. – Я слишком много путешествовал по системе, Мистер-с-Ножом, чтобы вы так просто могли меня завести. Да и Мастер мне регулярно объясняет, как полезно держать себя в рамках.

И, видя недоумение Вланы, парень вскинул руки.

Разрезанные до локтей рукава упали, обнажая покрытые свежими и уже зарубцевавшимися шрамами запястья. Кое-где было сплошное кровавое месиво, слегка уже подсохшее, впрочем. Заметив, что в глазах Вланы удивление сменяется брезгливостью и злостью, Киано опять рассмеялся:

– Ладно, валите, вас уже ждут. Если сильно охота поговорить – рядом болтается инспектор Джастин. Может, как раз он Мастера и вызвал. Если надо взять на себя ответственность, то это – к нему. Мой Мастер – трус, – Киано выплюнул жвачку прямо на дорогой ковер. – Валите. Через пятнадцать минут – патрульный облет.

                                                                         Из видеоотчета первого помощника капитана Тьяро Келли.
                                                                        Абэсверт, открытый космос

Тем временем дела у Келли шли не лучшим образом. Через три часа после того, как Влана Лагаль улетела на Грану, несколько нетрезвый капитан получил странный приказ.

                                                                   Специальная эскадра запрашивает ЭМ-17

                                                                    Приказ для капитана Гордона Пайела

'Срочно прибыть на флагманский корабль специальной эскадры Его Императорского Величества'.

Военный инспектор А. Джастин

Флагманский корабль специальной эскадры назывался «Факел». На нем, как следовало из приказа, находился сам Адам Джастин, главный военный инспектор, правая рука и советник военного министра Империи. Человек жесткий и наделенный массой самых странных полномочий.

Даже при нормальном положении вещей внимание инспектора к их маленькому кораблю совсем не обрадовало бы Келли. А теперь и подавно. Врать, однако, не имело смысла. Он приказал связисту отписаться в строгом соответствии с действительным положением вещей, но без лишних подробностей – капитан в госпитале, неизвестная инфекция. И точка.

Ответ пришел незамедлительно.

'Принято.

Инспектор ждет заместителя капитана по личному составу Влану Лагаль'.

Келли обалдел. Он знал, что Агжей не посылал в армаду документы на Влану. Там даже не могли знать, что она существует!

Что же делать?

Девушка просила тянуть резину...

Келли вспомнил, что с утра его приглашали на дружескую вечеринку на 'Пфрай' ('Выплеск'), где главным техником служил старый знакомый. Вечеринка сейчас начнется, если еще не началась. Допустим, Влана вылетела туда...

                                                          Из видеоотчета замполича Вланы Лагаль.
                                                         Абэсверт, открытый космос

– Господин заместитель капитана по личному составу! – Рос обратился к Влане, уже просочившись сквозь решето экзотианских кораблей. – «Широкий» запрос по специальной связи. «Факел» разыскивает Влану Лагаль.

– Что за «Факел»? – насторожилась девушка. Сдвинула брови... Нет, опасности она не ощущала.

– Флагманский корабль с инспектором в корзинке, – фыркнул Рос, уже привыкший немного к Влане и начинающий помаленьку с нею шутить.

– С инспектором?

– Военный инспектор, советник министра Адам Джастин. Говорят, что... – Рос метнулся между астероидами, прячась, как от чужих, так и от своих. Если его не запросят, пилот подберется к эмке неопознанным, так уж устроен. – Опасный, говорят, человек. Чего отвечать-то?

Выглядел Рос живописно – без шлема, страховочный ложемент амортизационного кресла разблокирован. Келли или Агжей давно обратили бы на это внимание, но Влана ничего не замечала сегодня. Она попыталась почувствовать, что скрывает в себе этот странный вызов... Стоп, инспектор Джастин... Мальчик говорил, что и он тоже...

– Откликайся, – скомандовала она.

Рос согласно кивнул и нажал отзыв.

– Просят к себе, – сообщил он спустя две секунды.

– А что, можно отказаться? – удивилась Влана.

– Да уже поздно, собственно, – замялся пилот. – Мы, в общем-то, рядом...

Они находились не так уж и рядом, но шли на такой скорости, что пора было начинать тормозить.

Влана кивнула. К сожалению, она ничего не знала об инспекторе Джастине.

Шлюпку вдруг развернуло почти на триста шестьдесят градусов. Девушку, несмотря на полностью активированное кресло, сильно дернуло. Ален придержал ее сзади за плечи.

– Рос, ты больной?

– Стыковаться просят с госпиталем. А мы его уже проскочили, – беспечно доложил пилот. Он сидел как влитой.

Влана только головой покачала, нашел же время шутить.

– Сильно проскочили?

– Да ерунда, минут десять потеряем. Просто в кривую уже не вписывались. Ерунда, – Рос оглянулся.

Глаза хитрые. Неужели и правда нарочно?

Инспектор Джастин был невообразимо стар. Несмотря на многочисленные реомоложения, у него оказалось очень пожившее лицо. И необыкновенно молодые глаза – ясные, любопытные.

Влана улыбнулась, она просто не смогла такому не улыбнуться.

Рядом с имперцем, одетым подчеркнуто скромно, маячил подержанный грантс, в черном с серебром. Но Влана узнала бы его и без родовых цветов. Это был тот, к кому она летела, мастер Ивэ Аэо, скотина порядочная, как определила она для себя. Влана запомнила рубцы на руках мальчишки.

Мужчины ждали ее в специальной гостевой комнате, рядом со шлюзом. Видимо, и инспектору не полагалось просто так бродить по госпиталю.

– Ну что ж, леди, – сказал инспектор Джастин, улыбаясь в ответ. – Пойдемте, посмотрим на вашего капитана. Меня предупреждали, что ему нужна твердая рука, но, похоже, ошиблись. В этом состоянии ему больше пригодится ваша.

Он шагнул в сторону, пропуская Влану вперед. И она пошла первой, вслед за провожатым в красной форме медика. Ремьену и Джобу приказали остаться в гостевой.

Агжей выглядел не лучше, чем утром. Лицо его побледнело, но и только.

Инспектор Джастин остановился в изголовье медкапсулы, задумчиво посмотрел куда-то мимо...

– Да, – сказал он. – Плохо его дело.

Влана сжалась и прикусила губу.

– Но вы же, – сказала она тихо, – вы же можете...

– Могу, – спокойно констатировал инспектор. – Но зачем? Что особенно хорошего успел сделать этот парень, чтобы я его спасал? Да еще от собственной глупости?

– Но он не сделал и ничего плохого. Везде, где он был, он оставался человеком, разве этого мало?

Влана сама удивлялась тому, что ей не хочется плакать, ведь все утро она только и делала, что боролась с подступающими слезами.

– Может и не мало... – инспектор думал. Глаза его смотрели куда-то внутрь.

Влана ждала. Инспектор Джастин был добрым человеком и не заставлял умолять себя, но если он откажется, то уже никто не сумеет ничего изменить.

– Вы согласны пожертвовать ради этого молодого человека своей репутацией, леди? – спросил наконец инспектор.

– Нет у меня никакой репутации, – пожала плечами Влана. – Было бы, чем жертвовать.

– Вам нужно будет дать пощечину главному медику госпиталя. Он сейчас зайдет. И сказать ему какую-нибудь гадость. Возможно, это негативно повлияет на вашу карьеру. Возможно – нет. Но будет в любом случае неприятно.

– Зачем? Я вижу, чувствую – они сделали все, что могли.

– Но не сделают сегодня, – покачал головой инспектор. – Сегодня ночью у вашего капитана наступит кризис, но дежурный врач проспит это событие. Если же вы оскорбите главного медика, заснуть он не сможет и лично обойдет пациентов ночью. Решайтесь, леди, другого шанса я вам не дам. У вас, конечно, будут потом неприятности...

– Да к Хэду неприятности, – выругалась Влана. – Просто медика жалко. Я бы лучше другому кому по морде дала... – она глянула искоса на низенького грантса.

Инспектор понял, кому была адресована угроза.

– А вы поразмыслите сначала, леди, вполне возможно, этот «другой» находился перед той же дилеммой, что и вы.

Инспектор Джастин кивнул, прощаясь, и направился к выходу, оставляя Влану принимать решение в одиночестве.

Но вдруг замедлил шаг у дверей. Обернулся.

– Да, когда все закончится, разберитесь, пожалуйста, с последними приказами лично. Корабль поступает в мое подчинение. Временно, пока капитан болен, замещать его будете вы. Не беспокойтесь, я тоже по возвращении объясню кое-что своему связисту.

Когда Влана вернулась на эмку, она застала Келли за бутылкой настойки и многоэтапной перепиской со связистом «Факела». Все это время зампотех сообщал на «Факел», что разыскивает по всей системе Влану Лагаль, изобретая уже самые неправдоподобные версии ее отсутствия.

За спиной у Келли маячили дежурный и навигатор, но оттащить его от пульта боялись. Капитан что-то рассказывал бутылке настойки, а потом выдавал очередной умопомрачительный ответ на запрос с «Факела»...

(Конец ПЕРВОГО ТОМА)

++++++++

Уважаемые читатели. Здесь завершается 1-й том. 

Хочу поблагодарить всех, кто читает, покупает продолжение, ставит сердечки и этим помогает мне закончить сложную для меня серию.

Я проживаю всё, что происходит с каждым из героев. Когда Агжею в одной из следующих глав надели контролирующие наручники, разрывающие его мышцы, у меня были на руках синяки.

Но я справляюсь, благодаря вам. Спасибо.

Что будет дальше? Финал не угадаете) Но это не рояль в кустах, а спецоперация. Так что всё будет достоверно. 

Жду вас в сообществе тех, кто дочитал «Дурака космического масштаба».

Приятного чтения!