Дурная жена неверного дракона

Грудь невыносимо жгло. Я готова была есть лёд, только бы притупить мучительную боль, но в душной комнате его не было. Как не было воды и кого-либо рядом, кого бы я могла попросить о помощи.

Не знаю, как я попала в помещение с тёмно-серой каменной кладкой, похожей на стены замка, почему меня окружают незнакомые люди в странной одежде, и что вообще происходит. Но, кажется, я брежу, иначе объяснить происходящее не могу.

Едва я приходила в себя, мне в рот заливали горькое пойло, от которого я впадала в беспамятство.

Когда забытьё отступало, накатывала боль, и меня снова поили подозрительным пойлом.

Я умоляла дать мне обычной воды, вот только меня не слушали.

Наученная горьким опытом, в этот раз, очнувшись, я не стала ничего просить. Просто распахнула глаза и, приложив остатки сил, спустила с постели дрожавшие от слабости ноги.

От озноба трясло, подступала тошнота, комната кружилась перед глазами, как карусель. Но, томимая жаждой, я заставляла себя идти вперёд, держась рукой за холодную шершавую стену.

Старинная деревянная дверь с коваными петлями оказалась не запертой.

Радуясь, что на скрип никто не обратил внимания, я вышла в коридор с высоким арочным потолком…

Каменные стены украшали гобелены и цветные штандарты. Из-за редких светильников они казались в сумраке грязно-серыми, но в конце коридора яркой полоской падал свет.

Я брела к нему, как мотылёк на свет в ночи, ступая босыми ногами по ледяному полу, и молилась, чтобы меня не заметили.

С приближением отчётливее ощущался запах еды, от которого болезненно заныл живот.

Подойдя к приоткрытой двери, я прислушалась. Убедилась, что внутри никого нет, и легонько толкнула её.

Бесшумно открывшись, она впустила меня в просторную жилую комнату с больши́м камином и резной мебелью.

Книжные шкафы, столик, диван и кресла были выполнены из дорого́й древесины, украшены позолотой. Великолепная люстра стоила тоже баснословных денег. Но больше меня поразило большое распахнутое окно, через которое помещение наполнял свежий воздух.

Я жадно задышала. Настолько, что закружилась голова, и я покачнулась.

Однако взгляд зацепился за хрустальную посуду и графин, с играющими бликами света на гранях.

Подобно зомби, жаждущему утолить нестерпимую жажду, я двинулась к столу.

Руки не слушались. От слабости графин с водой показался не подъёмно тяжёлым.

Пока пыталась поднести его к губам, стол качнулся – и один из фужеров упал…

Раздались торопливые шаги. Откуда-то из тени вышел босой полуобнажённый мужчина. Высокий, темноволосый, красивый, с рельефным телом и широкими плечами.

Увидев меня, его благородное лицо скривилось, как будто он смотрел на жабу…

Стало страшно. А когда он, сведя брови, грозно двинулся на меня, сердце ухнуло в пятки.

– Дерри!

За спиной пугающего незнакомца появилась женская фигура, облаченная лишь в одну простыню. Заметив меня, девица вскинула подбородок, тряхнула светлой гривой распущенных волос и, изображая ужас, пропищала противным голосом:

– Она что, хочет отравить нас?! Дерри, сделай, что-нибудь! Я её боюсь!

Я не успела сделать и глотка, как этот Дерри больно сжал моё запястье.

Графин выскользнул, с грохотом упал и разбился.

Незнакомец продолжал выкручивать мою руку, вынуждая отступить от стола.

Подчиняясь грубой силе, я сделала шаг и наступила на осколок. Ногу пронзила острая боль…

Я вскрикнула, но каменное сердце Дерри осталось глухим.

— Латер! – рявкнул он властно, громко. В книжных шкафах задрожали стёкла.

Дверь комнаты распахнулась, вошло несколько мужчин, и теперь меня скрутили так, что я закричала от боли.

Не церемонясь, они вернули меня в душную тёмную комнату. Бросили на несвежую постель. Грубо разжав зубы, влили дурманящее пойло и держали меня до тех пор, пока горечь не стекла в желудок.

Действовать зелье начинало постепенно, но неумолимо.

Я перестала ощущать тело, однако ещё продолжала слышать происходящее вокруг.

Латер отчитал дородную служанку за то, что оставила меня без присмотра. Сам он шумно дышал, сильно нервничая. А потом хлопнула дверь, и я услышала голос того самого Дерри:

— Баста! Я больше не намерен терпеть её в своём замке. Завтра же. Нет, уже сегодня на рассвете ты, Латер, соберёшь людей и отправишь её в монастырь. У Тихих Затворниц ей самое место.

— Но как же ваша светлость? – вкрадчиво уточнил Латер. – Что скажут люди?

– Не важно! Я сделал всё, что в моих силах. Не моя вина́, что она безумна. И если я не робкого десятка, то Эдит боится её. Понял? Сегодня же!

— Да, Ваша Светлость.

Сон уже одолевал меня, однако прежде чем отключиться, я ощутила, как надо мной склонился Латер и хрипло прошептал:

— Простите, госпожа Каррина. Такова ваша судьба. А я лишь выполняю приказ вашего мужа.

***

Меня тошнило от тряски и слабости, однако действие ядовитого пойла ослабло. Я стала приходить в себя.

Так обнаружила, что лежу в душной повозке, с выцветшими от времени и истёртыми до проплешин синими бархатными стенами. Два крохотных окна занавешивали плотные шторки. При езде ткань колыхалась и пропускала косые лучи солнца, в которых плавали пушинки пыли… С улицы доносились монотонные мужские голоса, заглушаемые зудением жирной, наглой мухи…

Повозка жутко скрипела, подскакивала на кочках, из-за чего в тело болезненно впивалось что-то твёрдое.

Если бы я не была голодна, меня бы вывернуло. Однако слуги, «заботливо» подобранные «дражайшим супругом», решили, что если я сплю, то есть мне ни к чему, и не обращали на меня внимания. Или, возможно, они исполняли негласный приказ: сжить меня со свету, уморив голодом и ядом.

Почему «муженёк» просто не отдал приказ убить? Неужели намеренно растягивал мою мучительную агонию? Я не знала, но была точно уверена в одном: никакого мужа у меня никогда не было. Никогда! Это какой-то самозванец.

Чтобы понять, что происходит, заставила себя прислушаться к мужским голосам, доносившимся снаружи. Надо бы ещё сесть и оглядеться, где я нахожусь, но сил хватило разве что сдуть назойливую муху с лица.

–…Урожай уродился на славу. На зиму хватит, и продать будет чего. А там, даст Светлая, тоже ладно сложится…

– Ягод в этом году тоже изобилие…

– Да… – болтали у повозки двое мужчин.

Стоило подумать о еде, нутро скрутило до рези в глазах.

Я часто задышала, чтобы справиться с приступом, не закричать и не выдать себя. Досчитала до семи, и накатившая обжигающая боль стала медленно отступать.

Тогда-то я сообразила, что от голода и тошноты не может по венам разливаться лава, а тело выгибалось дугой. Если только от ядовитого пойла.

Но по моим наблюдениям выходило, что после влитого в горло зелья, физическая боль, наоборот, ослабевала. После я засыпа́ла, и меня начинали изводить жуткие кошмары.

В рваных сновидениях я оказывалась замурованной в тесном саркофаге; задыхалась в стальной хватке омерзительных щупалец; срывала голос в беззвучном крике, запутавшись в липкой паутине; захлёбывалась под тяжёлой волной клубящегося мрака… Казалось, сердце вот-вот остановится от страха, и я умру, но потом внезапно выныривала из беспамятства, и боль возвращалась.

И так и так мне не было спасения, однако сейчас я хотя бы могла думать.

Мысленно прокрутила в голове последние события…

Точно помню, как я пошла в примерочную, чтобы примерить пару джинсов. Я даже надела одни… А потом вспышка, чернота – и вот я лежу в комнате, мучаясь от боли, а теперь трясусь в допотопной повозке, которую везёт фыркающая лошадь…

Как я оказалась в такой передряге – уже не важно. Выберусь. Но откуда взялся недомуж, о котором ни слухом, ни духом не знаю? И почему в спину врезается что-то жёсткое, острое, как будто я йог и лежу на иглах?

Ощупав постель, нашла причину. Оказывается, между двумя сидениями поставили самый настоящий сундук с кованым орнаментом. Он-то и придавал спартанскую твёрдость импровизированной лежанке, на которую меня уложили.

Кажется, «муженёк», взявшийся не пойми откуда, даже на повозке сэкономил. Видимо, все денежки спустил на любовницу. Зато на каждой кочке, из-за впивающихся в тело острых железок, я приходила в себя. Хоть в чём-то плюс.

Ситуация, в которой оказалась, пугала. Страшнее стало, когда новый сильный спазм скрутил в тугой узел нутро и окатил меня умопомрачительным жаром…

Лучше умереть, чем терпеть это. Я больше не могла выносить боль, я сдалась и отчаянно молилась, чтобы мучения прекратились.

Жар отступил внезапно, оставив меня мокрой, трясущейся от озноба и очень испуганной.

Не знаю, что это за болезнь, но уверена: к этому приложил руку Темноволосый… Кем бы ни был этот подлый гад, он добился своей цели: я измотана, истощена, и мне настолько плохо, и я, жизнелюбивый человек, хочу умереть.

Если хочу жить, а жить в редкие минуты облегчения очень хотелось, надо срочно что-то делать, иначе совсем скоро будет поздно.

Отдышавшись, заставила себя приподняться и полулёжа сесть.

Стало сразу лучше слышно голоса сопровождавших меня в дороге мужчин. А когда они произнесли имя, которым назвал меня некий Латер, я вздрогнула и навострила уши, прислушиваясь к беседе.

–… Я чего думаю-то… – шмыгнул носом один из типов. – Повезло лорду. Приданое госпожи Каррины богатое. Вот только, если её брат узнает, что сестру отправили в монастырь, не станет ли он оспаривать брак и требовать вернуть земли?

– С чего бы? – вальяжно отозвался второй. – Брак состоялся. Да и лорд Деррин имеет хорошие связи.

– Лорд Эванс тоже имеет. Он-то герцог, повыше лорда Деррина будет.

– Чуйкой чую, что они всё уладят, не вынося ссоры. На то они и друзья.

Не таясь, слуги судачили, открывая подробности моей новой странной жизни. Я слушала и старалась ничем не выдать себя.

– А правду слухи молвят? – не унимался тот, что болтливый.

– Язык-то прикуси, – осадил его мужчина с хриплым голосом.

– Так нас никто не слышит. Одни мы на дороге.

– И что!

– Жаль, бедняжку. Писаная красотка. Глаз не отвести.

– Что красотка – верно.

– Совсем не в себе? – не унимался болтливый. – Неужто лучшие столичные лекари не помогли?

– Кто знает.

– Иначе с чего герцогскую дочь спешно замуж выдавать? Поди порченная. Ведь дурная, не ведала, чего творит.

– Помолчи, дурак. Вон едут…

Я смогла сесть выше и глазком выглянула в окошко.

Ничего необычного: пролесок вдоль пыльной дороги, но, увидев проезжавшего мимо всадника в плаще и странной одежде, я впала в оторопь. Тут ещё взгляд упал на руки, которые были однозначно не моими!

Мои не такие изящные, но ухоженные. А эти бледные, с тоненькими пальчиками и обломанными ногтями, с каймой грязи…

Я постучала по своему лбу, чтобы прийти в себя, снова взглянула на руки, но они определённо оставались не моими!

Тогда-то и зародилось подозрение, что я в самом деле не в себе и не ведаю, что творю!

Где бы я ни оказалась, и кем бы сейчас ни была, то, что происходило – происходило в самом деле и не сулило ничего хорошего. В этом я всё больше убеждалась, разглядывая изящные руки; небрежно заплетённую косу, перекинутую на грудь; миниатюрные ножки в синих чулочках…

Чтобы убедиться в догадке окончательно, приподняла выше подол платья, длинную сорочку и, наткнувшись на нижнее бельё в виде панталон, поверила уже безоговорочно — я попала в чужое тело.

Не знаю, чем провинилась бедняжка Каррина, но родня вручила её подлецу и забыла о девочке. Что ей плохо, что её пытаются сжить со свету, никого не волнует. Братец дружит с Дерри и, наверно, сам не лучше дружка. А значит, за Каррину некому заступиться. И если она, то есть я, доедем до монастыря – это будет чудо.

Только что-то подсказывало, что в обители Тихих Затворниц живётся тоже несладко.

Прокручивая в голове услышанное и увиденное, я всё больше проникалась безвыходностью ситуации.

Вот уж попала!

Конечно, предали не меня, а хозяйку этого тела, но даже так было горько осознавать глубину людской подлости. Из-за негодования в груди вспыхнула обжигающая лава и разлилась по венам огнём, угрожая новым приступом. Чтобы предотвратить его, я попыталась отвлечься от обиды.

Ладно. Пусть неприятности Каррины обрушились на меня, хотя я точно знаю, что я не она, но кто об этом знает? В этом мире никто, кроме меня... И это большой плюс.

Каррина была робкой, раз терпела выходки неверного мужа, предательство брата и родных. А я – не она, и кое-кого ждёт большой сюрприз. Главное, чтобы в меня не влили ядовитое пойло снова.

Пока слуги были заняты, я немного сдвинулась с лежанки и попыталась открыть крышку сундука, чтобы посмотреть, что там. Но неожиданно повозка дёрнулась и остановилась, едва не прищемив мне пальцы.

От резкого рывка я упала на лежанку, стукнувшись боком. Больно-о! Но хорошо, что я сдержалась и не издала ни звука, потому что мимо окна прошёл слуга, заслоняя солнечный свет…

— Ось сломалась! Вот мрак!— раздражённо посетовал он, стоя совсем рядом.— Не мог Его Светлость отправить жёнушку в монастырь магическим переходом? Хлоп глазами, и она уже там. И нам не надо тащиться в захудалую дыру!

— Не наше это дело. Сказано отвезти – везём. Герцогиня спит, хлопот с ней нет, а уплачено щедро. Хорошая работёнка. Так бы и возил.

— Кажись, она спит крепко… — тон болтливого слуги, что так и стоял рядом с дверцей, мне не понравился. — Но надо бы её ещё напоить.

— Много тоже плохо. Не бери грех на душу.

Вдруг дверца кареты щёлкнула и приоткрылась. Свежий ветерок прошёлся по лицу. Хорошо, что я лежала с закрытыми глазами, иначе бы слуга заметил, что я пришла в себя.

— Терн! Смотри, она одеяло скинула! – голос болтливого стал тягуче — масляным.

У меня сердце ёкнуло. Особенно когда, тяжело ступая, подошёл второй слуга.

— Чего уставился, — пророкотал он басовито первому. – Пшёл вон!

Я ощутила, как одеяло накрыло меня по самую шею.

— Так напоить надо. Чтобы не проснулась, — не унимался болтливый.

— Лучше помоги с колесом.

— Ладно. Инструменты достану.

Дверь закрылась. Я, почти не дышавшая, сделала вдох. Но тихие мужские шаги послышались у дверцы с другой стороны…

Затем она бесшумно приоткрылась. Раздались шорохи, а потом надо мной склонилось несвежее тело…

— Спишь, голубка? — зашептал слуга, обдавая меня смрадным дыханием. – Спи-спи!

Мужская шершавая рука коснулась моей щеки, и я едва не вздрогнула.

— Хороша-а…

Ладонь, скользнув по губам, опустилась на шею, погладила и юркнула под одеяло. Пройдясь по груди, стала опускаться ниже…

Я лежала ни жива ни мертва, изо всех сил стараясь не выдать себя.

— Верес! – где-то рядом гаркнул другой слуга. – Пошёл вон! Ещё раз подойдёшь, руки переломаю.

— Капля снадобья, и я сам тебе переломаю и руки, и ноги… – тихо просипел Верес. Но, захлопнув дверцу кареты, покладисто отозвался: — Я ж ничего! Только убедился, что она спит!

Слушая брань слуг, я окончательно убедилась, что надо скорее делать ноги. Иначе, с покровом ночи, никакой Терн меня не спасёт.

Что я права, подтвердилось, когда, пользуясь занятостью напарника, Верес снова сунулся в повозку. Сунув руку под юбку, он принялся жадно оглаживать моё колено. Его частое дыхание не оставляло сомнений в подлых намерениях. Но пока меня спасал внимательный Терн.

— Эй, поди, не успеем дотемна добраться… — не унимался подлый Верес, прилагая все усилия, чтобы склонить напарника на свою сторону. – Задержимся немного. Но ведь доберёмся вовремя.

— Молчи.

— Она крепко спит. В барабан бей, не проснётся

Терн промолчал, и Верес, почувствовав его слабину, продолжил искушать:

 — Сумасшедшая, но какая, ведь, красивая! Кожа белая как снег, глаза как у ведьмы…

— Заткнись.

Послышались удаляющиеся мужские шаги, стук… Кажется, слуги занялись колесом.

Я обрадовалась, но радо. Терн, уже не так уверенно, добавил:

— Дорога людная.

— Так мигом починим и свернём…

Их красноречивое молчание стало дурным знаком.

В панике застучали зубы, бешено заколотилось сердце…

Но потом в такт моей дрожи застучали топорища, и для меня начался обратный отсчёт.

В накатившей панике я плохо соображала. Но одно знала: права на промах нет. Чтобы не сотворить роковую ошибку, заставила себя на несколько мгновений замереть и подумать, как лучше бежать. Куда?

Проще было выскользнуть в приоткрытую дверь и мчаться, пока не закончатся силы. Хоть куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда. Вот только сил у меня было так мало. Максимум, что я смогу, это забежать в лес и спрятаться поблизости от дороги. И то, придётся останавливаться и делать перерывы, потому что я слаба из-за зелья, голода, нездоровья…

В смятении я молилась и судорожно выискивала глазами направление, в котором угадывалось бы хоть какое-то укрытие в редком пролеске. Увы, местность не знакомая, ровная. Беги — не беги, как на ладони.

Недобрый смех гнусных слуг, то приближавшихся к повозке, то отходивших, неприятно щекотал нервы, доводя меня до темноты перед глазами. Я отчётливо осознавала, что на план у меня нет времени: бегу сейчас в никуда или будет поздно… Главное, чтобы не случился приступ, иначе выдам себя, и мне конец!

Беззвучно взмолилась, уговаривая новое тело быть сильным и не поддаваться хвори, а небо помочь мне справиться с навалившимися бедами. При этом я не забывала поглядывать в окошко, через тоненькую щель в занавеске.

Увы, Терн и Верес не стали далеко отходить и срубили дерево у кромки редкого леска. Обрубив ветки, они взялись за срубленный ствол с двух сторон и потащили к повозке, о чём-то горячо споря.

Я торопливо накрылась одеялом и стала ждать. Жаль, что обыскав повозку, так ничего и не нашла, чем можно было бы защититься. Одного бы огрела – второй бы отступил. Но даже безоружная я не собиралась сдаваться. Пусть только подойдут – глаз выцарапаю, горло перегрызу!

Голоса раздались совсем рядом, повозка качнулась.

— Поосторожнее!

— Я гляну, — бросил Верес небрежно, скрывая в голосе нетерпение, которое так и сквозило во всех его действиях, словах. Он уже не думал о работе, только об омерзительном порыве.

— После посмотришь, — рявкнул Терн, останавливая его. – Я первый.

— Ладно, — недовольно отозвался болтливый подлец и отошёл от дверцы. – Долго ещё?

— Прилажу ось, и тихонько двинемся. А там и доделаем.

— Не слетит по дороге?

— А ты не торопись…

Раздался неприятный смех.

Тело напряглось, вытянулось струной. Жар мгновенно растёкся по венам, ускоряя пульс.

Борясь с накатывающим приступом, я до боли сжала кулаки, приготовилась защищаться. Но услышала брань:

— Где топорище?

— Там.

— Почему забыл, дурак эдакий! – Терн, находящийся на взводе, отвесил Вересу звучный подзатыльник и, подгоняя нерадивого напарника, отправился с ним искать потерю.

Я решила, что это мой шанс.

Откинула одеяло, села и, дрожащими руками, приоткрыла дверь повозки.

Посадка её не была высокой, но для меня высота оказалась первой преградой.

Непослушные ноги соскользнули со ступеньки. Я повисла на качающейся дверце и, обдирая кожу, сползла по лакированной поверхности.

Едва ноги ступили на пыльную грунтовую дорогу, бросилась в лесок.

Сделав всего несколько шагов, я почти сразу запнулась о выпирающие корни, избороздившие землю, и упала на колени.

Скорее поднялась и побежала вперёд, в тень, надеясь затеряться.

Но на этом моё везение закончилось.

— Сбежала! — закричали за спиной, и я чутьём поняла, что бросились в погоню.

Я хваталась за ветки, чтобы удержаться на ногах, но дыхания не хватало, до рези кололо в боку, подкашивались ноги. А потом лесок расступился, и я вовсе выбежала на дорогу, оставшись совершенно без укрытия.

— Вон она! Догоняй!

Мысль, что я проиграла так быстро, обожгла разум. Из последних сил я побежала по дороге, что виляя, устремлялась в низину, уже ни на что не надеясь.

За спиной послышались приближающееся сбивчивое дыхание, брань. Меня неумолимо догоняли.

Ослабевшие ноги запнулись. Я начала падать, но прежде меня грубо схватили за рукав и с силой дёрнули. Так, что треснула ткань.

— Попалась! — просипел в ухо злой, задыхающийся Верес, обдавая тошнотворным дыханием.

Таща меня обратно, он прижимал меня к своему телу, и около его паха я ощутила отчётливую твёрдость.

Увидев меня, Терн с раздувающимися крыльями носа, просипел:

— В карету её. И напои.

— А как же ж! – хмыкнул глумливо Верес, заталкивая меня в низенькую, старую карету.

Я цеплялась руками, не желая возвращаться в «клетку». Но силы были не равны. Верес вцепился в мои волосы, выкрутил руку, силой заставляя нагнуться.

— Быстрее! Кто-то едет! – прорычал нервно Терн.

Верес буквально запинывал меня в повозку. Но у меня появилась надежда, я воспрянула и готова была снова бороться, только бы не упустить последний шанс.

Закинув голову, я затылком ударила Вереса по зубам.

— Дрянь! Убью! – завизжал он и ударил меня кулаком по спине.

Дыхание свело, я не могла вздохнуть. Но звуки копыт и подъезжающей повозки были уже близко. Через боль я втянула немного воздуха и закричала, что было мочи:

— Помогите! Пожар!

Я кричала, срывая голос. Однако карета пронеслась совсем рядом и не остановилась, оставив за собой клубы пыльной взвеси.

Слуга так жестоко тянул за волосы и выворачивал руки, что от боли перед глазами потемнело. Я упала на сидение.

Вряд ли меня ждёт дальше что-то хорошее. Только месть озлобленных, напуганных мерзавцев.

Страшно уже не было. И всё же я продолжала сопротивляться, надеясь, что подонок случайно свернёт мне шею и прекратит мои страдания.

— Езжайте! Нет никакого пожара! – донёсся испуганный голос Терна. Пытаясь кого-то убедить, он блеял заискивающим голосом.

Неужели?! Неужели сработало?

Верес навалился на меня, зажал рот, чтобы не смела пискнуть. Но я нашла выход. Не думая об успехе, просто действуя, изобразила смирение со своей участью и обмякла в руках негодяя. Он решил, что сломал меня, а я тем временем просунула свободную руку вдоль тела и… с силой сжала то, до чего дотянулась.

— Тва-арь! – заскулил Верес, корчась от боли. На мгновение ослабил хватку, и я заорала, скорее захрипела:

— Задыхаюсь! Спасите!

Глухой удар, что разнёсся где-то рядом, стал ответом на мольбы о помощи. Затем другой. Ближе. И тело Вереса обмякло.

Подонок начал оседать на пыльную дорогу, а меня, барахтающуюся и пытающуюся подняться, подхватила каменная, жёсткая рука.

— Госпожа? Госпожа! Вам плохо? Вам причинили зло? – мужское лицо, что нависало надо мной, и ещё одно женское отпечатались в памяти… Это точно не муж и не его любовница, потому что незнакомка была рыжеволосой и старше той…

Я пришла в себя от качки, приятного запаха духов и нежного, заботливого прикосновения.

— Как вы? – приятный голос, принадлежавший женщине средних лет, заставил меня приоткрыть веки. Чисто из любопытства. – Чудо, что вы живы, моя дорогая! Мы думали, что опоздали! Но, Слава Светлой, обошлось. Потерпите немного, скоро доберёмся до замка.

Услышав про замок, я дёрнулась и услышала лёгкий смех.

— Не волнуйтесь. В моём замке вы будете в безопасности. Обещаю. А пока набирайтесь сил.

Прохладная рука поправила выбившиеся пряди, затем накрыла мой лоб. Сразу стало легко и спокойно.

К кому я попала? Можно ли этим людям доверять? Я не знала, но ничего поделать не могла. Оставалось лишь отдаться на волю судьбы и ждать, что будет дальше. Во всяком случае, пропадая в небытие, я услышала, как спутница тихо пообещала:

— Всё будет хорошо. Я никому не позволю вас обидеть! Никому! Спите…

Пришла я в себя в мягкой большой постели, под бархатным синим балдахином, отгораживавшим кровать от остальной светлой комнаты. Если судить по свежему воздуху и громкому чириканью птиц, то окно открыто…

Поэтому-то мне хорошо спалось, и сейчас я чувствовала себя гораздо лучше. Приступов не было. Лишь жар в груди иногда растекался под кожей и опалял до кончиков ушей. Но боли не было.

Отогнув плотную ткань, я увидела просторную комнату с резной мебелью и пушистым ковром, покрывавшим паркетный пол. Косые солнечные лучи отражались в большой хрустальной люстре и бликовали на позолоченной лепнине. На туалетном столике, совсем рядом с кроватью, стояла большая ваза с изысканным букетом из крупных душистых цветов.

Не знаю, где я, но, если даже судить по атмосфере, царившей в комнате, я вне замка муженька. В душе́ почему-то я была на сто процентов уверена в этом…

Попыталась сесть и тут же услышала приветливый голос.

— Вы пришли в себя! Слава Светлой!

Рыжеволосая женщина в изумрудном платье отложила книгу, поднялась из кресла, что стояло у камина с зеркалом.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо… — Отозвалась я и прикусила губу, гадая, как лучше отвечать на вопросы, которые обязательно будут задавать.

— Не бойтесь. Я – Леопольда. Вы в моём доме. Здесь вам ничего не угрожает. Если вы скажете, кто вы, и где ваши родные, я пошлю им весточку, чтобы они не волновались за вас.

Радушное поведение незнакомки, её мелодичный голос успокаивали. Она говорила то, что должна была сказать добропорядочная хозяйка дома. Вот только я не желала признаваться, кто я такая. Небольшая заминка, и незнакомка вздохнула.

— Неужели от сильного волнения позабыли? – на её аристократическом лице появились скорбные морщинки.

Женщина была немолода, однако выглядела цветущей, довольной жизнью. И кольцо с крупным камнем подтверждало, что такая дама вряд ли станет грабить спутниц. Хотя у меня и брать нечего…

 В конце концов, она не проехала мимо и помогла мне. За что я ей безмерно благодарна.

— Благодарю за всё, что вы сделали… — я сглотнула подступивший к горлу ком. — Я смутно помню события, но точно знаю, если бы не вы…

От волнения глаза стали влажными. В прошлом я не была плаксой, но в этом теле всё было иначе. Даже мои реакции на сильное волнение отличались.

— Успокойтесь, дорогая, — Леопольда грациозно присела рядом со мной на край постели и накрыла своей ладонью мою руку. – Здесь вам ничего не угрожает. Отдыхайте, а потом, когда сможете собраться духом и рассказать, что произошло, мы и поговорим. Я приложу все усилия, чтобы мерзавцы понесли заслуженное наказание. Ах, совсем забыла. Вы, наверно, голодны. Сейчас подадут бульон с травами!

Она протянула руку, взяла со столика колокольчик и позвонила в него…

Леопольда оказалась очень приятной в общении. Как истинная аристократка, она умела поддерживать лёгкую беседу, не касаясь ничего серьёзного. А если замечала, что я не желаю отвечать, ловко меняла тему.

Я опасалась, что хозяйка замка — болтливая особа. Однако едва зевнула, она улыбнулась и встала с кресла, поправляя полосатое  домашнее платье с коротким шлейфом.

— Вам следует набираться сил. Тогда мы сможем пройтись по моему любимому саду, и вы, любуясь безмятежной красотой, вспомните, как вас зовут.

По её улыбке стало ясно, что Леопольда догадывалась о моём нежелании рассказывать о себе, потому и не настаивала. Если только мягко пыталась успокоить:

— Мы здесь одни, вам ничего не угрожает. В замке верные слуги да я. И если вы не желаете распространяться о себе, обещаю: никто об этом происшествии не узнаёт.

Стараясь изображать смущённую, робкую аристократку и не вызывать лишних подозрений, я улыбнулась. Вот только мой прежний жизненный опыт всё-таки пробился в ироничном взгляде.

Леопольда удивлённо взметнула подкрашенные брови, склонила голову и, выдержав паузу, объяснила причину своего ангельского терпения:

— Я лишь надеюсь, что Светлая зачтёт мои добрые дела и будет благоволить мне и моим родным. Отдыхайте.

Уходя, она положила серебряный колокольчик на столик у изголовья кровати, чтобы в случае необходимости я могла позвать служанку.

Оставшись в тишине, я осмотрела комнату. Когда наберусь сил, обязательно выгляну в приоткрытое окно, через которое доносилось птичье щебетание. А пока занялась размышлениями, что делать дальше, как назваться, однако сон быстро сморил меня.

Спала я крепко и безмятежно. Зато утром чувствовала себя гораздо лучше. И куда только делись приступы?

***

Проснувшись, я не стала звать горничную, чтобы освоиться и осмотреться. Откинула одеяло, опустила ноги и медленно посеменила к окну, которое манило ещё с вечера.

Проходя мимо камина с зеркалом, остановилась, разглядывая своё отражение, которое шокировало меня.

Надо сказать, я красавица! Бледнокожая, с тоненькой девичьей фигуркой, косой почти до пояса и точёными, идеальными чертами лица. Вот только мой взгляд, присущей мне, сорокалетней даме, которой всего в жизни приходилось добиваться самостоятельно, через препоны и неприятности, никак не вязался с нежной, аристократичной внешностью.

У меня даже ножки были маленькими, почти детскими. Пальчики тоненькими, а глаза большими, синими, но смотревшими взглядом взрослой женщины… При этом в чертах нового лица проступало что-то неуловимое от моей прошлой внешности.

В раздумьях я дошла до окна с широченным подоконником… И получила второй шок, потому что оказалась в самом настоящем замке, возвышавшемся над ущельем.

Внизу до горизонта раскинулся густой лес. Река змеёй пересекала его в некоторых местах, но мне казалось, что замок окружён непроходимой чащей, из которой не выбраться, если только ты не прирождённый следопыт или опытный охотник.

Сбежать будет очень трудно. Если только бежать наугад и угодить в пасть к диким зверям, которых тут наверняка водится в изобилии.

Я долго стояла, прислонившись плечом к каменной кладке, и вглядывалась в даль, пока не вздрогнула от негромкого стука.

В комнату вошла Леопольда.

Хозяйка замка тоже чувствовала себя прекрасно. Карие глаза Леопольды сияли, подкрашенные губы лучезарно улыбались, и даже движения её были изящными, как будто она, а не я была юной красоткой.

— Доброго утра, госпожа Розалия. Рада, что вы чувствуете себя лучше.

Она подошла ко мне и взяла под руку, как лучшую подругу.

— Почему Розалия? – спросила я растерянно. Что-что, но как меня звали в прошлой жизни и как звали в этой, я помнила.

— Потому что вы очаровательны и прекрасны, как юная роза. Поэтому я буду называть вас Розалией. Вы не против?

Я покачала головой.

— Тогда позвольте мне, дорогая, помочь вам привести себя в порядок. Ведь завтрак в приятной компании – это лучше, чем завтрак в одиночестве. Но если желаете провести утро в тишине…

Щебеча о всяких слухах, шутя о моей стройности, Леопольда помогла надеть мне приятное светлое платье. Также она лично выбрала удобные домашние туфельки.

А потом повела по светлой галерее.

Миновав стеклянные витражные двери, мы вышли на чудесную площадку, окружённую кустами цветущих роз, от душистого, упоительного запаха которых у меня закружилась голова. Как и от невероятного вида на ущелье. Неописуемая красота, которую в прежней жизни я видела только на картинках.

— Не смущайтесь, — Леопольда указала на накрытый столик в тени. – Я решила отпустить слуг, чтобы мы могли без стеснения общаться.

И вправду, вокруг никого не было. В тишине лишь гудел тёплый ветерок, приятно лаская кожу.

Новая знакомая, как радушная хозяйка, старалась накормить меня, но я ела мало. Новое тело привыкло обходиться малым количеством еды. Я даже заподозрила, что Каррину морили голодом, иначе объяснить миниатюрность нового тела, переходившего в болезненную худобу, не могла.

— Вам не нравится? – расстроилась Леопольда. – Какую кухню вы предпочитаете? Миритийскую, алеванскую или более изысканную тинарскую?

— Очень вкусно. У вас замечательный повар, — поспешила заверить я хозяйку замка. – Передайте ему мою благодарность.

 Леопольда довольно улыбнулась.

После завтрака она пожелала показать красоты своего любимого сада, который покорил меня с первого взгляда красотой и изяществом. Созерцать идеальный зелёный газон, зеркальные фигуры из фигурных кустов и мощёные дорожки под успокаивающее журчание фонтанов – невероятное, успокаивающее удовольствие.

Я внимательно слушала рассказ Леопольды о том, как расширялся сад, какие садовники работали над ним; как её любимое детище доводили много лет до совершенства, пока, воспользовавшись паузой, не спросила:

— Почему вы относитесь ко мне как к ровне? Может быть, моё происхождение отнюдь не благородное?

Леопольда затихла, закусила губу, встав серьёзной.

— Моя интуиция твердит об этом. Я доверяю ей, — ответила после коротких раздумий. – Кроме того, это абсолютно не важно. Вы сдержаны, воспитаны, а мне одиноко. Любимый сын уехал в столицу. Я осталась совсем одна и рада любезной, внимательной собеседнице. Вы, Розалия, подозреваю, были лишены общества в силу разных причин, поэтому всё, что я расскажу, будет для вас удивительной новостью. В этом определённо есть некая прелесть. — Леопольда улыбнулась.

— А если всё-таки я простолюдинка?

— Тогда… — Собеседница загадочно взглянула на меня из-под ресниц. – Вы можете стать моей компаньонкой. Если вы не будете против, конечно. Будем с вами обсуждать новые романы, столичные новости и вышивать. Или заниматься любой другой ерундой.

Поворот удивил меня. Но разве после всего, что вынесла, я не заслужила немного доброты и капельку удачи?

— Леопольда, а почему вы живете здесь, в уединении? Если вам одиноко.

— В столице нет такого пьянящего воздуха! – она вдохнула полной грудью сладкий, цветочный аромат. Я понимала её, потому что тоже наслаждалась им.

После обеда Леопольда устроила мне экскурсию по замку, который в отличие от замка моего муженька, оказался уютным, красивым, светлым. А виды с замковой стены открывались такие, что я с удовольствием останавливалась и любовалась. Хозяйке замка это нравилось.

Однако же мне стоило объясниться.

— Леопольда, не сочтите меня за нахалку или лгунью, но я действительно ничего не помню о своей жизни и о себе. Наверно, это от пережитого страха, — заговорила я, чтобы расставить точки.

Хозяйка замка показалась мне умной, проницательной женщиной, поэтому лучше придерживаться истины, немного недоговаривая, чем откровенно лгать, не зная правил и законов этого мира.

— Это неважно, — отмахнулась она. – Идёмте, я покажу мою гордость – мастерскую. С недавних пор я выкупила новую алхимическую технологию и теперь занимают модной окраской ткани.

— Как интересно, — заинтересовалась я. Узнать о новом мире, о его технологиях? Да я только за!

Чтобы добраться до мастерской, пришлось пройти через весь замок. Я ещё была слаба и быстро уставала, поэтому несколько раз мы делали остановки, во время которых Леопольда, гордящаяся своей предприимчивостью, рассказывала, что её узорчатые ткани пользуются в столице популярностью.

— Придворные дамы не рискуют носить платья с моими изысканными орнаментами, считая их простоватыми. А вот зажиточные горожанки готовы выложить кругленькую сумму. Жаль, что у меня всего две руки. Имей я их больше, дело продвигалось бы быстрее. Это бы дало больший доход.

— Вы сами занимаетесь дизайном? – уточнила я и только после недоумённого взгляда спутницы сообразила, что сказала не то, и поправилась: – Разработкой орнамента ткани?

— Не доверяю никому. Сто́ит зазеваться, и технологию украдут. Поэтому да, занимаюсь сама. Это позволяет сократить траты на содержание замка из вдовьей доли.

— Сожалею.

В кабинете Леопольды, заставленном шкафчиками с колбочками, ретортами и рулонами ткани, разложенными на длинных столах, было интересно. Но самым примечательным в кабинете был стеклянный потолок.

— Сейчас пасмурно, — посмотрела на небо Леопольда, — поэтому чуда вы не увидите. Может быть, как-нибудь потом… Но результаты своих трудов я сейчас покажу.

Бодрой козочкой она метнулась к огромному сундуку, стоявшему у стены. Приложив усилие, откинула тяжёлую крышку и вынула зелёный рулон ткани с блёклыми пятнами.

Лишь когда полотно раскаталась по поверхности столешницы, я поняла, чем занималась хозяйка замка.

Если судить по светлым рисункам, украшавшим ткань по одному краю, то каким-то образом Леопольда высветляла краску с помощью солнца. На ткани белели цветы, бабочки, завитушки, плавно переходившие одна в другую. И смотрелось это очень даже интересно.

— Вы очень талантливы! – похвалила я искренне вдову-предпринимательницу.

— Благодарю! – она зарделась, как юная девица. – Вот только руки алхимическая краска портит. И ещё надо правильно разводить раствор. Много мороки.

— Зато каков результат!

За чашкой чая она только и рассказывала о знакомом алхимике, который придумал чудо-краску из «кислого железа» и «кровяной соли», чудо-крема для рук, заживляющие ранки и язвочки.

— Может быть, вам, Леопольда, сто́ит оформить патент и открыть мастерскую? – спросила я, видя, как нравится украшение тканей хозяйке замка.

— Нет. – Отвергла она вариант, хмурясь. – Этот секрет я никому не расскажу.

— Тогда почему мне доверили его? – Поймала я её на слове, откусывая кусочек от пирога.

— Потому что доверяю вам. И надеюсь, вы согласитесь стать моей подругой. И компаньонкой. И, возможно, даже напарницей, — она подмигнула мне.

— А дорого вы заплатили за эту новую алхимическую технологию? – поинтересовалась я, желая разобраться в здешней денежной системе.

— Девяносто тримессур. Артур почти ограбил меня, — пожаловалась Леопольда. – Но я уже почти окупила траты. Эх, если бы не секретные ингредиенты! – Посетовала она.

— Почему секретные, если вы купили технологию?

— Он её никому больше не раскроет. В этом договор. Но это уже всё второстепенно. Главное, я могу делать чудесные орнаменты. Ткань вам правда пришлись по душе?

— Конечно!

До самого вечера в замке, который хозяйка называла «Орлиное гнездо», я почти не видела слуг. Хотя они точно имелись и в немалом количестве, иначе уследить за чистотой было бы невозможно.

Леопольда показала себя приятной собеседницей, в меру любопытной, и её компания не тяготила.

После перенесённого ужаса и несправедливости началась белая полоса. Вот только мой разум, оставшийся со мной от прошлой жизни, во всём искал подвох, но не находил. Я почти успокоилась, тем более что Леопольда была идеально хозяйкой и женщиной. Даже слишком, что меня, прошлую, опять-таки настораживало.

Уже через пару дней я знала о замке почти всё. Искренность хозяйки замка поражала. Здорово, что я встретила такого человека.

Теперь я мечтала начать в этом мире жизнь сначала. Что где-то имелся недомуж с любовницей, меня не волновало. Пусть остаётся в своём тёмном замке и сидит в нём как паук. У меня есть я, есть голова на плечах, поправляющееся здоровье – так что я была уверена, что всё будет хорошо.

— Добрых снов, Розалия, — пожелала Леопольда, уходя. – Завтра я покажу вам кое-что ещё.

Я улыбнулась, кивнула и зашла в свою комнату. Сейчас бы растянуться на постели и уснуть…

Закрывала глаза я в мягкой постели, под балдахином. А проснулась на чём-то твёрдом и подозрительно холодном. И это мне очень не понравилось…

Сырой воздух и холодная каменная кладка, на которой лежала, подтверждали, что я влипла. А уж когда попыталась пошевелить руками и ощутила верёвки на запястьях и ногах, последние сомнения развеялись.

— А где же крики? – донёсся до меня насмешливо-ехидный голос Леопольды, вышедшей из сумрака. Мгновение, и она нависла надо мною.

Её лицо, озарённое светом тусклой лампы, выглядело пугающе. Чтобы не застучали зубы, я до боли сомкнула их.

— Надо сказать, для безумной ты очень даже адекватна и умна, — усмехнулась она, скинув маску благодушной хозяйки замка, и уже не скрывая свою истинную суть. — Жаль, но это уже ничего не изменит.

Леопольда подняла голову и бросила властно в темноту:

— Перт! Зажигай факелы!

— Да, мама.

Несколько мгновений, и подвал замка озарился светом.

Теперь уже я не сомневалась, что лежу на жертвеннике. Чтобы понять это, не надо иметь много ума. Всё очевидно: глухое, безлюдное место, каменное возвышение в окружении факелов, подозрительные символы, начертанные вокруг меня, и Леопольда с кривым кинжалом в руке.

— Тебя, Каррина, ко мне привело само провиде́ние!

— Так вы знали, кто я? — Положение, в котором оказалась, становилось более подозрительным и безысходным.

— Конечно, как только увидела, сразу поняла. Иначе разве пригрела бы, обхаживала оборванку?

— И что же вы любезничали?

— Что не сделаешь ради любимого сына. — Она победоносно вскинула подбородок. – Перт, не прячься, покажись!

Из-за колонны вышел невысокий, пухлый юноша, смотревший на нас исподлобья. Такой же рыжий, похожий чертами на мать, но рядом с деятельной Леопольдой смотревшийся упитанным затурканным щенком.

— Быстрее, Перт! Луна поднимается! – жёстко рявкнула она.

Юноша метнулся в угол…

— Ты куда?

— Сейчас, мама!

Вернулся Перт с мятой бумажкой в одной руке и красным мелком в другой. Увидев это, Леопольда едва не взвыла, а у меня на нервах вырвался смешок.

— Замолчи! – Леопольда нагнулась и отвесила мне увесистую пощёчину. Тяжёлое кольцо задело губу. Кожа треснула, и по моему подбородку побежала кровь.

— Я в волнении путаюсь, — промямлил Перт, доводя мамашу до белого каления. Я почти услышала скрежетание её зубов.

— Дай! – Разъярённая Леопольда вручила сыну чёрный искривлённый кинжал, сама выхватила у него мелок, опустилась на колени и стала чертить вокруг меня другие символы.

Стоило ей начертить замысловатый красный знак среди череды белых, все они ослепительно засияли…

— Какая кровь! – В восхищении оглядывалась Леопольда, рассматривая световой круг, окружавший жертвенник. – Перт! У нас обязательно получится! Ты обретёшь искру и станешь магом!

На мгновение на её ошарашенном лице мне померещились слёзы надежды. Но миг, и коварная злодейка, бросив на меня плотоядный взгляд, бросилась в спешке дочерчивать остальные знаки, требующиеся для ритуала.

— И как ты объяснишь, что искра так просто появилась? – наугад спросила я, зная, что Леопольда разозлится и потеряет концентрацию. Я решила использовать любой шанс, только бы у неё из-за ошибки план дал осечку. Вряд ли мне от этого станет на том свете легче, однако я не хотела стать инструментом для достижения низких целей злых подлых людей.

— Не твоё дело! – прошипела она, продолжая ползать, путаясь в многослойных юбках.

— Меня будут искать! – соврала.

— Не найдут. Я каждую мелочь продумала… — Замешкавшись, Леопольда сделала ошибку. Нервно стерев мел с камня, она принялась торопливо писать заново.

— Перт! Не стой истуканом! Времени мало, надо успеть разложить кристаллы, — прикрикнула на увальня, стоявшего рядом с жертвенником и пялившегося на меня, связанную. Особенно он разглядывал мои обнажённые ноги, видневшиеся из-под задравшейся ночной сорочки.

Понукаемый криками матери, молчаливый подельник неловко выудил из карманов брюк пригоршню камней.

Разложив пару штук у моих ног, пару в изголовье, несколько по бокам, он грубо потянул меня за волосы, заставляя поднять голову. Я сопротивлялась, но он смог надеть на шею кулон с багровым, как сгусток крови, кристаллом.

— Готово, мама, — отчитался увалень.

— Вместилище маловато, — с сомнением покосилась на этот камень Леопольда. – Ну да ладно. Нам хватит и малой искры магии. Перт, ты готов?

Снова в руках увальня появился жуткий кривой кинжал.

Сжимая его в руке, он подошёл ко мне. Замахнулся…

Я закрыла глаза, не в силах смириться со своей незавидной участью…

— Я не уверен, что смогу, — вдруг произнёс он.

— Что?! – взревела белугой Леопольда.

— Не уверен, что попаду в сердце.

— Тогда вынешь кинжал и ударишь ещё раз. А потом ещё и ещё!  И будешь вонзать столько, сколько понадобится!

— Да, мама.

Увалень снова занёс руку.

В этот раз меня пронзил озноб. Как же обидно и горько! Неужели я перенеслась в иной мир, чтобы погибнуть? Быть может, так я смогу вернуться в своё тело, к привычной жизни, вот только жаль девочку, в тело которой попала! Преданная всем, униженная, оскорблённая, она останется неотомщённой…

Пытаясь сотворить хоть что-нибудь, я напрягла тело. Увы, путы были слишком крепкими.

— Она дёргается! – пожаловался мамочке Перт, как будто собирался не человека убить, а нанизать на иглу непослушное насекомое.

— Представь, что это свинья! – прорычала Леопольда, сжимая кулаки. — Коза или крыса!

Отчасти её бешенство я понимала. Не повезло с сыночком, но разве таким не она его воспитала? И если до этого я чувствовала страх, то теперь брезгливость, ярость, отчаянное желание покинуть этот мир, захватив парочку извергов с собой. Эти двое не заслужили магии!

Из-за своей жалкой беспомощности, неспособности защитить себя, в крови заклокотала злость. Тело мелко задрожало то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от жара, растекавшегося по венам.

— Красить ткань у тебя получается лучше, чем воспитывать сына, — едко подытожила я, не в силах ещё что-либо сделать. Пусть хотя бы мои слова отравляют дальнейшую жизнь Леопольде. Искру они добудут, но этого увальня уже ничего не изменит. Жаль, это единственный способ мести, доступный мне.

Даже в сумраке заметила, как Леопольда побагровела, как её перекосило.

— Да заколи уже, эту дрянь! – прошипела она, поторапливая растяпу-сыночка.

Перт нервозно облизнул пухлые губы, двумя руками сжал рукоять чёрного кинжала и занёс его высоко над головой.

«Боги, кем бы вы ни были! Не позвольте безнаказанно творить зло!» — взмолилась я.

Чтобы не пищать от страха, не дать злодеям повода злорадствовать, закусила раненую губу. От боли посыпались искры из глаз, но она оказалась ничем, в сравнении с той болью, которая пронзила грудь. Не выдержав, я истошно закричала.

Сознание возвращалось медленно, но неумолимо, вырывая из плена безмятежного покоя приглушёнными перешёптываниями, горькими всхлипываниями и холодом, сковывающим измученное тело.

— Довёл Лудар… Ик. До греха… От нищеты… Ик… — причитала какая-то женщина совсем рядом. – Горемыки… Ик… Путников грабим! Души губим! Ик… Покойников обираем. А-а-а…

— А она красивая была. За что с ней так? — простуженным голосом просипел подросток, потыкав меня чем-то в бок. – Упокой Светлая её душу.

Невероятно, но я была жива! Вот только даже осторожное касание натянуло ткань сорочки, и тут же кожу на шее и груди мучительно засаднило. Я едва сдержала стон, чтобы не выдать себя, иначе мародёры (я не сомневалась, что это они, ибо кто ещё будет грабить «мёртвых») расправятся с беззащитной жертвой, то есть со мной.

Судя по ветру, шелесту листьев, жужжанию насекомых, я оказалась вне подземелья. Не знаю как, но если это благодаря мародёрам, то пусть забирают всё, что найдут, и поскорее убираются восвояси, потому что ещё немного, и меня затрясёт от озноба.

Продолжая прислушиваться к голосам, убедилась, что это определённо не Леопольда с Пертом, но с моим «везением» я уже ни на что хорошее не надеялась.

Наконец, чужаки затихли. Ненадолго.

— А может, не будем снимать с неё сорочку? Не по-человечески это, — прошептал тихий девичий голосок.

Оказалось, что рядом не два, а три мародёра. И лучше бы мне продолжать изображать мёртвую.

— Не снимай, — согласилась женщина, хлюпая носом. — Главное, кружево срежь.

Я думала, что сейчас меня наспех обшарят, убедятся, что брать нечего, и уйдут, вот только троица медлила.

«Быстрее забирайте кружево и убирайтесь!» — хотелось крикнуть. Я уже почти околела. Но когда бёдра коснулись замёрзшие ледяные пальцы, от неожиданности вздрогнула, до одури напугав негодяев.

— Ой-ой! Живая! – Горе-грабители отскочили от меня и, ломая ветки, бросились врассыпную.

Увы, они лишь отбежали, но не ушли.

В тишине я слышала взволнованное, частое дыхание, трусливые шаги по листве, шорохи…

Пока боролась с собой, решаясь: открывать глаза или нет, рыдающая мародёрка прошептала:

— Не бойтесь. С такими ранами, бедняжка, долго не проживёт. Ик! А нам кружево нужно.

— Надо ей помочь, — просипел мальчишка. Его ломающийся голос срывался, но он отчаянно пытался оставаться храбрецом.

— Кто нам, Ард, поможет? Мы теперь нищие.

Я не видела лица говорившей, но её глухой, надрывный голос лучше слов подтверждал, что они находятся в крайней степени нужды.

– Если не оберём умирающую бедняжку, Марти замёрзнет. Он от голода уже даже не пищит.

Некий Ард молчал. В тишине было трудно понять, что мародёры задумали, пока в напряжённой тишине женщина обречённо не выдохнула:

— Ладно, не берите грех на душу, сама срежу. Пусть Светлая карает меня. Не вас.

Осторожно ступая, она приблизилась ко мне, тяжело опустилась на колени…

— Не серчай на нас, — прошептала, склоняясь надо мной. – От безысходности грех на душу беру.

Мозолистые, шершавые ладони коснулись моих коленей, аккуратно потянули подол кружевной сорочки…

— Так и бросим её? – угрюмо произнёс мальчишка-подросток. Обойдя меня, он опустился на колени, закрывая от света, и стал рассматривать. Я чувствовала его внимательный, любопытный взгляд.

— У нас есть дом, где мы можем позаботиться о несчастной? – горько усмехнулась женщина. Отвлёкшись, она коснулась чувствительного подъёма стопы. Я рефлекторно дёрнула ногой, выдавая себя.

— Ой! – вскрикнули грабители, отпрыгивая.

Раздался слабый хныкающий детский плач… Я всё-таки приоткрыла глаза.

Из кустов, уже тронутых осенней желтизной, выглядывала измученная женщина в грязно-сером, сильно изношенном платье, прижимая к груди ребёнка, закутанного в несвежую пелёнку. Для такой погоды малыш был слишком легко одет. Но хуже всего было то, что крохотные босые ножки болтались в воздухе, не защищённые даже носочками.

Я бы подумала, что это нерадивая бессердечная мамаша, вот только стараясь согреть ребёнка, хоть как-то защитить от прохладного ветра, нищенка прикрывала его тряпичной сумкой. А больше у неё, кажется, ничего и не было.

Неподалёку в траве прятался худощавый подросток с круглыми от страха глазами. За ним худенькая девочка со светлыми косичками… Одеты дети были едва ли лучше матери.

Они смотрели на меня широко открытыми глазами, как на призрака. Выглядели безобидно, но кто знает, что в панике могут сотворить со мной.

Хорошо помня, что нападение – лучшая защита, я решила наступать первой.

Морщась от боли, немного приподняла голову и строго обратилась к странной троице:

— Вы кто?

Успела для себя отметить удивительное: кинжала в груди не было! Глубокого, жуткого ранения тоже, разве что небольшое тёмное пятно запёкшейся крови пугало. Да и стоило шелохнуться, потревожив рану, на сорочке проступили свежие, тёплые потёки.

— Ард Вески, – произнёс напуганный подросток.

Странно, но у меня не возникло и капли сомнения, что он сказал правду.

— Велла Вески, — простодушно назвалась девочка, хлопая светлыми длинными ресницами.

Стоило им представиться, женщина прикрыла глаза, обессиленно откинула голову и истерично — надрывно простонала:

— Теперь нас ждёт виселица…

Даже загнанный в угол тушканчик, развернётся и попытается атаковать, поэтому я не стала загонять отчаявшуюся троицу в «тупи́к», а постаралась хоть немного успокоить их, обнадёжить. Собрала остатки выдержки и как можно спокойнее ответила:

— За кружево? Глупости! Можете взять, если вам очень нужно.

— Очень! — всхлипнула женщина, торопливо вытирая красными от тяжёлого труда руками выступившие слёзы. В порыве признательности она начала горячо благодарить меня, что-то тараторить. Я отчаянно делала вид, что внимательно слушаю, но голова налилась тяжестью.

Закрыв глаза, решила для себя: будь что будет...

…Мои губы приоткрыли, попытались что-то влить.

Ощутив во рту ненавистную горечь, я машинально выплюнула её.

Неужели поймали?! Вернули в замок?

Распахнула глаза, ожидая увидеть тёмную ненавистную комнату, но обнаружила себя засыпанной ворохом листьев, около костра, у которого грелись нищенка и её дети...

***

— Очнулась! – Велла неохотно отодвинулась от костра и поползла ко мне.

— Если будет воротить нос от отвара, то ненадолго. — Её брат, что сидел ко мне ближе всех, бросил на меня угрюмый, обиженный взгляд и потёр на чумазой рубашке мокрое пятно. Кажется, водную процедуру устроила ему я, выплюнув горечь.

— Прости. Я думала, это отрава.

— На вкус, да, противная штука, но согревает и даёт немного сил, — ворча, объяснил Арт, принимая извинение. – Ничем другим поделиться с тобой не можем. Кстати, а что с тобой случилось?

Я замешкалась: что бы ответить?

— Арт! – устало одёрнула нищенка сына. – Это не наше дело.

— Да, мама… — согласился подросток и раскашлялся.

— Как тебя зовут? — спросила меня Велла.

— Инна, — назвала я своё настоящее имя.

— Красивое. Но я такого никогда не слышала.

— Велла, не приставай! – проворчала женщина. Она была уставшей до изнеможения, при этом натянутой, как струна, и ещё умудрялась из последних сил укачивать хныкающего ребёнка, что держала на руках.

Чужое присутствие её смущало, однако она вынужденно терпела меня и заботились в меру своих сил.

— Бедняги. — Я продолжала внимательно разглядывать странную компанию, ёжившуюся у костерка, разведённого в осеннем лесу, ночью. Что ни говори, но старшие дети воспитаны достойно. Это косвенно подтверждало, что они тоже попали в неприятности. – Что с вами случилось?

— Нас выгнали из нашего же дома, — с горечью пожаловалась Велла. – Папа умер, и вот… А с тобой что случилось?

— Как-нибудь потом расскажу.

— Ты не северянка, — деловито уточнил её брат. – И кружево у тебя дорогое. И ткань сорочки… — Он осекся, почувствовав, как на себе недовольный взгляд матери.

— Считайте, что кружево я вам подарила, — вновь заверила я женщину. – Если замёрзну тут, то мне оно не понадобится.

— Вот и чу́дно, — грубовато отозвалась женщина, стараясь не смотреть на меня. Ей было очень стыдно, что она докатилась до такой жизни. – Завтра его продадим, снимем комнату, а потом попробуем немного заработать. Если Светлая поможет, выберемся.

Настрой женщины мне определённо нравился. Он даже передался мне, и я для себя решила: если уж выжила, выбравшись из стольких передряг, то для чего-то это нужно. Хотя бы даже помочь этой бедной семье. Но прежде надо встать на ноги.

— Поможешь осмотреть рану? – обратилась к ней.

Она передала ребёнка сыну, медленно поднялась.

А едва подошла, к ней присоединилась Велла. Арту подходить запретили, чтобы не смущать меня и не нарушать приличий.

— Как тащить её на себе, так можно. А как посмотреть – так нельзя! – обиделся он, демонстративно отсев подальше с ребёнком на руках.

— Спасибо, Арт, — поблагодарила я подростка.

— Не за что. Считай, что я отработал кружево.

— Арт! – рявкнула женщина.

Добившись тишины, она стала осматривать рану.

— Это ожог, — сообщила уверенно.

— Где ожог? – покосилась я, ожидая услышать совершенно иное.

— Здесь… И здесь… — Показывая на себе, женщина обвела пальцем вокруг своей шеи, опускаясь ниже, к ключицам. Её жест напомнил мне о кулоне, который висел на цепочке. — А тут… — Нищенка очертила небольшое место над ложбинкой. – Глубокий порез. Кровит.

— Насколько глубокий? – уточнила я, предполагала как минимум ножевое ранение.

— Не бойся, заживёт, – деловито ответила она. – Только шрамы могут остаться. На шее так точно…

— Ой! – воскликнула Велла, ткнув пальцем в рану. – Что-то блестит!

Я приподняла голову, пытаясь присмотреться к несмыкающимся краям небольшого пореза. Из него в самом деле что-то торчало. Стоило поёжиться от холодного ветра или пошевелиться, в тело как будто и в самом деле впивалось что-то острое.

Нищенка помогла мне удержать голову на весу, подложив руку.

— Кажется, стекло. — Велла вгляделась в рану. – Надо достать. – Хотела протянуть руку и подцепить ноготками, но я остановила девочку:

— Грязными руками не трогай!

После некоторого колебания нищенка разрешила дочери помыть руки в остатках отвара. Больше продезинфицировать их было нечем, поэтому, обсушив ладошки на ветру, Велла стала бережно ощупывать краешек стекла…

Было немного больно, однако она смогла подцепить его, и уже скоро на её ладони лежал красный осколок, которым оказалось не что иное, как часть багрового кристалла, который Перт повесил мне на шею перед началом обряда.

— Хм… — только и смогла произнести я, пытаясь понять, что же со мной произошло.

По всему выходило, что кристалл раскололся, угодив одним из осколков в кожу, а цепочка расплавилась… Зато кинжалом в меня сыночек Леопольды ни разу не попал. Это радовало. Кажется, жить я буду. Если не околею этой ночью. Надо что-то делать.

— Могу я остаться с вами? – спросила дерзко, как на духу.

— Оставайся. — Махнула рукой нищенка. Зато Велла обрадовалась и тепло улыбнулась.

Ожидание рассвета в осеннем лесу было мучительно долгим.

Чтобы не замёрзнуть, мы собрались у костра и, прижимаясь друг к другу спинами, всеми силами старались сохранить неумолимо ускользающее тепло.

Когда стало невыносимо, Арт разжёг второй костёр. Стало теплее, но я была уверена, что вторую такую ночь мы не переживём. Мы и так на грани.

Спать я боялась, опасаясь не проснуться. А вот уставшая Велла, не выдержав, задремала, положив мне на колени голову.

Бедная девочка положила бы её на колени матери, но они были заняты Марти. Затем от усталости придремал и Арт.

Жиаль, как звали нищенку, продолжала следить за кострами, подкладывая хворост, а я, кое-как обложившись листвой, прикрыла глаза и задумалась, что делать дальше…

Стоило перестать шевелиться, услышала приглушённые рыдания.

— Справимся, — пообещала я шёпотом бедняжке, чтобы хоть немного приободрить её. – Я скоро смогу работать.

Вытерев лицо, глаза, она вздохнула, но так ничего и не ответила.

Утром, едва стало светлеть, Жиаль спрятала за пазухой лоскут широкого кружева и, наказав нам не уходить и беречь малыша, ушла…

Ожидая возвращения матери, Арт старался не показывать своего напряжения. Он принялся обманчиво бодро прыгать, разминаться, чтобы согреться, но почти сразу раскашлялся. Пришлось ему прекратить разминку.

Замёрзшая Велла следила за братом, потом последовала примеру. Арт же выудил из кармана обглоданную косточку, сунул вялому малышу в рот, вместо со́ски, и принялся растирать замёрзшего братишку, стараясь не поднимать холщовой сумки, чтобы сберечь тепло.

Я следила за детьми и почему-то была уверена, что встретила несчастную обездоленную семью не просто так. В конце концов, я одна, а у Жиаль тройная ответственность. Вот уж кому тяжелее.

Жиаль вернулась приободрённая.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, она остановилась перед нами. Бросила Арту благодарственную улыбку за заботу о брате и, выудив из-за пазухи несколько крупных монет, показала нам.

— Вот! – В её голосе определённо прорезались решимость и надежда.

Я воспрянула. Дети тоже.

Арт ожил, Велла прижала руки к груди. Она бы запрыгала от радости, если бы не малыш, которого ей передал брат.

— Я договорилась со старухой Райд. Она пустит нас на несколько дней пожить. А ещё… — Жиаль повернулась к нам спиной, демонстрируя пухлый мешок. – Я кое-что купила!

Она выудила из заплечного мешка несколько сильно поношенных жилеток, платков и безразмерное платье.

— Тебе, — протянула мне его. – Удачно купила у старьёвщика.

Сия «красота» выглядела ужасно. Несколько заплаток, пара безобра́зных пятен сомнительного цвета. Однако у меня и этого не было.

— Спасибо, — приняла я «подарок». Противно надевать, но это всяко лучше, чем сверкать телом, привлекая дурное внимание.

Небольшое одеялко досталось Марти…

Пожалуй, ещё никогда я не была так рада неожиданным и очень необходимым подаркам, пусть даже купленным в местной комиссионке.

После, следуя за Жиаль гуськом, мы дошли до окраины города, где стоял покосившийся дом старухи Райд.

Он бы произвёл тягостное впечатление, если бы не приятная зелень и небольшой плодовый садик, окружавший одноэтажное старое строение.

Старуха, возившаяся с курами во дворе, встретила нас у крыльца дома. Без лишних слов приняла монету и проводила до крошечной комнаты, которая больше походила на чулан с миниатюрным окошком.

— За пользование печью отдельная плата, — прокаркала она.

— Заплачу. — Жиаль кивком указала нам располагаться на старой узкой кровати и ветхих матрасах, расстеленных на полу.

Старуха выглядела тощей, как усохшая доска, высокомерной, однако, поглядывая на меня, вопросов не задавала.

— Жаровню принеси! – крикнула Жиаль хозяйке дома.

Когда та ушла, Жиаль передала старшему сыну младшего, погладила детей по макушкам и устало попросила:

— Арт, проследи, чтобы Марти не приближался к жаровке. А я по делам.

Куда она убежала, я могла только догадываться. Да и было мне чем заняться.

Забравшись на постель, отогревшиеся Велла и Арт начали зевать, а вот малыш Марти в тепле встрепенулся, проснулся, начал пытливо разглядывать комнатёнку, тянуть ручки... Жалея старших детей, я предложила:

— Спите. Я посижу с ним.

— Я сам… — ответил Арт.

Он и вправду пытался следить за братом. Но глаза слипались, и уже скоро он и Велла крепко спали, а я осталась один на один с малышом.

Марти оказался очень милым, спокойным, тихим ребёнком. А стоило ему показать козу-козу, пощекотать ладошку или холодную пяточку, на бледных щёчках появились улыбка и румянец. Я же на время забыла обо всех бедах.

Жиаль влетела в дом вихрем. Хотела громко окликнуть детей, показать, что успела купить, но, увидев их, спящих, закусила губу.

— Я муки купила. И другого всякого, — тихо сообщила она мне. Огляделась по сторонам и, не зная, куда примоститься, прислонилась плечом к стене.

— Отдохни немного. — Я подвинулась с середины матраса.

Жиаль покачала головой.

— Надо замесить тесто, напечь пирогов. Если сегодня продадим несколько, нам будет на что жить завтра. И сами поедим. Посидишь с Марти?

— Конечно, — улыбнулась я. – Если надо, могу и помочь стряпать.

— Справлюсь, — отозвалась Жиаль, закатывая рукава платья…

***

Чтобы дать детям нормально поспать, я с Марти на руках последовала за ней на кухню.

Там было тесно, зато теплее.

Старуха уходить не стала, а примостилась у тусклого окна и занялась шитьём, а вот Жиаль принялась торопливо выкладывать на стол кулёчки и мешочки, что принесла с собой.

Самым больши́м оказался куль с мукой, другой поменьше был наполнен орехами, а самые маленькие местными специями. Последним из холщового мешка она достала небольшой горшочек с мёдом.

Увидев расставленные на столе «богатства», Марти сразу же радостно заагукал и потянул ручки, требуя дать и ему что-нибудь.

Протяжно вздохнув, Жиаль сняла вощёную бумагу с горлышка и замялась. Марти сладкое, конечно, понравится, вот только много ему нельзя, а тем, что есть, не наестся. Да и на «дело» оставить надо…

Пока я думала, почему она не купила хлеба для детей, отозвалась Райда:

— Сейчас дам.

Старуха, как будто ожидая, что такой момент настанет, потянулась к буфету. На нём стояла тарелка, накрытая тканью. Сняв её, она взяла несколько кусков хлеба и протянула Жиаль.

– Вот… Сама пекла. Знала, что не пойдёшь к ним.

Вместо слов Жиаль закусила губу и упрямо тряхнула головой, подтверждая слова старухи.

Сдерживая слёзы и горестно вздыхая, она намазала на один из кусочков хлеба мёд. Затем разделила пополам. Один подала Марти.

Малыш с радостью потянул угощение в рот… От того, как он начал его с аппетитом и радостью мусолить и жевать, у меня от жалости сжалось сердце. И когда Жиаль второй кусок протянула мне, я, как ни была голодна, отказалась.

— Пусть Марти ест. Ему нужнее.

— Напеку пирогов – и поедим, — кивнула Жиаль.

Я ожидала, что сейчас она будет как обычно ставить опару, прикинула, сколько ждать придётся, и мысленно приготовилась терпеть ещё как минимум пару часов, однако действия Жиаль поразили.

Первым делом она измельчила орехи. Затем смешала их в глубокой глиняной миске с мукой и специями… Делала это быстро, чётко, ориентируясь исключительно на глазок.

В другой миске смешала воду, тёплый податливый смалец, соль и мёд. Вылила в муку и будто волшебница быстрыми, уверенными движениями принялась замешивать тесто…

Угрюмая атмосфера, стоявшая в тёмной кухне, резко изменилась. Пропала грусть с лица Жиаль. Даже малыш Марти радостно захлопал в ладоши, подражая матери, и озорно залепетал на своём языке…

Теперь я видела решительно настроенную женщину, уверенную в том, что она делает.

Даже хозяйка дома отложила шитьё и стала наблюдать. Подметив же моё удивление, довольно хмыкнула и поинтересовалась:

— Ты-то откуда, бедолажная?

Прежде чем я успела ответить, Жиаль отозвалась первой:

— Из Дорема, — и продолжила как ни в чём не бывало вымешивать тесто дальше.

Может, Райда ей и не поверила, но расспрашивать более не стала, тем более что накрыв тесто второй большой миской, Жиаль принялась замешивать новое тесто.

Выбрав глубокую деревянную шайку, она насыпала в неё муки. Разбила несколько яиц, добавила воды. Рецепт показался мне простым и постным, однако всё оказалось не так просто.

Вымесив упругое тесто, Жиаль выложила его на стол, разрезала на длинные полосы и стала из каждой вить длинную, тонкую колбаску…

Сворачивая её по кругу, она стала укладывать тесто на дно миски, щедро смазанной оранжевым маслом.

Как только тесто, свёрнутое кольцами, закрыло дно, Жиаль щедро полила его ещё маслом. Снова уложила колбаской, снова сдобрила, скорее даже утопила тесто в масле.

То, как ловко она это делала, невольно восхищало. Я очнулась от оцепенения, когда любопытный Марти, засунул свои пальчики в мой рот. Оказывается, я сидела с отвисшей челюстью…

— Мартюша! – уклонилась я от детских ручек. Но, видимо, там ему понравилось греть пальчики, и малыш стал охотиться за моим ртом, чтобы ещё сунуть пальцы.

— Марти! – Пощекотала я карапуза, от которого, несмотря на заношенную одёжку, сладко пахло малышом, особенно на макушке. – Смотри, какие у меня зубы! Ух! – Поклацала ими тихонько. – Укушу, укушу за сладкий бочок!

В ответ Марти широко улыбнулся, показывая свои мелкие молочные зубки, засмеялся...

Мы старались не шуметь, но детский смех и довольные возгласы старухи Райды разбудили Арта.

Сонный, с торчащими в разные стороны вихрами, он сунул голову на кухню и, щурясь от света, спросил:

— Уже делаешь? Сейчас, мам, помогу!

— Отдыхай, сама справлюсь, — пожалела Жиаль сына.

— Нет, помогу.

Дальше мне оставалось только любоваться слаженной работой матери и сына.

С помощью палочек они виртуозно вытягивали, ставшим жидковатым, тесто, делая из него тонкие спагетти. Раз, раз… И вот в раскалённом на огне масле уже плавало тесто, похожее на гнездо. Как только оно становилось золотым, Жиаль ловко его выуживала и поливала мёдом, смешанным с рублеными орешками…

Моё искреннее восхищение их мастерством не ускользнуло от Арта. Он гордо вскинул голову и шепнул мне:

— Мама — мастерица печь.

— Как не быть мастерицей, когда всю жизнь этим занимаешься, — отозвалась Жиаль и снова загрустила.

— У нас будет новая лавка! А у них прогорит! Вот увидишь, мама!

Арт сомкнул губы, тоже став хмурым. От расстройства он даже свёл золотистые брови, и на его переносице появился намёк на первую морщинку.

— Светлая рассудит, — ответила Жиаль и принялась лепить из отдохнувшего теста сладкие булочки с начинкой из мёда и орехов.

— Я тоже знаю несколько рецептов, — нарушила я повисшую тишину своим неожиданным признанием.

Арт поднял голову и, приподняв бровь, озорно спросил:

— Поделишься с нами?

— Конечно! – уже хотела перечислить, какие рецепты я помню, но Жиаль осадила нас:

— Чуть позже. Пока надо продать то, что уже напекли. Так что, поедим и за дело.

О, какими изумительно вкусными мне показались сладкие, хрустящие «гнёздышки»! Булочки ещё не были готовы, но я уже влюбилась в выпечку Жиаль. Уверена, её раскупят, вот только одно не давало мне покоя…

Будь я покупателем, никогда бы ничего не купила у оборванцев просто из брезгливости. Поэтому надо было срочно придумать, как привести хотя бы одного из нас в порядок.

— Жиаль… — Начала прощупывать почву осторожно. – А как это продавать будем?

— Я пойду, — отозвался Арт. – У меня голос громкий. И обмануть меня сложнее, чем Веллу.

Мать кивнула. Я же критично оценила подростка.

Арт симпатичный, умный, вот только одет бедненько. Жилет с чужого плеча не первой свежести его тоже не красил.

Пока размышляла, молчала. А когда подняла глаза, столкнулась со взглядом Жиаль. И, кажется, если судить по её задумчивому лицу, у неё имелись те же сомнения.

— Не сто́ит тратить деньги понапрасну, — произнесла она не очень уверено. – Иначе надолго их не хватит.

— Думаешь?

— Имея что-то про запас, дышится спокойнее.

— И всё же надо хоть немного обновить одежду.

— Нет! – отрезала она категорично. При этом выглядела такой растерянной, несчастной, что мне её стало жаль.

Какая мать откажется одеть ребёнка теплее? Подозреваю, Жиаль упрямится не потому, что не хочет этого делать, а потому что пытается удержаться на плаву хоть как-то, экономя деньги.

— А если продать мою сорочку? – предложила я, вспомнив, что ткань нижней рубашки тоже имеет цену в этом мире. – На рубашку Арту хватит?

Жиаль промолчала. Значит, хватит, но она не хочет принимать такую жертву с моей стороны. Кроме того, этого мало, надо продать что-нибудь ещё. Вот только что?