Дважды нелюбимая жена. Найду счастье в северном лесу

Пятьдесят лет. Полтиник. Шестой десяток…

Юбилей.

Казалось бы, живи да радуйся. Но я сидела в тишине своей трёхкомнатной квартиры, которую когда-то мы выбирали вместе с Серёжей, и смотрела на одинокую свечу в виде цифры «пятьдесят», воткнутую в шикарный торт. Всё это было не праздником, а самым настоящим цирком. Цирком одного клоуна по имени Ольга.

А ведь ещё вчера утром моя жизнь была вполне нормальной. Я стояла на кухне, пила кофе и планировала, какой торт заказать на юбилей, который мы, как я наивно полагала, будем отмечать с размахом и в ресторане. Как же я ошибалась…

Из кабинета вышел муж. Он был одет в свой лучший костюм: строгий, синий с красным галстуком. На лице — то самое деловое выражение, с которым он обычно ходил на важные переговоры. Только сейчас «важными переговорами» оказалась я.

— Оль, нам нужно поговорить, — начал он, стоя напротив меня, как перед партнёром по бизнесу, которому объявляют о банкротстве.

— Говори, — ответила я, а внутри всё похолодело. За двадцать семь лет брака я его знала как облупленного, и судя по тону, разговор предстоял не из приятных.

— Я ухожу. Сегодня. К Карине.

Вот так просто…

Имя его молоденькой секретарши повисло в воздухе. Я знала. Подозревала. Но слышать это вслух, вот так прямо, без всяких предисловий… это было похоже на удар обухом по голове.

— Она ждёт ребёнка. Нашего ребёнка, — продолжил он, и в его голосе не было ни капли сожаления. Только облегчение.

Мир сузился до размеров кухни. До его галстука. До безупречно выбритого подбородка. Ребёнок. Мечта, которая не сбылась у нас. У меня. Та боль, которую мы годами замалчивали... И вот теперь он с лёгкостью получает то, о чём мы вместе молили всех богов. С другой.

— Я понимаю, это шок, — его голос вернул меня в реальность. Он говорил ровно, чётко, как будто зачитывал пункты договора. — Документы на развод я уже подготовил. У тебя останется эта квартира. Всё честно.

— Двадцать семь лет, Серёж, двадцать семь… — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Двадцать семь лет совместной жизни, и всё, что ты можешь сказать — «документы подготовил»?

Он вздохнул, смотря куда-то мимо меня, в окно.

— Оль, давай не будем. Всё уже давно кончилось. Мы живём, как соседи. И если честно… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на давнюю обиду, — я жалею, что не ушёл от тебя раньше.

От этих слов по телу пробежал холод. Я почувствовала себя так, будто меня раздели догола и выкинули на мороз.

— Раньше? — прошептала я. — Когда? Когда мой отец был жив, и бизнес процветал?

Его лицо исказила гримаса раздражения.

— Вот именно! Вечно ты заводишь эту пластинку! «Мой отец», «бизнес»! А ты не думала, что я всё это терпел ради тебя? Что я годами ходил на эту ненавистную работу, которую мне подарил твой батюшка, как подарил тебя?

— Терпел? — во мне что-то сорвалось. — Ты двадцать семь лет терпел нашу жизнь? Нашу квартиру? Меня?

— Да! — его голос прозвучал резко, срываясь. Он впервые за весь разговор посмотрел на меня прямо, и в его взгляде была настоящая, неприкрытая ненависть. — Да, терпел! Я любил тебя, Оля, от силы года два в самом начале! А потом… потом было удобно. Удобно жить в этой квартире, удобно работать в фирме тестя, удобно приходить домой, а ужин готов! Но это не жизнь! Это существование! И я больше не хочу быть мужем «удобной» жены!

Я отшатнулась, как от удара. Каждое его слово впивалось в кожу, как игла. Два года. Всего два года из двадцати семи. Вся моя жизнь, вся моя любовь, все надежды и слёзы — всё это оказалось просто… удобством. Как диван, на котором хорошо сидится, или кофемолка, которая исправно работает.

— Удобно… — повторила я, а внутри образовалась пустота. Не осталось ни злости, ни обиды. Одна лишь серая, безразличная пустота. — Ясно. Тогда забирай свои вещи и стань, наконец, свободным.

Он молча кивнул, развернулся и вышел из кухни. Через пятнадцать минут я услышала, как хлопнула входная дверь. Он ушёл. Навсегда. И самое ужасное было в том, что в его словах была своя правда. Я и действительно была удобной. Удобной женой, которая не устраивает сцен, не ревнует без повода, прощает рабочие ужины и вечную занятость. Удобной… как мебель.

И вот теперь, спустя сутки, я сидела перед тортом, который заказала сама себе, в полной тишине. «Устрой себе праздник», — сказал бы он. Что ж, я устроила. Вокруг стояли тарелки с шикарными закусками, в бокале искрилось дорогое шампанское. И всё это было такой же бутафорией, как и моя прежняя жизнь.

Я подняла бокал за саму себя.

— С юбилеем тебя, Оленька, — прошептала в пустоту. — С пятидесятилетием тебя, удобная женщина.

Шампанское оказалось противным, кислым и тёплым. Я поставила бокал, едва не разбив его. Пятьдесят лет. Позади — брак-фикция, работа бухгалтером на фирме, которую когда-то основал отец, и которую так ненавидел мой муж. Пустота в детской, которую мы так и не смогли заполнить. Впереди — одинокая старость в стенах, пропитанных ложью. А он, где-то там сейчас, строит новую, жизнь с молодой женщиной, которая носит его ребёнка.

Отчаяние подступило комком к горлу, горьким и невыносимым. Я резко встала, отчего в глазах потемнело и голова закружилась. Нет. Я не позволю себе расплакаться. Не позволю. Я зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох и с силой, в которую вложила всю свою боль, обиду и ярость, задула проклятую свечу.

— Хочу начать всё сначала! — прошипела я в пустоту. — Всё СНАЧАЛА!

И тут же мир опрокинулся. Резкая, пронзительная боль ударила в висок, в глазах снова потемнело, пол ушёл из-под ног. Я услышала, как падает и разбивается бокал, а потом моя голова с глухим стуком ударилась о край стола, и всё поглотила абсолютная, беспросветная тьма.

***

Первым, что я почувствовала, был боль. Неприятная, тянущая боль в плечах и волосах, будто меня тащили за них по неровной поверхности. Потом до меня донеслись звуки — лязг металла, тяжёлые шаги, грубое дыхание. Я попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми. Сквозь ресницы я увидела расплывчатые очертания каменных сводов, проплывавших над головой, и факелы, отбрасывающие на стены прыгающие тени.

— Эй… отпустите меня… что вы делаете? — попыталась я сказать, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый звук.

— Молчи, тварь, предательница! — рявкнул кто-то прямо над ухом, и чья-то сильная рука в железной перчатке впилась в мою руку с новой силой.

В голове что-то резко щёлкнуло. Чужие воспоминания, будто разбитая мозаика, сложились в чудовищную картину. Я — Абелия. Жена Правителя-Дракона Имраэля. Меня… меня только что поймали в моих же покоях с чужим мужчиной. Слуги ворвались, когда этот… этот незнакомец… пытался меня... А я отталкивала его, кричала, но было поздно. Всё было подстроено. Подстава.

Меня с силой бросили на каменный пол. Я больно ударилась коленом, но боль отступила перед шоком, когда я смогла наконец поднять голову и увидела, где нахожусь. Огромный тронный зал. Чёрные, отполированные до зеркального блеска стены, высокие витражные окна, через которые лился холодный свет. И на массивном троне из тёмного дерева и кости сидел супруг Абелии — Имраэль.

Он был невероятно красив. И от этого ещё более страшен. Иссиня-чёрные волосы, собранные у затылка, острые черты лица, бледная кожа и глаза… Его глаза были цвета расплавленного золота, с вертикальными зрачками, как у ящерицы. В них не было ни капли тепла, лишь ледяное, абсолютное презрение. На мне было тонкое ночное платье, которое я сама, Абелия, сшила себе на день рождения, и теперь мне было до жути стыдно за это своё наивное кокетство, за эти кружева и ленты, которые теперь казались таким убожеством под напором его взгляда.

— Абелия, — его голос был тихим, но он прозвучал так яростно, будто заполнил собой весь зал, заставив замолчать даже скрип доспехов стражников. — Ты опозорила моё имя. Предала нашу клятву. Ты, моя законная жена, была уличена в постели с другим мужчиной.

Я попыталась встать, но ноги не слушались.

— Я не… это не я… это подстава! — выкрикнула и голос прозвучал жалко и неубедительно. Это был не мой голос, и это тело тоже моё. Молодое, упругое, с пышными бёдрами и грудью. «Я снова молода?» — пронеслось в голове ослепительной, но горькой мыслью.

Имраэль усмехнулся. Это был короткий, сухой звук, полный ненависти.

— Все предатели говорят одно и то же. Ты думала, я не знаю о твоих тайных встречах? О твоих записках? Ты всегда была ненасытной, Абелия. И не только в еде.

Удар пришёлся точно в цель. Я почувствовала, как горит всё моё лицо. Абелия… да, она любила поесть. Она была «пышкой», «толстушкой», как с презрением называли её при дворе. И теперь, в дополнение ко всему, её, а значит и меня, обвиняли, помимо измены, ещё и в чревоугодии.

— Измена? — засмеялась я, и в моём смехе прозвучала истерика. Это была и моя боль, и боль Абелии, слившаяся воедино. — Да я бы и рада, но в этом проклятом замке, все кроме тебя выглядят как гоблины! Кто этот мужчина? Я его впервые видела!

Я оглянулась, ища того, с кем меня «поймали», но его нигде не было. Разумеется. Он уже сделал своё дело и исчез.

Имраэль медленно поднялся с трона. Он был невероятно высок. Спустился по ступеням, его длинный, чёрный плащ шуршал по каменному полу. Он остановился в паре шагов, и золотые глаза с ненавистью впились в меня.

— Твои лживые оправдания лишь усугубляют твою вину. Я не стану проливать кровь подлой предательницы, чтобы не осквернять ею стены этого замка. Но и терпеть твоё присутствие рядом с собой я более не намерен.

Он сделал паузу, и в зале повисла мёртвая тишина.

— Приговор твой — изгнание. Тебя отвезут в Северный Лес. Там ты будешь предоставлена самой себе и милости стихий. Если духи леса смилуются над тобой — ты выживешь. Если нет… что ж, твоя судьба будет решена по воле великого Равновесия.

Я сначала было испугалась, но…

Но тут же, сквозь панику и ужас, в моём сознании, закалённом годами чтения фэнтези-романов в метро по дороге на ненавистную работу, вспыхнула крошечная искра. Изгнание… Северный Лес… Боги, да это же классика! Я помнила десятки книг, где героиню-попаданку именно так и отправляли в ссылку, в какой-нибудь заброшенный замок на краю государства, где она потом наводила порядки, встречала своего возлюбленного, раскрывала магические способности… Сердце забилось с счастливом ритме. А ведь я теперь молода. И это тело, пусть и полноватое, но сильное, здоровое. Это же шанс! Настоящий, пусть и сумасшедший, шанс начать всё с чистого листа!

Моя паника внезапно отступила, сменившись странным, почти иррациональным спокойствием. Я даже выпрямила спину и посмотрела Имраэлю прямо в его драконьи глаза.

— В Северный Лес? — сказала я, и мой голос впервые прозвучал твёрдо, даже уверенно. — Что ж… Благодарю за милость, мой повелитель.

На его бесстрастном лице мелькнуло что-то похожее на лёгкое удивление. Он явно ожидал слёзы, истерику, мольбы о пощаде. Но не этого холодного, почти дерзкого принятия своей участи.

— Увезите её, — бросил он стражникам, разворачиваясь к ним спиной и снова направляясь к трону, как будто я была уже не более чем пятном на полу, которое вот-вот сотрут.

Сильные руки снова впились в мои и потащили к выходу из зала. Я не сопротивлялась. Внутри меня горел странный, новый огонь. Страх никуда не делся, он сжимал желудок в холодный комок, но его уже теснило другое чувство — азарт. Я попала в самую настоящую сказку. Пусть страшную. Пусть жестокую. Но это была не моя серая, предсказуемая жизнь. Это было приключение. И пока я была жива и молода, у меня был шанс всё изменить. Двери тронного зала с грохотом захлопнулись за моей спиной, погрузив меня в полумрак коридора, и я поняла, что моя старая жизнь окончательно умерла. Впереди был только Лес.

Холод пришёл не сразу. Сначала было ощущение шока и дикой, животной обиды, когда стражники, не сказав ни слова, просто развернули повозку и уехали, оставив меня одну в сугробе посреди этого белоснежного ада. Я кричала им вдогонку, кричала до хрипоты, пока горло не сжалось от морозного воздуха, а их чёрная повозка не превратилась в маленькую точку и не исчезла за снежным вихрем. Я осталась стоять на одном месте, в своём дурацком тонком платье, и смотрела в ту белизну, что поглотила их, чувствуя, как ледяные слёзы замерзают у меня на щеках.

Это и вправду был конец. Все те глупые, наивные надежды, что вспыхнули во мне в тронном зале, разбились о суровую реальность этого леса. Здесь не было заброшенных замков, готовых принять опальную героиню. Здесь не было ни души. Только снег, ветер и тишина, такая оглушительная, что от неё закладывало уши.

Я заставила себя идти, потому что стоять на месте означало умереть ещё быстрее. Ноги, обутые в лёгкие шелковые туфельки, проваливались в сугробы по колено, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Холод, который поначалу был просто неприятным ощущением на коже, теперь впивался в меня тысячами стальных игл. Он проникал сквозь ткань платья, жёг лёгкие при каждом вдохе, сковывал мышцы.

Шла, не разбирая дороги, потому что дороги здесь не было и быть не могло — только бесконечные снежные холмы, чёрные стволы голых деревьев, выстроившиеся как частокол, и низкое свинцовое небо, из которого сыпалась колкая снежная крупа.

Ветер выл, и этот вой казался мне голосом самого леса — безразличным и по-настоящему враждебным. Он не просто дул, он словно бы изучал меня, облизывал холодным языком, пробуя на вкус мою беспомощность, и я чувствовала, как моя жизнь медленно и неуклонно уходит из тела, впитываясь в эту белую, ненасытную пустоту.

Мысли путались, в голове возникали обрывки воспоминаний — тёплый свет люстры в моей квартире, торт, голос мужа…

Ирония судьбы была потрясающей — сбежать от одиночества в пустой квартире, чтобы умереть в одиночестве в лесу.

Это было настолько нелепо, что мне даже захотелось смеяться, но вместо смеха из горла вырвался лишь пар. Силы покидали меня. Ноги подкосились, и я рухнула в сугроб. Он оказался на удивление мягким, словно пуховое одеяло. И не таким уж холодным.

Холод отступал, уступая место странному, обманчивому теплу, которое начало разливаться по телу. Я знала, что это плохой знак, что это последняя уловка замерзающего тела, но бороться уже не было ни желания, ни возможности. Апатия окутала моё сознание. Что ж, вторая жизнь оказалась ещё короче, чем первая. Я закрыла глаза, готовая отдаться этой белой, безмолвной смерти.

И тут сквозь пелену надвигающегося забытья я увидела тень. Огромную, тёмную, она отделилась от стволов деревьев и двинулась в мою сторону. Медведь… — промелькнула у меня последняя связная мысль. — Конечно, медведь. Идеальный финал. Не успев даже толком родиться заново, быть съеденной диким зверем. Я попыталась пошевелиться, отползти, но тело больше не слушалось. Я могла лишь лежать и смотреть, как огромная чёрная фигура приближается, переставляя мощные лапы. Она была намного больше, чем я представляла себе медведей, и двигалась как-то слишком прямо, слишком плавно. Но разум уже отказывался анализировать. Я зажмурилась, ожидая когтей или зубов.

Но вместо звериного рыка я услышала тяжёлое, ровное дыхание прямо над собой. Потом почувствовала, как что-то грубое и тёплое накрыло меня с головой — пахло снегом, мокрой шерстью и чем-то древесным, смолистым. Пахло… лесом. И тогда сильные руки подхватили меня. Не ухватили, не схватили, а именно подхватили, как ребёнка, прижав к чему-то твёрдому и невероятно тёплому, несмотря на пронизывающий холод. Это было моё последнее ощущение — безопасность этих рук, этот запах сосны и снега, и полное, абсолютное истощение, накрывшее меня с головой.

***

Сознание возвращалось медленно и нехотя. Первым делом я почувствовала тепло. Сухое, ровное тепло, исходящее откуда-то спереди, и мягкую тяжесть на себе. Потом до меня донеслись звуки — уютное потрескивание, шипение, короткий, металлический скрежет. Я лежала на чём-то мягком, укутанная во что-то невероятно тяжёлое и тёплое. Пахло дымом, кожей и тем самым древесным, смолистым ароматом, что я запомнила перед тем, как отключиться.

Я заставила себя открыть глаза. Сначала я ничего не поняла. Я находилась в огромном помещении, которое было похоже одновременно и на пещеру, и на дом. Одна стена и часть высокого потолка были из тёмного камня, по которому струились блики от огня. Но это была не грубая пещера дикаря — в камень были вмурованы толстые, тёмные балки, образующие каркас, а остальные стены были аккуратно сложены из брёвен, тёмных от времени. Дерево и камень сливались здесь воедино, создавая странное, но невероятно уютное и надёжное убежище, будто сама скала разрешила человеку встроить жилище в своё нутро.

В стене напротив, прямо в каменной породе, был выдолблен огромный камин, где ярко пылали поленья, отбрасывая тёплый свет на простые, но прочные деревянные полки. Они ломились от всякой утвари — глиняных кружек, деревянных мисок, плетёных корзин и свёртков из грубой кожи.

Я лежала на широкой низкой кровати, сложенной из тёмного дерева и заваленной таким количеством шкур, что я утопала в них, как в облаке. Поверх меня лежало ещё несколько тяжёлых меховых одеял, и под их весом я чувствовала себя в полной безопасности.

Как тольок я попыталась приподняться на локте, всё тело отозвалось пронзительной болью — мышцы ныли, кожа на лице и руках горела. Я тихо застонала.

Тут же скрипнул пол, и из тени отделилась высокая фигура и двинулась ко мне. Он был таким большим, что на мгновение мне снова стало страшно. Он был настоящим великаном, на голову, а то и полторы, выше любого мужчины, которого я видела. Он был одет в простые, грубые штаны и тунику из тёмной ткани, сверху была накинута короткая, меховая жилетка. Его плечи были невероятно широкими, а в осанке чувствовалась мощь. Но не его размер заставил моё сердце забиться в груди с новой, совсем не связанной со страхом силой.

Его волосы были белыми, как снег, длинные пряди спадали на плечи. А глаза... ледяные, цвета зимнего неба. В них читалась такая сила, что я почувствовала себя букашкой. Но страх почему-то не пришёл — лишь любопытство.

Черты лица — резкие, будто топором вырубленные. Не красавец, но оторваться невозможно. По щеке от виска до скулы — тонкий серебристый шрам. Когда он поправил полено в камине, я разглядела его руки — всё в старых шрамах, будто он голыми руками отбивал это жилище у лесных чудовиш.

Мы молча смотрели друг на друга. Я — в ступоре, вызванном его внешностью и осознанием того, что я жива и нахожусь в тепле. Он — с безмолвной, тяжёлой задумчивостью.

Мой внутренний радар, откалиброванный за пятьдесят лет жизни и двадцать семь лет брака, выдал чёткий сигнал: «внимание, объект повышенной опасности для психического равновесия». И пока молодое тело реагировало на него чисто физиологически — учащённым пульсом и дурацким румянцем, мое сознание, привыкшее раскладывать всё по полочкам, саркастически хмыкнуло. «Ну что, Ольга, — пронеслось у меня в голове, — всего-то день прошёл, как тебя бросил муж, а уже пялишься на первого попавшегося дикаря, как восьмиклассница на старшеклассника. Стыд и срам».

От этой отрезвляющей мысли по лицу разлилась краска. Прекрасно. Теперь я не только беспомощная пленница, но ещё и краснею, как дура.

Мужчина прервал молчание первым. Его голос был низким, глухим, и говорил он так, будто экономил слова.

— Отошла. Думал, не выживешь.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Я сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло.

— Воды, — просипела я.

Он молча развернулся, подошёл к бочонку у стены, зачерпнул деревянной кружкой воды и протянул мне. Его пальцы, огромные и покрытые старыми мозолями, коснулись моих, когда я брала кружку, и по спине пробежала странная дрожь — не от страха, а от чего-то совсем другого. Я жадно выпила воду. Она была ледяной и невероятно вкусной.

— Спасибо, — выдохнула я, возвращая ему кружку. — Вы… вы меня спасли.

Он лишь кивнул, отставил кружку и снова уставился на меня своим ледяным взглядом.

— Меня… меня выбросили здесь, — начала я, чувствуя, как необходимо что-то объяснить, но мозг отказывался выдавать правдоподобную ложь. — Я… я никому не нужна. Мой муж… он…

— Знаю, — коротко бросил он.

Я уставилась на него в изумлении.

— Знаете? Но как?

— В этих землях я всё знаю, — его тон не допускал возражений. — Имраэль всегда был дураком. Выбросить своё… глупо.

От его слов мне стало одновременно и горько, и смешно. Этот дикарь, живущий в пещере, только что назвал могущественного Правителя-Дракона дураком. И, чёрт возьми, я была с ним согласна.

— А вы… вы меня убьёте? — спросила я, сама удивляясь своей прямоте. Видимо, близость смерти отбила всякое желание ходить вокруг да около.

Он хмыкнул, один уголок его красивых губ дрогнул, и всё лицо на мгновение преобразилось, став почти что… обычным, человеческим.

— Если бы хотел, уже бы это сделал, — произнёс он, и в голосе прозвучала едва уловимая нота, которую я бы назвала усталым юмором. — Ты в моём логове. Здесь мои правила.

— А какие у вас правила? — не унималась я, чувствуя, как ко мне возвращается живость, а с ней и любопытство.

— Не воровать. Не лгать. Не мешать, — он перечислил это скороговоркой, глядя на огонь. Потом его взгляд снова вернулся ко мне, и в этих ледяных глубинах что-шевельнулось. — И не замерзать. Ты уже нарушила последнее.

Я невольно улыбнулась. Это была первая искренняя улыбка за этот долгий, бесконечный день.

— Простите. Больше не буду.

Он снова коротко кивнул, и в воздухе повисла неловкая пауза. Я сидела, закутанная в шкуры, а он стоял у камина, и его огромная тень плясала на стенах. Я была спасена. Я была в тепле. И меня спас не просто кто-то, а самый впечатляющий мужчина, которого я видела в обеих своих жизнях.