Двенадцать звезд

Посвящается Кириллу Грабовскому и Ольге Белоконь, conditio sine qua non. 

Если я пойду и долиною смертной тени,

не убоюсь зла, потому что Ты со мной.

Псалтирь

Предисловие

Действие романа «Двенадцать звезд» происходит в мире, созданном Дж. Р. Р. Толкином, за три тысячи лет до событий, о которых рассказывается в «Хоббите» и «Властелине Колец».

В конце Второй эпохи мира Ар-Фаразон, самый гордый и могущественный из королей острова Нумэнор, победил Саурона и увез его пленником на остров. Но Саурон быстро подчинил короля своему влиянию, и тот решил завоевать Валинор, чтобы обрести бессмертие. Однако, когда Ар-Фаразон ступил на берега Бессмертных земель, Валар воззвали к Творцу, и мир был изменен: Валинор был взят из кругов мира, а Нумэнор поглотило море. Это случилось в 3319 год Второй эпохи.

Но горстка нумэнорцев, которые хранили верность Валар и были друзьями эльфов, спаслись от низвержения Нумэнора на девяти кораблях. В Средиземье вожди изгнанников, Элэндиль и его сыновья Исильдур и Анарион, основали королевства Арнор и Гондор.

Однако Саурон не погиб: он вернулся в Мордор, привлек на свою сторону черных нумэнорцев и начал готовиться к войне с Верными и эльфами, их союзниками…

*

Я хотела бы выразить огромную благодарность Ольге Белоконь и Кириллу Грабовскому, без которых этого романа бы не было, а также поблагодарить всех, кто помогал мне на моем нелегком и непрямом пути: Марию Вишневскую с ее бесценными советами по медицинской и «лошадиной» части, Ксению Хмельницкую и Ольгу Шульман, бета-ридеров и всех людей, чьи идеи и разработки были использованы в романе, а также, last not least, всех читателей романа, прошлых и будущих.

В конце романа я указываю авторство стихов и стихотворных фрагментов, приведенных в тексте. Также к роману прилагаются комментарии, где приводится необходимая информация о реалиях мира, созданного Толкином.

Плейлист к роману можно послушать по этому адресу:

ПРОЛОГ

Hush now, my baby, be still now, don't cry

Sleep as you're rocked by the stream

Sleep and remember my last lullaby

Someday we'll meet when you dream

Тише, дитя мое, спокойно, не плачь,

Засыпай, пока тебя качает волна,

Засыпай и помни мою последнюю колыбельную

Когда-нибудь мы встретимся в твоем сне 

The Prince of Egypt

3383 год Второй эпохи

63 год от основания Арнора и Гондора

Шторм наконец прекратился: неспокойное мутное море еще раскачивало двухмачтовый парусник, но облака из серых превратились в белые, и сквозь них уже просвечивало солнце.

Капитан брига, стоявший на юте рядом с рулевым, вновь и вновь поднимал к глазам подзорную трубу, чтобы посмотреть на восточный горизонт, возможно, потому, что северный ветер сменился восточным, дувшим с материка. Наконец он опустил подзорную трубу и вдохнул ветер, словно пытаясь уловить некий запах. Он был молод, с яркими глазами и с буйными рыжевато-каштановыми кудрями, которые ветром отбросило ему за спину.

— Как, чисто? — спросил рулевой.

Это был пожилой моряк с белыми, как пена, длинными усами и с изборожденными глубокими морщинами загорелым лицом. Он держался с молодым капитаном как дядька-наставник. На груди у рулевого на простой кожаной перевязи висел небольшой серебряный рог — знак палубного старшины.

— Чисто, — ответил капитан, нахмурив темные брови. — Но будь я проклят, если этот ветер дует не из пустыни: я чую песок в воздухе, — и добавил после паузы: — Боюсь, мы южнее Умбара. И сильно южнее.

И капитан посмотрел вверх, на черный вымпел с единственной серебряной пятиконечной звездой. Словно в ответ на оставшуюся невысказанной мысль рулевой пожал плечами и повернул штурвал. Судно послушно сменило курс: теперь восточный ветер гнал корабль не на север, а на северо-запад, прочь от невидимого восточного берега. Капитан кивнул и подал рулевому подзорную трубу:

— Держи. Если что-нибудь заметишь — немедленно зови меня.

Рулевой принял трубу и заткнул ее за перевязь, а капитан спустился с юта и направился к двери в каюту. Но только он поднял руку к дверному кольцу, как дверь стремительно распахнулась, и навстречу капитану вылетела молодая женщина — должно быть, запнувшись за высокий порожек.

— Ох, я, кажется, совсем отвыкла ходить за время шторма, — пожаловалась она, очутившись в объятьях мужа. — Доброго утра, супруг мой и капитан!

— И тебе доброго утра, супруга моя и госпожа, — откликнулся тот, отвел с лица жены светлые прямые пряди тонких волос и поцеловал ее в высокий лоб. — Как ты?

— Хорошо. Я поспала, и мы с Брандиром слегка прибрались внутри. Ты выяснил, куда нас...

— А как поживает наш сын и наследник? — прервал ее капитан.

Гордая улыбка озарила тонкие черты молодой женщины, сделав ее еще прекраснее.

— Юный господин изволили выспаться и теперь чувствуют себя прекрасно. Он уже поел и, кажется, не прочь перекусить еще раз, дабы наверстать пропущенные трапезы. Но боюсь, маленький все же похудел, — добавила молодая женщина, посерьезнев. — Так куда нас забросило?

— Я думаю, мы где-то на широте Умбара, — пожал плечами капитан. — Но точно сказать не смогу, пока не наступит полдень.

Супруги посмотрели на солнечный диск, горевший сквозь облака. С пасмурного рассвета прошло около пяти часов.

— Умбар... — молодая женщина нахмурилась. — Чем нам это грозит?

Ее муж снова пожал плечами:

— Умбарские морэдайн волей-неволей ведет себя прилично и избегают открытых столкновений с Гондором. Делают вид, что не замечают нас. Кроме того, умбарские корабли тоже унесло южнее. У нас даже есть шанс встретить в этих водах какое-нибудь гондорское судно, заброшенное, как и мы, штормом на юг. Если повезет, конечно. Вот если мы южнее Умбара...

— Что тогда? — глаза, мерцающие и переливающиеся всеми оттенками серого и зеленого, требовательно смотрели из-под тонких темно-золотистых бровей.

— Всякое рассказывают, — капитан вымученно улыбнулся. — О, а я и не заметил, во что ты одета, — добавил он, оглядев жену.

Молодая женщина облачилась в мужскую одежду: винного цвета короткий бархатный кафтанчик с кожаными вставками, замшевые бриджи и высокие сапоги на шнуровке. Тонкую талию стягивал ремень с серебряной пряжкой. Наряд этот очень шел молодой женщине, подчеркивая гибкость и силу ее стройной хрупкой фигуры.

— Я подумала, что могу поработать вместо Гритнира, пока у него не пройдет ушибленная рука.

Капитан оглядел паруса и палубу:

— В этом пока нет необходимости: мы уже успели навести порядок, и я отправил всех отсыпаться, оставив троих на паруса.

— Ладно. Тогда я покормлю маленького и посижу в «вороньем гнезде», хорошо?

— Как скажешь, Ронвэн, — капитан улыбнулся, сдаваясь. — Иногда мне кажется, что в этом плавании кораблем командую вовсе не я.

Молодая женщина улыбнулась в ответ и положила руки на плечи мужу, собираясь его поцеловать, но тут сверху раздался голос рулевого:

— Господин капитан!

Тот порывисто высвободился из объятий жены и по лесенке взбежал на высокий ют.

Рулевой подал ему подзорную трубу и ткнул в юго-восточный горизонт.

— Вроде бы черные паруса.

Капитан навел трубу в указанном направлении и зашипел сквозь зубы: из-за горизонта виднелись паруса многомачтового военного судна.

— Галеон...

— Это не наш? — раздался у него за спиной голос жены.

На ют, к штурвалу, имел право подниматься без разрешения капитана только дежурный рулевой, но сейчас капитан об этом даже не вспомнил.

— Флага пока не видно, — уклончиво ответил он жене.

Другое дело, что гондорские военные суда не так уж часто выходили в открытое море — по сравнению с галеонами морэдайн дальнего юга: в землях за Умбаром было плохо с деревом, и южане шли на любой риск, чтобы захватить гондорские суда или баржи с корабельным лесом, которые шли из Лонд Даэр на верфи Пэларгира.

Впрочем, может быть, галеон сильнее пострадал от бури, и его просто несет по ветру? Капитан снова поглядел в подзорную трубу: нет, с парусным вооружением у галеона был полный порядок.

— Дай мне посмотреть: я зорче тебя. Вдруг я увижу, какой у них флаг? — сказала Ронвэн.

Капитан перевел взгляд на рулевого: тот чуть пожал плечами, доворачивая руль. Теперь двухмачтовый кораблик стремительно летел на запад, полным ходом убегая от галеона на горизонте. Капитан подал жене подзорную трубу, а потом отвернулся, обозревая свое судно: паруса все до единого наполнял свежий ветер. Капитан слышал, как потрескивают веревки и поскрипывает от напряжения парусина. Но как бы ни был легок и стремителен бриг, отношение веса к площади парусов у галеона лучше: если морэдайн погонятся за ними, им не уйти.

— Я вижу их вымпел... — произнесла Ронвэн. — Он черный... да, черный с золотой каймой. И на черном поле еще что-то золотом, не разобрать. Они догоняют нас.

Капитан и рулевой переглянулись: умбарский вымпел был чисто черным, безо всяких знаков.

— Южные морэдайн, — коротко бросил рулевой и зацепил пальцем перевязь. — Трубить тревогу?

— Нет, пока рано, — ответил капитан. — На расстояние выстрела из баллисты или катапульты они подойдут еще очень нескоро. А пока... Вдруг появится гондорский патрульный корабль? Отдай рог мне и ступай разбуди тех, кто спит. Пусть встают и готовятся. Я протрублю, когда увижу эмблему на флаге. Или красный вымпел. Тогда ты вернешься.

Рулевой наклонил голову, передал штурвал капитану и легко, не прикоснувшись к перилам, сбежал по крутой лесенке на палубу.

Пропустив старшину вперед, Ронвэн положила руку на перила.

— Я пойду кормить маленького.

— Я сменюсь с руля и приду к вам.

Не оглядываясь, Ронвэн спустилась по лесенке и вернулась в каюту.

Навстречу ей поднялся с кресла Брандир с ребенком на руках.

— Госпожа, малыш... — начал он, но осекся, увидев выражение ее лица. — Что-то случилось?

— У нас за кормой галеон морэдайн. Ты иди, мне надо покормить маленького.

Брандир передал Ронвэн ребенка, поклонился и, прихрамывая, вышел из каюты, закрыв за собой дверь. Ронвэн осторожно опустилась на толстый ковер, сложив ноги по-друадански, и расстегнула застежки камзола и фибулу рубашки. Потом приложила сына к груди, похожей на цветок подснежника — прозрачно-белой в нежных голубых прожилках. Малыш еще не успел проголодаться: он недовольно крутил головой и гримасничал, собираясь расплакаться.

— Пожалуйста, маленький мой, ты должен покушать, — прошептала Ронвэн сыну, укачивая его в объятиях, а потом негромко запела.

Малыш перестал капризничать и послушался матери.

Судно не понадобилось готовить к сражению: все, что следовало бы принайтовать, принайтовали еще до шторма, все паруса уже подняли. На бриге, совершавшем каботажные рейсы между арнорскими и гондорскими речными и морскими гаванями, не было ни баллист, ни катапульт, только несколько деревянных луков и оружие ближнего боя: короткие и длинные мечи, кортики. Щитов — укрыться от града стальных стрел — было раз, два и обчелся. Если галеон возьмет их на абордаж, у команды брига не будет шансов отбить атаку.

Старшина вернулся на ют, облачившись в кольчугу, стальные поножи, наручи и шлем. На поясе у него висел меч, а поверх доспехов он накинул парадный черный с серебряной оторочкой нарамник.

— Ну как? — спросил он у капитана, который через плечо оглядывался на чернопарусную громаду галеона.

— Возьми руль, я посмотрю в трубу на их эмблему.

— Да уже и так видно, — сказал старшина, приложив ладонь в боевой перчатке козырьком ко лбу. — На черном поле золотой лев.

— Эмблема Андасалкэ. Труби.

Старшина выполнил приказ, а потом взялся за штурвал, сменив капитана. На палубе начали собираться вооруженные моряки.

Словно в ответ на раскатившийся над морем серебряный звук по передней мачте военного корабля поползло вверх нечто, напоминающее издали длинный язык алого пламени.

— Красный вымпел... Они собираются нас атаковать. Но мы же не военное судно! — почти с отчаянием произнес капитан.

Его бриг, такой ладный, послушный и стремительный, по сравнению с многомачтовым быстроходным военным галеоном показался ему утлой рыбацкой скорлупкой.

— Прикажешь спустить флаг? — спросил старшина, глядя на черно-серебряный вымпел, хлопающий на мачте.

— Сдаться? — капитан, сжав кулаки, шагнул к перилам.

Гордый галеон начал забирать чуть в сторону, чтобы, подойдя ближе, наилучшим образом использовать метательные машины и луки. Издали сверкала на солнце сталь шлемов и кольчуг, горела позолота. Черные паруса походили на грозовое облако, из которого бьют золотые и алые молнии.

— Нет. Они запросят выкуп, которого я заплатить не смогу. Мы не сможем.

Старшина медленно кивнул.

— Что ж, если им нужен корабль, они не станут топить нас из баллисты или катапульты. Тогда у нас есть шанс пустить им кровь в ближнем бою. Хорошо, если так. Посмотрим, в самом ли деле у них кровь такая черная, как они хвалятся.

К тому времени, как наверху протрубил рог, Ронвэн не знала, сколько она просидела, глядя на светло-золотистый хохолок и на миниатюрную копию собственной удлиненной тонкопалой кисти, вцепившуюся в белую рубашку. Малыш уже засыпал, но при звуке рога он широко распахнул свои прозрачные, чуть приподнятые к вискам глаза — такие же, как у матери — и с любопытством уставился на покрытые резьбой потолочные балки. В трюме хлопали люки, на палубе зазвенело оружие, по доскам стучали сапоги.

Ронвэн поднялась и посмотрела в кормовое окно. Вдалеке, над мачтой галеона, плескался длинный узкий алый вымпел. Ронвэн положила сына на расстеленное на полу толстое мягкое одеяло и пододвинула к нему вырезанные из дерева игрушки, которыми малыш немедленно занялся, а сама подошла к массивному сундуку, стоявшему возле двери, и не без труда подняла крышку, подперев ее специально для того предназначенной палкой.

Здесь хранились оружие и доспехи. Она вынула и отставила в сторону деревянный лук и полный колчан, потом достала шлем, латные рукавицы и меч в ножнах. Когда она взялась за мерцающую, как рыбья чешуя, кольчугу, дверь отворилась и в каюту вошел ее муж.

— Это галеон из Андасалкэ, крепости на дальнем юге. Они собираются напасть на нас.

— Нас потопят? — спросила Ронвэн, выпрямляясь.

— Может быть, они захотят захватить наш корабль в целости и сохранности, — сказал капитан, обнимая жену и прижимая ее к себе. — Но...

— Я знаю, не надо, — и Ронвэн спрятала лицо на груди мужа.

Они стояли так несколько секунд. Взгляд капитана обежал каюту. Это было все, что он любил больше себя самого: жена, сын, корабль. И все это скоро погибнет вместе с ним, и ему придется сражаться и умирать, зная об этом. Капитану показалось, что сердце в груди превратилось в уголек, который разгорается все больнее и жарче.

— Помоги мне собраться, — сказал он жене.

— Сначала простись с малышом, — произнесла Ронвэн. — Он может испугаться, увидев тебя в доспехах.

Капитан опустился на колени рядом с ребенком и поднял его на руки. Тот радостно улыбнулся отцу и сразу же вцепился в кудрявую каштановую прядь.

— Дайморд, Небесный Воитель, сын мой и первенец, — прошептал капитан на ухо ребенку. — Я... я отказываюсь от своего отцовства, потому что больше ничего не могу для тебя сделать. Я отдаю тебя Тому, от кого все звезды и все дары.

За спиной капитана позвякивал металл: Ронвэн достала из сундука кольчугу.

Капитан поцеловал сына и положил его обратно на одеяло, осторожно высвободив волосы. Ронвэн ждала, держа длинную кольчугу за подол. Помогла мужу надеть ее, а потом, обвив его шею руками, бережно вытащила из-под ворота кольчуги каштановые кудри и завязала их в хвост. Все это время супруги, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Затем Ронвэн перепоясала мужа мечом и подала ему латные рукавицы.

Неожиданно капитан резко поднял свободную руку к лицу, словно вспомнил о чем-то важном, и повернулся к сундуку, стоявшему у левой стены.

— У меня уже нет времени. Ронвэн, пожалуйста, выброси в море все мои бумаги и письма. И свиток в серебряной парче — в первую очередь его. И кортик деда.

Ронвэн кивнула. Супруги обнялись, и несколько мгновений для них не было ничего, кроме друг друга.

«Ты боишься смерти?»

«Да. Только это неважно».

«Как же так?»

«Я просто вспомнила... Я всегда боялась того, чего желала сильнее всего. Мне было страшно первый раз выговорить твое имя, прикоснуться к твоей руке, произнести брачную клятву, взойти первый раз на ложе. И мне было очень страшно, когда должен был родиться Дайморд».

«Прости, я...»

«Не надо. Я просто подумала, что раньше чем сильнее был страх, тем сильнее была радость потом. Если смерть так страшна...»

«Я... я боюсь одиночества Пути Смерти».

«Это ненадолго. В конце мы будем вместе».

«Ты не...»

«Нет, конечно. Просто так говорит мне сердце. А теперь иди: мои силы на исходе».

Капитан уронил руки с плеч жены, поднял шлем и вышел, захлопнув за собой дверь. В каюте как будто стало темнее.

Несколько секунд Ронвэн стояла неподвижно. Потом вдруг заплакал ребенок. Она встряхнулась: когда галеон их догонит, камень или стрела из баллисты могут ударить в корму их корабля. Надо... Что надо? Ах, да, письма. Ронвэн машинально наклонилась к сыну и подняла его, прижимая к себе одной рукой. Другой рукой она откинула крышку маленького сундука. В первую очередь свиток, завернутый в парчу... Где же он? В углу сундука тускло сверкнуло серебро. Ронвэн достала прохладный на ощупь свиток и переложила его в ту руку, которой держала ребенка. В первую очередь свиток, завернутый в парчу... Пока она левой рукой перекладывала письма и бумаги из сундука в какую-то сумку, малыш потянул в рот белую восковую печать, свисавшую с серебряного шнура.

— Нет, маленький, это не игрушка, — сказала она сыну, отнимая у него восковой кругляш.

И тут она увидела герб на печати: ромб с двенадцатью звездами. И в самом деле, не игрушка.

Ронвэн, дочь арнорского роквэна из свиты Элэндиля, прекрасно знала, чей это знак, и неоднократно его видела. Герб Эрэйниона Гиль-галада, эльфийского короля.

Ронвэн, сама того не заметив, опустилась на оружейный сундук, не сводя глаз с печати.

Письмо на корабль принес уже в сумерках укутанный в серый плащ эльф. Перемолвившись с капитаном парой слов и передав ему блеснувший парчой свиток, эльф снова растворился в темноте. Письмо от верховного короля нолдор, возможно — тайное послание Исильдуру и Анариону, королям Гондора...

Ронвэн крепко прижала к себе сверток и посмотрела на сына: какой же он славный и милый, какой он будет сильный и красивый, когда вырастет.

Нет, конечно, верховный король эльфов не станет передавать свои послания через капитана небольшого суденышка. Тем более королям Гондора. Нет. Скорее всего, это письмо от имени короля Гиль-галада. Но важное: зачем посылать письмо морем, а не сушей? А затем, что в море беда не приходит нежданно, и тому, кто везет письмо, будет проще его уничтожить. «И свиток в серебряной парче — в первую очередь его»...

— Владыка Судеб, пошли мне смерть, сейчас же, — прошептала Ронвэн побледневшими губами. Приди скорее, чтобы без моей воли и хотения случилось то, чего я желаю.

Но смерть не торопилась, оставив ей ровно столько времени, сколько нужно, чтобы погубить все и вся.

И Ронвэн прокляла человеческое сердце, полное яда и измены. Она знала, кто произнес слово «выкуп», но не имела силы не слышать. Если бы не эта брешь в доспехах рока, она вынесла бы все. Но устоять, не пытаясь спасти сына, она не могла.

И от силы голоса, звучавшего в ее сердце, мир осыпался прахом. Смотри, Ронвэн, некогда прозывавшаяся Эдэльвэн, смотри хорошенько и не говори, что не видишь. Ты уже совершила предательство. Так сорви же серебряную мишуру, которой ты тщилась скрыть тьму своего сердца.

Выкуп. Ронвэн положила сына на одеяло и, вспоров кортиком серебряную парчу, разрезала шнур и бросила все это под ноги. Потом развернула свиток.

Первым делом Ронвэн взглянула на подпись: Алдор. Она на мгновение нахмурилась, а потом сообразила: письмо было на квэнья, а Алдор — квэнийское имя Галдора Гондолинского, советника Гиль-галада. Адресовано письмо было некому эльфу при дворе короля Анариона, по имени Малталассэ, насколько поняла Ронвэн из текста, — главе службы безопасности Гондора: речь в письме как раз шла о безопасности южного королевства дунэдайн, о планах черных нумэнорцев, о Мордоре. В письме несколько встречалось неприятное то ли слово, то ли название «улайри», упоминались в нем и гондорские разведчики в Умбаре и Хараде.

Малыш запищал. Ронвэн подняла глаза от письма и посмотрела на сына: да, для любого из морэдайн, слуг Саурона, это письмо будет представлять гораздо бо́льшую ценность, нежели плавающее под черным с серебром флагом двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением. Или жизнь маленького ребенка.

Она положила свиток на сундук и, двигаясь совершенно машинально, завязала сумку с письмами, открыла кормовое окно и выбросила в море, хотя в этом уже не было никакого смысла.

Теперь никто не сможет ей помешать. Кроме самих морэдайн — буде они пожелают потопить бриг, а не взять его на абордаж. Что ж, тогда не судьба им узнать, о чем советник короля Гиль-галада пишет советнику короля Анариона.

Но она уже приняла решение, и никто не вернет ей того, что она разрушила и погубила, пытаясь выкупить сына. Эльфийские фонарики в вечер ее свадьбы, руки отца, колыбельная матери, Белое Древо с короной и звездами на черном поле, пятиконечная звезда ее народа, похожий на стрижа юноша с рыжевато-каштановыми кудрями — все это гибло, как медузы в час отлива под жгучими лучами солнца. Даже не умирало, а просто испарялось, оставляя за собой мутноватые лужицы слизи. И она лежала на скользких камнях, покрытая смрадными лохмотьями гниющих водорослей, среди обломков раковин, среди дохлых рыб и неведомых морских созданий с уродливо выпученными глазами.

Ронвэн, не слыша плача сына, подняла мелкоячеистую сетку, прикрепленную к полу вокруг одеяла, и зацепила ее за специальный крючок, вбитый в потолочную балку: теперь малыш оказался словно в рыболовной верше. В этом уютном гнездышке ребенок обитал во время шторма: так ему не грозила опасность при сильной качке выпасть из кроватки, стоявшей в углу каюты, или удариться о деревянную решетку или стену.

Потом Ронвэн аккуратно сложила в сумку все, какие нашла, сухие пеленки, рубашечки, платьица и остальную одежду малыша, прибавила к ним игрушки и полотняные мешочки с едой: сушеные фрукты и хлебцы. Ребенок плакал все громче, и Ронвэн прикрикнула на сына: она вдруг испугалась, что на плач придет Брандир или вернется муж. И тогда они обо всем догадаются. И помешают ей.

Малыш удивленно и испуганно стих. На его щеках блестели крохотные слезинки.

В детстве, бегая по береговой полосе, обнажившейся в отлив, Ронвэн задела босой ногой безобидного червя-пескожила. Ей на всю жизнь запомнилось скользкое безголовое тело твари, поросшее омерзительного вида красными щетинками. Она в ужасе и слезах прибежала тогда к родителям.

Но древний червь пережил всех и вся. Пескожил — правда, а все остальное — мертвая серебряная мишура.

Ронвэн достала из сундука шелковый платок, постелила его на ковер — подальше от сетки — и высыпала на него монеты из большого кожаного кошеля. Туда же она бросила свои украшения: ожерелье розового жемчуга — свадебный подарок, кольца, алмазную диадему и серьги. По стенам каюты побежали золотые, серебряные и радужные солнечные зайчики. Мгновение помедлив, Ронвэн положила на платок письмо Галдора и для верности пришпилила его к полу фамильным кортиком мужа — на лезвии под рукоятью блеснула пятиконечная звезда, клеймо старшего мастера Гильдии оружейников Анадунэ.

Вот так она выкупит жизнь сына: золотом, драгоценностями и изменой. А теперь пусть поскорее наступят темнота и пустота. Да, так будет нарушено последнее обещание, которое она дала мужу. Ронвэн откинул крышку сундука с оружием — почему-то теперь она оказалась очень легкой — и достала со дна еще одну кольчугу и замшевую лучную перчатку на левую руку. Скользнула в кольчугу — кольца зацепились за волосы, и она безжалостно рванула их из-под ворота. Где-то была ее кожаная повязка? А, вот. Ронвэн надела ее на лоб, заткнула за пояс перчатку и подхватила лук с колчаном. Она уже шагнула к двери, как за спиной зашевелился ребенок. Она застыла на месте, потом повернулась всем телом и какой-то деревянной походкой подошла к сыну. Малыш молча сидел, вцепившись в ячейки сети и глядя на мать широко распахнутыми глазами. Ронвэн опустилась перед ним на колени и положила рядом лук и колчан. Нет, так нельзя. Но она едва осмеливалась смотреть на извивающегося в мокром песке червя, не то что коснуться его. «Помоги мне», — прошептала она из последних сил.

И Ронвэн протянула левую руку и схватила мерзкую зелено-серую тварь. Прикосновение это было настолько отвратительным, что едва не убило ее, но Ронвэн не разжала руку, а, напротив, потянула червя из норы. Пескожил сопротивлялся изо всех сил, но Ронвэн тянула с неослабевающим усилием. Это были матери, у которых убивали сыновей: видишь, как сверкает золотом сложенный из голов курган? Матери, чьи дочери умирали от морового поветрия и от тоски. Седая женщина в сером плаще лежала у камня со странными знаками. Ее сын уходил вдаль, в лес, и из-под ногтей, которыми она вцепилась в дверной косяк, текла кровь. Рука Ронвэн онемела от красных ядовитых щетинок на брюхе пескожила, которые впились в ее пальцы, но она продолжала тащить тварь. Вечно стонала в ледяном мраке чайка, оплакивая сыновей звезды. Червь задергался, извиваясь и цепляясь за свое убежище из последних сил. Кто-то в черной кольчуге, похожей на шкуру пескожила, бросал в пылающее горнило ее золотоволосого сына и ее самое — она уже не сопротивлялась. Да! Но это не горнило, это огромная каменная чаша, в которой пылает жертвенный огонь. А за чашей... Да, это он: с ликом нечеловеческой красоты и холодно мерцающими глазами. С глазами убийцы, серо-зелеными, как скользкое тело пескожила. С улыбающимися губами лжеца, алыми, как ядовитые щетинки червя. В черных одеждах и золотом венце, изукрашенном самоцветами, с изящными ладонями и тонкими длинными пальцами палача и вора. И она стояла перед ним на коленях, прижимая к себе дрожащее дитя, сгорбленная древним, как сам пескожил, страхом, и древние слова ядовитым фимиамом подымались с ее губ.

Так вот что это такое... Нет, второй раз этого не будет. Просто не будет.

И внезапно за ее спиной зашумел прилив: возвращалось все то, что она считала навеки потерянным. Дева непредставимой красоты смотрела на нее из глубины веков серыми, как эльфийские сумерки, глазами. Ее рука, прекрасная, словно светильник Варды, держала атэлас королей. Златовласая женщина сопротивлялась, как тигрица, защищая сына. Что-то вспыхнуло в темноте, и с белой башни слетела сияющая чайка-звезда. «Помогите мне. Помоги мне!» И Ронвэн поднялась с колен. Падший ангел смотрел на нее, бледнея и становясь самим собой. Она шла к нему через огонь, который был все, и мерзкий пескожил в ее левой руке превратился в сверкающий клинок с пятиконечной звездой на лезвии. И Ронвэн ударила древнего Врага в грудь. И из сердца тьмы хлынули огонь и свет.

Левая рука, которой Ронвэн вырвала из пола кортик со свитком, бессильно лежала на деревянной раме окна. Из-под ногтей сочилась кровь и капала в бурлившую под кормой пену: так крепко она стиснула рукоять. Ронвэн постояла немного, глядя на бегущие в небе облака, потом легко повернулась, подбежала к сыну, поцеловала его ясные глаза и, подхватив лук с колчаном, вылетела на палубу.

Галеон должен был скоро поравняться с бригом. Из носовой катапульты военного корабля вылетел камень и шумно плюхнулся в воду шагах в пятидесяти перед носом брига. Судно закачалось на волнах, захлопало парусами.

— Так... Им действительно нужен корабль, — повеселел старшина. Он стоял за спиной капитана со щитом, чтобы прикрыть его от стрел. — Не пора еще?

— Нет: пусть выйдут вперед и подставят брюхо, — сквозь зубы бросил капитан, не поворачивая головы: ветер и волнение усилились, и ему стоило немалого труда удерживать штурвал.

Сбоку просвистела стрела, проделав аккуратную дыру в парусе.

— Второе предупреждение, — заметил старшина. — Если нам посшибают паруса, у тебя не будет нужной для маневра скорости.

Капитан не успел ответить: он увидел, как кто-то, одетый в его вторую кольчугу, карабкается по вантам с луком и колчаном за спиной с явным намерением забраться в «воронье гнездо» и открыть оттуда стрельбу — вопреки его приказу.

— Кто посмел... — гневно начал капитан, но тут человек, перебираясь в корзину, повернулся боком, и капитан узнал свою жену: на лбу темный кожаный ремешок, чтобы волосы не лезли в глаза. И он лишился дара речи.

Ронвэн уперлась покрепче, повесила колчан со стрелами на специальный крюк-карабин и подняла лук наизготовку. Галеон уже давно приблизился на расстояние выстрела.

— Ронвэн! — закричал капитан, перекрывая шум ветра и моря.

Она повернулась к нему, и капитану показалось, что ее лицо совсем рядом. Такой он видел Ронвэн единственный раз в жизни, когда год назад, встречая его на причале в Линдоне, она сказала, что ждет ребенка. Тогда Ронвэн горела как хрустальный эльфийский светильник, который еле удерживает бьющееся в нем прохладное серебряно-голубое пламя. Казалось, хрусталь вот-вот расколется, и свет вырвется наружу ослепительно-белым сполохом. Капитан видел, что теперь это случилось: и смертная плоть последние минуты удерживала серебряно-лазурный дух.

Ронвэн прицелилась и выстрелила: на таком расстоянии встречный ветер почти не мешал. Стрела перебила гитов, и отвязавшийся гик, громко хлопнув бизанью и резко повернувшись, сшиб с ног целую толпу народу и сбросил в воду кого-то в черном с золотом.

На палубе брига радостно закричали «Арнор! Арнор и Гондор!». Ронвэн продолжала стрелять, хотя и не столь удачно. С галеона долетел обрывок команды, и в небо взвилась целая туча стальных стрел.

Это было как ливень из гвоздей. Прежде Ронвэн не представляла себе, насколько это страшно. Она в ужасе попыталась спрятаться за мачтой, закрывая, как ребенок, голову руками, оглохнув от железного стука стрел по дереву.

Что-то с силой ударило ее в бок, ниже талии, и она едва не вылетела из корзины. Боль была настолько острой, что Ронвэн даже не смогла закричать. Ее пальцы нащупали металлическое древко стрелы, пробившей кольчугу и глубоко вонзившейся в тело. Она попробовала выдернуть стрелу или сломать древко, но едва не потеряла сознание от боли: похоже, острие застряло в кости. Ронвэн тщательно вытерла о бриджи окровавленную ладонь, выпрямилась, достала из колчана еще одну стрелу и наложила ее на тетиву — лук она не выпустила. И начала стрелять, стараясь упираться ногами в дно корзины так, чтобы не задеть металлическим древком с черным оперением о деревянное ограждение.

Когда на бриг снова обрушился стальной ливень, Ронвэн уже не пряталась, продолжая стрелять. Она успела заметить, как внизу, за спиной мужа рухнул на доски юта старшина с черным древком в горле. Потом стрела пробила ей грудь и выбросила из вороньего гнезда. Она закричала «Мама!», но удара о палубу уже не почувствовала.

Последняя стрела Ронвэн попала в черный с золотом вымпел, и Золотой Лев Андасалкэ, плавно змеясь, спикировал в море, словно убитый дракон.

В этот момент капитану послышался женский крик, и он перевел взгляд на мачту. Одновременно он увидел, что в вороньем гнезде никого нет, и до него долетел звук падающего тела. И плач ребенка.

— Ронвэн! — закричал он, не слыша себя сквозь шум. Что-то вспыхнуло у него в груди, он резко рванул рулевое колесо, и через несколько мгновений бушприт брига ударил в скулу галеона.

Бой кончился быстро. Тяжелораненых, дорезав их без лишней жестокости, снесли под ют вместе с погибшими в бою. В плен попали лишь несколько легкораненых бойцов. Одним из них оказался капитан брига.

Взяв щит убитого палубного старшины и выхватив меч, он трижды сбрасывал с юта на палубу абордажную команду, которая пыталась вскарабкаться наверх по лесенке. Потом морэдайн начали стрелять, и тогда капитан спрыгнул в черно-золотую круговерть. Он зарубил двоих или троих, прежде чем с него сбили шлем и ударили в висок железной кромкой щита. Сознания он не потерял, но на мгновение у него отнялись руки и ноги, и его бросили на палубу, придавив для верности щитами с изображением золотого льва. Так он остался жив.

Теперь его и еще пятерых пленных поставили на колени на искалеченном носу брига: суда еще не успели расцепить, и капитан видел уродливую дыру в изящном корпусе галеона. Он не сводил глаз с этой пробоины, чтоб не смотреть на людей в черных с золотом налатниках, которые таскали трупы. До белизны выскобленную палубу покрывали теперь дорожки и пятна крови.

В голове все качалось, и капитану казалось, что его душа оторвалась бы от тела и полетела по ветру, как клочок пены, если бы не гвозди-раны. Ныла ссадина на виске, горели раны на руке и на ноге.

С борта галеона сбросили веревочную лестницу, и на палубу брига спустился высокий загорелый мужчина в вороненой кирасе, украшенной золотым львом, — судя по всему, капитан галеона Андасалкэ.

Молодой человек выпрямился и расправил плечи. Они посмотрели друг на друга. У капитана галеона были серые глаза и черные с проседью волосы до плеч, и у капитана брига на мгновение потемнело в глазах: морадан напомнил ему родного дядю, брата отца.

— По какому праву вы первыми напали на чужой корабль? Ваши действия — это морской разбой.

— Нет. Это война. Мы напали на корабль под флагом изменников и мятежников.

Капитан брига говорил на синдарине, а капитан галеона отвечал ему на чистейшем адунайском, однако это не мешало им обоим прекрасно понимать друг друга.

Капитану галеона подали снятый с мачты черный вымпел с серебряной звездой. Он разорвал вымпел и бросил его в лужу крови перед капитаном брига.

— И теперь этот флаг уничтожен.

— Формально говоря, победители мы, — сухо заметил тот. — Поскольку ваш флаг был повержен раньше нашего.

На скулах капитана галеона заиграли желваки.

— Сути дела это не меняет. Вы побеждены и взяты в плен. Желаете ли вы сохранить свою жизнь?

— На каких условиях? — спросил капитан брига незаинтересованный голосом.

Он знал ответ на свой вопрос, и теперь его больше занимали бегущие в небе облака, нежели разговор с капитаном из Андасалкэ.

— Вы должны отречься от своих самозваных королей, Нимрузира и его сыновей, и принести вассальную присягу Верховному повелителю адунайм.

Капитан брига усмехнулся.

— Вы предлагаете принести присягу — и даже не называете имя. Воистину, Безымянный… — он покачал головой. — Я думаю, мне стоит держаться обычаев нашего народа, которым испокон веков правят короли из рода Эльроса.

Его взгляд упал на черный вымпел, брошенный в лужу крови. Серебряная звезда сделалась темно-алой.

— Если что, я спустил бы флаг раньше, не дожидаясь, пока... — и капитан брига умолк, чувствуя, что его лицо сводит судорогой.

Капитан галеона склонил голову, принимая этот ответ, а потом повернулся к остальным пленным.

— Теперь слово за каждым из вас. Согласны ли вы принести вассальную присягу Верховному повелителю и тем самым сохранить себе жизнь?

— Служить Вонючке? Сами служите! — отозвался стоявший рядом с капитаном Гритнир.

Человек за его спиной оскалился и потянул меч из ножен, но капитан галеона вскинул ладонь, и тот нехотя убрал руку с эфеса. Капитан галеона указал подбородком на следующего.

— Ты?

— Я следую за своим капитаном, — был ответ.

— Ты не обязан... — начали оба капитана одновременно — один на адунайском, другой на синдарине, — оба осеклись и посмотрели друг на друга.

— Нет, — и матрос покачал головой. — Я сам знаю, кому и чем я обязан.

Капитан галеона сделал шаг к следующему.

— Ты?

— Я своими глазами видел Храм. Нет.

— Ты?

— Я не стану отрекаться от присяги. Нет.

Капитан галеона выпрямился и обвел взором всех пленных.

— Мне следовало бы повесить вас на ваших же реях как предателей, но вы доблестно сражались и тем самым обрели право на достойную смерть, — и добавил, обращаясь к своим людям: — Перекиньте доску через левый борт.

Пока морэдайн исполняли приказ своего командира, капитан брига, не отрываясь, смотрел в небо. Ему казалось, что где-то высоко над облаками кричит невидимая одинокая чайка. Странно, подумал он, так далеко от суши...

Капитан галеона взмахнул рукой, и он вздрогнул от неожиданности. Оглянувшись, он увидел, что за его спиной морэдайн выстроились коридором, в конце которого белеет доска, перекинутая через левый, обращенный к западу борт.

Капитан брига с трудом поднялся с колен, едва не оскользнувшись в луже крови, натекшей из глубокой раны сбоку над коленом, под краем кольчуги. И, не обращая внимания на людей в черных с золотом налатниках, двинулся к юту. Дойдя до второй мачты, капитан остановился, словно его ткнули в ребра древком строевого копья.

Убитых сложили в ряд. Старшина Хаталдир с серебряным рогом на груди, юнга Уртэль, седой Брандир, тоже с мечом в руке... Ронвэн. Длинные волосы рассыпались по палубе золотистым ореолом, из груди торчит обломок стального древка.

— Если бы мы знали, что в «вороньем гнезде» женщина, мы бы не стали в нее стрелять. Мы не воюем с женщинами, — раздался у него за спиной ровный голос капитана галеона.

Хромая, капитан брига подошел к Ронвэн и с трудом поднял ее на руки. Струйка крови, бежавшей изо рта, успела засохнуть, широко распахнутые глаза напряженно смотрят куда-то вдаль. От застывших зрачков медленно растекался серый цвет, гася морскую зелень радужки, но по стеклянной поверхности глаз бежали отблески небесной лазури.

И капитан брига вернулся туда, где его ждали люди в черном с золотом, люди в черном с серебром и перекинутая через борт доска — начало Квалванды, Пути Смерти.

Отправив за борт живых, победители оставили мертвецов на палубе: бриг получил слишком серьезные повреждения, чтобы продержаться на воде дольше часа после того, как суда расцепят.

Капитан галеона осматривал суденышко, доставшееся ему несоразмерно высокой ценой: десяток раненых, убито семеро, не считая того человека, который упал за борт и под тяжестью доспехов камнем пошел на дно. Пробоина — по счастью, над ватерлинией. И потерян флаг.

Капитан бросил косой взгляд на «воронье гнездо», где все еще покачивался наполовину полный колчан. И вспомнил, как кричала после боя чайка. Капитан галеона вздрогнул, но тут же покачал головой: нет, пустые предрассудки, откуда здесь взяться чайке?

— Нару ’нбалик, разрешите обратиться, — раздался голос у него за спиной.

— Да? — и капитан обернулся к старшему офицеру. — В чем дело?

Тот кашлянул в кулак, словно пытаясь скрыть смущение.

— Возникли кое-какие сложности. Позвольте, я провожу вас.

Несколько удивленный капитан кивнул, и офицер повел его к юту. Открыв дверь в каюту, офицер пропустил капитана вперед.

Тот сделал два шага по белому ковру с черно-красным узором и застыл на месте.

— Так это была не чайка, — неожиданно для себя произнес он вслух.

— Что, мой господин?

— Ничего. Я говорю, значит, это ребенок плакал.

Малыш улыбнулся двум воинам в блестящих доспехах и в одеждах, расшитых ярким золотом. Слезы у него на щеках почти высохли.

— Вот, собственно... — офицер повел рукой. — Что делать будем?

Капитан молчал, разглядывая необычный трофей. У малыша были изящно-удлиненные черты лица, острый подбородок, тонкие светлые волосы и загадочно мерцающие серо-зеленые глаза матери. Он кокетливо засунул в рот деревянную игрушку, которую держал в руке.

— Она оставила драгоценности и золото — выкуп за жизнь ребенка. И вещи для него.

Капитан нагнулся и поднял с продырявленного шелка пустые ножны, украшенные пятиконечной звездой — знаком старшего мастера Гильдии оружейников, покрутил их в руках.

— Хороший был кортик, — и отбросил ножны в сторону.

Офицер неподвижно стоял рядом, ожидая решения своего командира.

— Похоже, капитан этой посудины тоже знал, что делал: теперь нам волей-неволей придется вернуться в Андасалкэ для ремонта, — заметил он.

— Но полторы недели пути... — капитан галеона приподнял темную бровь и отрицательно покачал головой.

Его спутник наклонился, подхватил ребенка под мышки и достал его из-за сетки.

— Мальчик крепкий. Он уже может обходиться без материнского молока. Но притом он еще слишком мал, чтобы помнить и мстить, — и добавил, внимательно глядя на капитана: — Каждая капля крови Запада — драгоценность в этих землях, мой господин. Когда слуги Повелителя, снова приедут, чтобы забрать наших детей в Темную башню, твой сын останется дома.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Хорошо, — сказал капитан. — Забери драгоценности и золото. И... позаботься о ребенке. Бумаги тоже прихвати, какие найдешь.

Офицер покачал головой и указал на распахнутое окно:

— Я думаю, бумаги они выбросили.

Капитан пожал плечами и вышел из каюты, не заметив на полу клочка серебряной парчи и белой восковой печати с двенадцатью звездами в ромбе.

3441 год Второй эпохи

Двенадцатый год Войны Последнего союза

Седьмой год осады Барад-дура

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО ВЫХОДА

Взгляд влево был бы признаком страха,

Взгляд вправо был бы признаком сна,

И мы знали, что деревья молчат,

Но мы боялись, что взойдет луна.

Как нам вернуться домой — когда мы одни?

Б.Г.

 Глава 1

Побег

Генерал, разрешите войти без доклада;

Не стреляйте в меня, посидим полчаса в тишине

Я хотел вам сказать... хотя, может быть, лучше не надо:

То, что можно сказать, без того уже видно по мне.

Б.Г.

Эта повесть начинается в ночь падения Саурона.

Азраиль, маг и пытчик с Седьмого уровня Барад-дура, закончил поздний ужин и собирался на покой, когда неведомая сила скрутила его и швырнула о каменный пол. Очнувшись от помрачения, Азраиль уже знал, что случилось. Еще некоторое время маг ждал конца света, или разрушения Темной башни, или хотя бы собственной смерти, но, когда кроме нескольких подземных толчков, обычных здесь, ничего не произошло, сел и задумался, что ему делать.

Долгузагар, комендант Седьмого уровня, уже утолил первую жажду и распечатывал второй кувшин, когда услышал за дверью шаги. Долгузагар не обратил бы на них внимания, но шаги были тихими и нерешительными, словно шедший время от времени опасливо замирал.

Комендант встал, поправил на поясе оба свои меча, с которыми расставался только когда ложился спать, и распахнул дверь. Поперек темного коридора легла полоса трепещущего света факела, горевшего на стене караулки, и кто-то шарахнулся в тень.

— Выходи на свет! — скомандовал Долгузагар и, видя, что стоящий не двигается с места, добавил: — А то зарублю не разбираясь!

И положил левую руку на эфес Правого.

Прятавшийся нехотя повиновался. Долгузагар сразу узнал Азраиля анАндасалкэ, мага и пытчика с подчиненного ему уровня, однако вид Азраиля удивил коменданта до крайности: обычно тот облачался, как подобает магам, в черное и не носил оружия, а сейчас на нем поверх простой темной одежды был кожаный панцирь с позолоченными пластинами, на поясе висел охотничий кинжал, а за плечом — дорожный мешок.

И оружие, и панцирь — все это настолько не вязалось с совершенно невоинственным Азраилем, удивительно тщедушным для Высшего, что Долгузагар рассмеялся бы, если бы не выражение лица мага. Отчаянное, испуганное, решительное? Обычно Азраиль, белесый, словно моль, был тих и незаметен, как эта самая моль, а его лицо с девически тонкими чертами больше походило на маску безмятежности.

— Никак на прогулку собрались, бар Азраиль? — спросил комендант.

Маг, потоптавшись на месте, вдруг шагнул к нему. Клинок Долгузагара выскочил из ножен на ладонь, но Азраиль не отпрянул. Кажется, он даже этого не заметил. И отчаянно зашептал:

— Ты-то мне и нужен! Нам надо поговорить, — тут маг пугливо оглянулся, но коридор был пуст. — Это дело жизни и смерти! Безумно срочное!

Комендант Уровня жестом пригласил Азраиля в караулку и закрыл за ним дверь. Прихватив из вырубленной в стене ниши еще одну чарку, сел за стол и налил себе и гостю «драконьей крови» — темно-красного, почти черного вина.

Маг нетерпеливо переступил с ноги на ногу, но, видя, что Долгузагар торопиться не собирается, опустился на каменную скамью напротив хозяина. Поджал тонкие губы, глядя, как тот одним движением опрокидывает чарку.

— Итак? — произнес Долгузагар, беря с блюда кусок копченого мяса и засовывая его в рот.

Его собеседник набрал воздуху в грудь, зажмурился и резко выдохнул:

— Повелитель мертв.

Комендант продолжал размеренно жевать, его рука лишь на мгновение замерла на полпути к узкогорлому кувшину.

Азраиль не выдержал. Он вскочил и шепотом крикнул:

— Как ты можешь сидеть и пить, когда мы все покойники! Покойники, понимаешь?!

— Пока я пью, я не покойник, — возразил Долгузагар, недрогнувшей рукой наливая себе еще вина. — Башня тоже нам на головы не рушится.

Осушив чарку, он спросил:

— Откуда ты знаешь? И как такое могло случиться?

Сам комендант уже некоторое время ощущал какую-то особую тишину и молчание невидимой Башни: на него перестал давить ужас, который, словно ядовитый туман, расползался от Барад-дура на лагерь осаждающих, накрывая, впрочем, и защитников. Именно потому Долгузагар и поспешил сесть за вечернюю выпивку: чтобы к тому времени, когда все начнется снова, уже ничего не чувствовать.

Его гость выбрался из-за стола и принялся ходить по караулке взад-вперед.

— Понятия не имею, как такое могло случиться, но... Я знаю. Я же маг, я почувствовал его... когда это произошло, — говорил маг уже спокойнее. — Я знаю.

Тут он обернулся к коменданту:

— Кстати, Повелитель погиб не здесь.

Во время Осады Сам ни разу не покидал темную твердыню. Но ближе к вечеру весь подземный лабиринт Барад-дура был перекрыт на несколько часов, о чем знал Долгузагар, пятый по старшинству человек в Башне, и о чем не мог знать рядовой маг-пытчик вроде Азраиля.

— Допустим, — сказал комендант. — И что?

— Я думал, ты не прочь остаться среди живых, — откликнулся собеседник. Сел за стол и одним глотком осушил вино. — Если не веришь мне, ступай загляни хоть к Азулзиру и Балкузору: оба мертвы, как камни.

— Уж не потому ли, что ты их прикончил? — спросил Долгузагар.

Маг презрительно фыркнул.

— Что за чушь! У старых канюков сердце не выдержало: все маги пережили потрясение, но не все выжили.

Азраиль еще молод, сколько ему, шестьдесят-то есть? Потому, наверное, он и уцелел: детский возраст для мага. Да и головы не потерял: первым делом отправился проведать ярусных Стражей Покоя.

— Ты понимаешь, что начнется в Башне в ближайшие часы? — продолжал Азраиль. — И чем все это закончится?

Долгузагар молча посмотрел в глаза гостю. Он чувствовал, как к его рукам и лицу липнут нити черной паутины, стремясь убедить, заставить согласиться, подчинить. Но хоть Азраиль и был неплохим магом, повлиять на волю человека вдвое старше годами, отпрыска знатного рода, солдата и военачальника, не чуждого колдовству, он не мог. И комендант Седьмого уровня Темной башни лишь усмехнулся, стряхивая липкие ниточки.

— Остаться среди живых... Ладно, будем считать, ты меня уговорил, — и Долгузагар налил себе еще вина.

Азраиль, который было перевел дух, уставился на него чуть ли не с ужасом.

— Так что ты сидишь?!

— Сначала надо все обдумать, — веско произнес комендант. — Вот, к примеру: как ты собирался выйти из Башни?

Маг дернул плечом.

— А ты как думаешь? Через подземный ход. Подчинил бы часового и...

— Все известные тебе ходы заканчиваются в пределах первого кольца осады. Ты бы и десятка шагов не прополз, как нимри бы тебя сцапали.

Азраиль вздрогнул и закусил губу.

— Хорошо. Я вижу, что должен положиться на тебя. Но заклинаю, Долгузагар Мэнэльзагаро: поторопись! Ведь теперь даже орки могут взбунтоваться!

Комендант перелил остаток вина из кувшина себе в чарку, осушил ее и поднялся из-за стола.

— Я готов, — он провел рукой по вороненой кольчуге.

Азраиль покосился на черный шлем с крыльями летучей мыши, стоявший на столе, словно немой свидетель сговора.

— Что у тебя с собой из припасов? — продолжал Долгузагар.

— Из припасов? Вяленое мясо, сухари. Сколько нашел. Немного.

— А что у тебя тогда в сумке?

— Из того, что могло бы тебя заинтересовать, — лекарства, — ответил маг, прижав к себе сумку обеими руками.

Комендант одобрительно кивнул и снова спросил:

— Вода?

Азраиль прикоснулся к висящей на поясе кожаной фляжке с золотым тиснением. Долгузагар посмотрел на него с удивлением.

— Ты соображаешь, что если мы прорвемся через все кольца осады, нам придется путешествовать по пустыне никак не меньше двух недель? Мы же не по дороге пойдем, — и он достал из-под скамьи и бухнул на стол два меха. — Бери один.

Азраиль с насупленным видом повиновался. Долгузагар кивнул и подошел к стойке с оружием. Коснувшись рукояти длинного меча, обернулся и окинул взором по-мальчишески щуплого мага. Нет, рыбка снеток до старости малёк. Комендант снял со стойки короткий клинок в потертых ножнах.

— Надеюсь, ты умеешь пользоваться оружием?

Вопрос прозвучал до крайности оскорбительно, но сейчас было не до любезностей. Азраиль скривил губы.

— Я предпочитаю магию, — холодно проронил он.

— Ты никак научился уходить в Незримый мир вместе с телом? — так же холодно поинтересовался Долгузагар и сунул собеседнику оружие.

Маг недовольно раздул ноздри, но принял клинок и повесил его на пояс.

Долгузагар уже укладывал в большой походный мешок окорок, два круглых хлеба, плащ, запасные сапоги, запечатанные пайки и прочая: предусмотрительный комендант держал в караулке все, что нужно солдату, которого в любой момент могут отправить в вылазку.

— Внизу возьмем орков, отвлекать внимание. Как выберемся, будем идти до самого утра, чтобы оказаться как можно дальше от Башни. Днем отсыпаемся и прячемся, перемещаться будем ночами. И куда именно ты собрался? — спросил комендант, завязывая мешок, устрашающе огромный по сравнению с сумкой мага.

— На юго-восток. Ведь там единственный выход с Горгорота, который Последний союз не перекрыл. Еще не перекрыл, — ответил Азраиль.

— Хорошо, — кивнул Долгузагар, надевая мешок. — А потом?

Его собеседник пожал плечами.

— Там видно будет. Идем уже? — спросил он, глядя, как комендант надевает наконец свой черный шлем.

— Если орки заартачатся, ты тоже надави на них своей силой, — велел магу Долгузагар. — И... Ты понимаешь, что наши шансы пробиться — даже с орками — не очень-то велики?

Азраиль нетерпеливо кивнул, и спутники вышли из караулки, не оглядываясь. Но в конце коридора, где начинался спуск, комендант неожиданно остановился и, скинув мешок, поставил его у стены.

— Жди меня здесь.

Маг напрягся.

— Что ты...

— Если хочешь жить, слушайся меня, как... — Долгузагар собирался сказать «как Самого», но передумал. — В общем, беспрекословно. Я сейчас.

Он повернулся и зашагал обратно по коридору, не обращая внимания на Азраиля, который, не осмеливаясь повысить голос, зашипел ему вслед, точь-в-точь как злющий котенок.

Завернув за угол, комендант поднялся на один лестничный пролет, к комнатам лекарей. Здесь было тихо, как в покойницкой. Он постучал в одну из дверей.

— Изар?

Молчание. Долгузагар толкнул дверь... и тут же закрыл ее обратно. Веселый маг-лекарь, с могильными шуточками и прибауточками отрезавший ноги и зашивавший животы, умер скверной смертью.

Наконец черные нумэнорцы начали долгий спуск в подземный лабиринт Темной башни. Впереди шел Долгузагар с факелом, открывая двери, закрытые «на слово» и на потайные замки. Азраиль только сердито фыркал ему в спину: без коменданта он не то что бы не открыл этих дверей, он бы просто никогда их не нашел.

Спустившись в глубокий и узкий колодец по крутой винтовой лестнице, беглецы наконец оказались ниже дна провала, подобно рву окружавшего подножье Барад-дура.

В низкой, рассчитанной на орочий рост пещере дверь подземного хода, запертую «на слово» и основательный каменный засов, караулило две дюжины орков, которые повиновались Долгузагару, не выказывая никаких — кроме обычных для орков — признаков недовольства. Кажется, им тоже хотелось наружу, поэтому они резво и почти не переругиваясь побежали в подземный ход, как только комендант произнес нужное слово и, нажав на несколько выступов в каменной стене, открыл засов.

Пропустив орков вперед, Долгузагар бросил факел на пол пещеры и прошел в дверь, жестом приказав Азраилю следовать за собой. Дверь сама закрылась за магом, оставив беглецов в полной темноте.

Что было очень неприятно, поскольку проход был узкий и низкий, а потолок, стены и ступени — грубо тесаные и неровные: видимо, ход прорубили совсем недавно. Ходы из Темной башни наружу прокладывались постоянно: нужно было устраивать вылазки и сообщаться с внешним миром, для катапульт, обстреливавших лагерь противника, все время требовались камни, а орков, зверевших от жизни в четырех стенах, надо было занимать тяжелой работой.

Когда после долгого и утомительного подъема морэдайн наконец выбрались из непроглядного мрака подземного хода в чуть менее вязкую тьму мордорской ночи, Долгузагар немедленно уложил Азраиля в россыпь щебня. Потом, когда впереди раздались крики — орочьи и человеческие, — комендант рывком поставил мага на ноги.

— А теперь быстро!

И они побежали, держа левее звуков боя. Миновав скальный выступ, под которым был укрыт выход из подземного лабиринта, они разглядели впереди и справа отсветы пламени. Азраиль, впрочем, не видел почти ничего, кроме Долгузагарова мешка и алых отблесков на слежавшемся пепле и камнях. Он послушно бежал, несколько раз едва не споткнувшись об орочьи трупы.

Потом Долгузагар снова велел ему лечь на землю у подножья каких-то скал. Сбросив рядом с магом свой мешок, комендант шепнул «я сейчас» и бесшумно исчез впереди. Несколько минут маг, вытащив меч из ножен, тревожно озирался по сторонам. Где-то сзади выли орки, звенели клинки и раздавался боевой клич дунэдайн «Гурт и Мортху! Гурт ан гламхот!».

Неподалеку забряцало оружие, и Азраиль почувствовал, что кто-то колдует — совсем чуть-чуть. Маг понял, что это Долгузагар. И начал прикидывать, что ему делать, если его спутник не вернется. Потом — откуда-то сбоку — возник сам комендант. Вскинув мешок на правое плечо, он шепотом скомандовал «бегом-арш!», и морэдайн снова побежали в ночь.

Скоро отсветы пламени и шум боя остались позади. Вокруг лежала тьма, но постепенно маг начал различать на фоне неба и покрытого пеплом спекшегося камня более темные пятна скал и валунов. И все: никаких признаков лагеря осаждающих, укреплений, рвов или дорог. Беглецы и в самом деле оставили позади глухое, с полмили шириной, кольцо осады.

Через некоторое время Долгузагар перешел на шаг. Что было очень кстати, поскольку Азраиль начал уставать и спотыкался все чаще. Щебенка, острые камни и выступы все сильнее чувствовались сквозь тонкие подошвы.

Потом Долгузагар неожиданно выдохнул «все, больше не могу» и рухнул на дно неглубокой ложбинки. Только теперь маг понял, что с его спутником творится неладное.

Темное пятно разделилось: комендант неловко освободился от мешка.

— Меня ранили в левое плечо. Кажется, сильно.

До Азраиля донесся выдох сквозь стиснутые зубы. Маг снял свою сумку и, боясь потерять ее во мраке, поставил себе под ноги.

Темное пятно снова изменило очертания: Долгузагар сел.

— Что ты встал, как Безмолвный Страж? — раздался его голос. — Сделай что-нибудь.

Азраиль нерешительно протянул вперед руки, и его пальцы коснулись кольчуги коменданта. Стальные кольца оказались на ощупь влажными и липкими, а ноздри Азраиля защекотал знакомый солоноватый запах: похоже, кровь из Долгузагара хлещет, как из зарезанного борова. Но ключица цела, в противном случае...

Наконец маг нащупал прореху в кольчужном полотне. Его спутник застонал.

— Осторожней, не в пыточной!

— В пыточной светлее! — прошипел Азраиль в ответ.

Не обращая внимания на задыхающегося от боли коменданта, он прощупал рану: ключица и артерия целы, но... если бы не кольчуга, Долгузагар остался бы без руки.

Азраиль убрал руки с плеча коменданта. Маг был в полном замешательстве: перевязкой кровь не остановить, подобная рана требует хирургической операции. О которой и речи идти не может — здесь и сейчас.

— Придется ждать утра, — сказал он.

— Ты прекрасно знаешь, что я истеку кровью задолго до рассвета, — огрызнулся Долгузагар. — Зашивай рану.

— Как я буду ее зашивать? — разозлился Азраиль. — На ощупь? Вместе с кольчугой?

— Ты поможешь мне снять кольчугу. Потом зажжешь огонь...

— Какой?!

— Магический. Ты это умеешь.

— Огонь?! — Азраиль беспомощно огляделся по сторонам. Из темноты, которая раньше была оградой и защитой, а теперь казалась коварной и предательской, в любой момент могли возникнуть люди или еще более жуткие эльфы.

— Да, огонь. Потом зашьешь рану. Ничего сложного. Понял?

— У меня все равно нет, чем перевязать, — выкрутился маг.

— Ты же сказал, что взял лекарства.

— Лекарства есть. А перевязочного материала нет.

Азраиль говорил чистую правду: корпия и бинты — не самая важная часть пыточной аптечки, в суматохе сборов он просто о них не вспомнил.

— А что есть? — продолжал допрос Долгузагар.

— В каком смысле — «что»?

— Тряпки какие-нибудь есть, годные на перевязку?

— Нет, — отрезал Азраиль. — Годных на перевязку — нет.

— А какие есть?

«Тьма, надо было держать язык за зубами», — мрачно подумал маг. Вот уж чего он не собирался делать, так это изводить на коменданта чистые обеденные салфетки и льняные полотенца, не говоря уже о белой шелковой рубашке или черной робе, расшитой...

— Азраиль, — проговорил Долгузагар, тяжело дыша, — ты понимаешь, что я... умру, если... если ты не зашьешь мне плечо?

— И что? — буркнул маг.

Неожиданно подкованный каблук тяжелого походного сапога сильно ударил Азраиля по колену, и он, вскрикнув, упал на землю. Через мгновение Долгузагар уже сидел у него на груди: левая рука коменданта висела, как неживая, но он прижимал запястья мага к песку коленями, а здоровой правой рукой держал у его горла обнаженный кинжал, который, казалось, поблескивал даже в этой непроглядной ночи.

— А то, что ты глупец, Азраиль анАндасалкэ, — спокойно сказал Долгузагар. — Неужели ты и вправду не понимаешь, что без меня ты отсюда не выберешься?

Маг дергался и извивался, но тщетно: комендант держал его не хуже пыточного станка, давя на грудь всем своим весом.

— Ты же всегда жил на всем готовом: охотиться не умеешь, огня не разведешь. Небось, до сих пор думаешь, что пряники на деревьях растут. В пустыне не найдешь ни дорог, ни источников, — увещевал мага Долгузагар. — Слюнтяй, фитюлька, ничего толкового не умеешь, только пытать тех, кого другие взяли в плен, да колдовать из-за чужих спин. Рубишься хуже харадского новобранца, а много ли стоит твоя магия против тех же нимри — судить тебе самому.

Комендант убрал кинжал в ножны.

— Я даже не буду тебя убивать. Потому что утром тебе останется только пойти и сдаться в плен, — и с этими словами он выпустил мага. — Думаю, Последний союз очень обрадуется такому опытному и искусному пытчику, как ты.

Азраиль откатился в сторону и сел, схватившись одной рукой за меч, а другой — за разбитое колено. Долгузагар, не обращая на него внимания, улегся на землю, подложив под голову свой мешок. Тяжело дыша, маг смотрел, точнее — слушал, как тот устраивается поудобнее. Потом выпустил рукоять и поднялся на ноги.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я попробую зашить рану.

Глава 2

Мертвые и живые

У нас хорошая школа —

Прикуривать от горящих змей;

Вырвать самому себе сердце,

Чтобы стать ещё злей;

Держать голову под водой,

Не давать сделать вдох,

И обламывать лезвие после удара,

Потому что с нами Бог.

Б.Г.

К тому времени, когда кольчуга превратилась в кучку металла, темнеющую на пепле-песке, морэдайн изгваздались в крови и опять переругались.

Долгузагар почти лишился сил: он дышал редко и неровно и Азраиль слышал, как из его груди вырываются стоны. Стиснув зубы, маг извлек из своего мешка шкатулку с инструментами и снадобьями и чистую льняную салфетку. Одну. С ненавистью посмотрел на темный силуэт и достал полотенце.

Нашарив в шкатулке запасную рукоятку для ланцета, Азраиль сунул ее раненому.

— Болеутоляющего у меня тоже нет, вот, зажми в зубах.

— Не… надо… я… не буду... кричать…

— Хочешь захлебнуться кровью? Пожалуйста! Но тогда лучше сразу отгрызи себе язык и избавь меня от хлопот!

Когда Долгузагар с хрустом закусил деревяшку, маг, вздохнув, протянул вперед руку, и над его ладонью вспыхнул шарик, испускавший бледно-фиолетовое свечение.

В этом мертвенном свете лицо коменданта казалось смуглым, как у харадрим, только белели оскаленные зубы и белки полузакатившихся глаз. Когда Азраиль убрал руку, шарик остался висеть в воздухе, отбрасывая резкие тени. Впрочем, его света хватало шагов на пять, не больше.

— А теперь терпи! — и Азраиль склонился над плечом Долгузагара.

Очень скоро маг и думать забыл о тех, кто мог выскочить из темноты за его спиной: подобную операцию никогда не делали без обезболивания. Или хотя бы без двух крепких помощников, которые держали раненого: никакой выдержки не хватит на то, чтобы сохранять неподвижность и не напрягать мышцы, пока накладывают швы.

Комендант хрипел и извивался, пальцы Азраиля скользили по искромсанной плоти, игла шла вкось.

— Не дергайся! — шипел маг.

И потому, когда деревяшка хрустнула и Долгузагар обмяк, потеряв сознание, Азраиль с облегчением перевел дух и закончил работу аккуратным швом.

Наложив повязку, маг погасил огонек, а потом, усевшись на землю, долго оттирал окровавленные руки песком, осознав ценность воды и чистых полотенец.

Мысленно Азраиль проклинал себя за задержку: если бы он взялся за дело сразу, раненый потерял бы меньше крови. Впрочем, днем они все равно не смогут идти, а к ночи Долгузагар, быть может, отлежится. Или хотя бы к вечеру следующего дня. А сегодня беглецы ушли достаточно далеко, чтобы магического огонька не увидели из лагеря осаждающих. Из самой Башни, может, его и было видно, но тамошним обитателям не до блуждающих в ночи светляков.

Комендант не приходил в себя, но дышал ровно, и постепенно Азраиль впал в сонное оцепенение.

В себя маг пришел, когда увидел, что его кисти проступают на фоне более темного песка. Он поднял голову: небо по левую руку начинало светлеть. Там восток, сообразил Азраиль. И обернулся.

Силуэт Темной башни уже чернел на фоне дымно-серого неба, но завеса мглы и теней, испокон веков окутывавшая твердыню тьмы, истончилась и поредела, сделавшись похожей на грязный полуистлевший саван. Тем не менее, Барад-дур казался таким огромным и от этого — близким, что Азраиль обеспокоился и начал осматриваться по сторонам.

Из темноты по правую руку возник склон невысокого холма или вала, а ложбина, где прятались беглецы, оказалась совсем мелкой. Налево и прямо тянулась почти лишенная трещин унылая пустыня, из которой лишь кое-где торчали камни и скопления скал.

Чем светлее становилось вокруг, тем более ненадежным казалось магу их укрытие. Взглянув в небо, Азраиль увидел несколько синих просветов и вдруг вспомнил о том, о чем, оказывается, успел позабыть: сила Повелителя больше не одевала Черную землю защитным покровом дыма и туч. Потому что Повелителя больше не было.

Маг вдруг скорчился, сжавшись в дрожащий комок, обхватив голову руками: стены Темной башни больше не окружали его, он был один на этой голой, открытой всем взглядам равнине, где не к чему прижаться спиной, беззащитный и беспомощный, как новорожденный; лишенный покровительства Силы, которой поклонялся всю жизнь, брошенный на произвол беспощадных врагов. На мгновение Азраиль пожалел, что сбежал из Башни: возможно, умирать в компании не так страшно, как сидеть здесь одному. Но эту мысль его сознание отшвырнуло прочь, как дохлую крысу.

Маг поднял голову и сел прямо. Глупости, просто ночь выдалась тяжелая и бессонная, вдобавок он отвык от открытого пространства и неба над головой. Нет, это не Зов: раз Повелитель не забрал Азраиля сразу, как прочих магов, значит, он больше не властен над жизнью и смертью беглеца. Эта сила Азраилю не угрожает, угрожает другая: он взглянул на запад. Оттуда дул ветер, рвавший в клочья дымную кровлю Мордора: синие просветы превратились в голубые, их стало больше. Если в такой просвет заглянет солнце, подумал маг, их с Долгузагаром будет видно за милю. И, решившись, Азраиль встал на четвереньки и отправился вверх по склону на разведку.

Когда он осторожно поднял голову над плоской вершиной холма, то обнаружил, что отсюда Барад-дур и Ородруин видно почти целиком. Еще лучше маг видел дорогу, проложенную от западного моста Башни к Горе: темная нить, протянувшаяся по дну равнины Горгорот.

Взгорок, где залег Азраиль, был ближе к дороге, чем к Барад-дуру, и сейчас к тому отрезку дороги, который лежал ближе всего к холму, слева, со стороны Ородруина, подъехал конный отряд.

Азраиль распластался на песке, щурясь и не сводя взгляда со всадников: так далеко, что не рассмотреть ни флагов, ни гербов, ни даже цветов налатников, однако маг был уверен, что уловил блеск митрильных кольчуг и мерцание шлемов. Откуда в такой час возвращаться в лагерь эльфийскому или нумэнорскому лорду с дружиной? Азраиль перевел взгляд на Ородруин, похожий на сгустившийся и осевший дым, потом обратно на отряд, ехавший от Горы... И вжался в песок. А потом крабом, задом наперед, сполз с вершины и бросился вниз по склону.

Так поспешно, что споткнулся о Долгузагара. Застонав и выругавшись по-харадски, тот открыл глаза, серые, как пепел, и мутные, как дым Горы, и спросил:

— В чем дело?

Маг уклончиво повел плечом.

— Там отряд на дороге. Я смотрел сверху и испугался, как бы и они меня не заметили.

— Если там нимри, да на фоне утреннего неба... — комендант поглядел на восток: за облаками уже наступил день. — Они могут. Навестил бы ты Незримый мир, что ли.

Некоторое время Азраиль смотрел на спутника, размышляя, не поделиться ли с Долгузагаром своими соображениями.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Отошел в сторону и, достав из-за голенища небольшой кинжал, лег навзничь на песок. Положил оружие себе на грудь и сложил поверх него крест-накрест руки. И закрыл глаза. Долгузагар увидел, как тело мага несколько раз содрогнулось, а потом Азраиль, погружаясь в транс, стал дышать глубоко, но очень редко.

Бывший комендант пощупал раненое плечо. Пожалуй, лекарское дело ледащий маг знает не хуже Изара-покойника: крови на повязке немного и уже не кажется, что рука вот-вот отвалится. Драться левой, он, конечно, еще долго не сможет, но, по крайней мере, если что, умрет под открытым небом, а не в норе, как пасюк. Долгузагар полной грудью вдохнул горьковатый воздух, который показался ему сладким, как аромат цветов Юга, и закрыл глаза.

А маг стоял на серой равнине, над которой не брезжил рассвет, с опаской оглядываясь по сторонам. Все выглядит как обычно, вон то серое пятно — это Долгузагар, а темно-серая фигура, распростертая внизу, под ногами — его собственное, Азраиля, тело: кинжал на груди блестит, как антрацит на изломе. Однако маг не рискнул лететь, а вместо этого начал подниматься над туманной равниной по невидимой лестнице Силы.

Оказавшись над холмом, он зажмурился и медленно повернулся лицом к северо-западу. Открыл глаза — и с трудом устоял на ногах: обычно темная дорога от Горы к Башне излучала сегодня нестерпимое серебряное сияние, словно раскаленная митрильная нить. И Ородруин, и Барад-дур осели и расползлись, как куличики, вылепленные ребенком из влажного темно-серого — уже не черного — песка. Кольцо вокруг подножия Башни тоже светилось ярче обычного. Но самое большое потрясение ожидало Азраиля, когда он взглянул на конный отряд: ослепительно-серебряное облако, посередине которого зиял черный водоворот, бездна, воронка, дыра, провал в ничто, во тьму, по сравнению с которой глухая мордорская ночь — яркий солнечный день.

Повелитель — он жив?! Жив и попал в плен?

Но ведь ночью маг со всей очевидностью ощутил его смерть! Азраиль и сейчас чувствовал внутри себя эту пустоту и тишину, эту неподвижность того, что прежде жило внутри мага, властно касаясь его воли. Нить оборвана. Однако глазами — хотя и в Незримом мире — Азраиль продолжал видеть черную воронку, которая была его Господином и Повелителем, источником его магической силы.

Ничего не понимаю, какой-то бред наяву, сказал маг сам себе.

Но отряд продолжал двигаться по дороге, и Азраиль постепенно смирился с непостижимостью происходящего: мертв так мертв, жив так жив. Плохо, конечно, если жив, но зато в плену и ничего Азраилю сделать не сможет. Значит, надо опасаться только врагов.

И маг принялся оглядывать окрестности: нет ли рядом укрытия? По унылым холмам было разбросано несколько округлых плешин: грязно-серых и чуть посветлее, словно размазанных, выцветающих. Это, судя по всему, мертвые орки: размытые пятна — места старых стычек, кляксы поярче — следы недавних сражений. Последний союз хоронит и своих, и чужих, но орков закапывать даже у них сил не хватает.

Случайно глянув на северо-восток, Азраиль вздрогнул, будто в лицо ему швырнули пригоршню колких снежинок: по серым холмам ползли белые крапинки, примерно в их с Долгузагаром сторону. Эльфы, точнее — эльфийские дозоры, и совсем рядом! Маг проследил назад пути расходившихся веером белых хлопьев, и его взгляд уткнулся в пятно, которое белело на выступе горного хребта, точь-в-точь как снежная шапка. Это же эльфийский лагерь! Понимание словно сбило Азраиля с ног, и он рухнул в тело.

Услышав не то хрип, не то всхлип, раненый открыл глаза. Маг сел, рывком обернулся на северо-восток и выругался на черном наречии, нехорошо поминая покойного Долгузагарова родителя и желая ему тяжкой посмертной участи.

— Что такое? — спросил бывший комендант.

Азраиль обернулся к нему: в светлых глаза мага горела злоба.

— Я же предупреждал тебя! — накинулся он на Долгузагара. — Я же говорил: не надо зажигать огня! Мой огонек заметили вон оттуда, видишь?

И Азраиль махнул рукой в сторону отдаленного горного выступа, чуть правее Темной башни.

— Там эльфийский лагерь! Сам покойник — и меня в могилу тащишь?! Это же нимри, они меня чуют!

— Пр-рекратить скулеж, — негромко скомандовал комендант, и маг прикусил язык. — Объясни толком, что и где.

— Эльфийские дозоры, много и совсем близко, — ответил Азраиль, остывая.

— «Совсем» — это сколько?

— Три четверти часа, самое большое — час. Движутся дугой от востока до севера. Судя по скорости, дозоры конные, — четко, по-военному, отвечал маг.

«По крайней мере, будучи мастером заплечных дел, Азраиль умеет отличать более важные сведения от менее важных», — подумал Долгузагар. Кажется, их положение следует признать безнадежным: даже будь комендант цел и невредим, пешим не уйти от конных. А сейчас Долгузагар не знал, сможет ли он хотя бы устоять на ногах.

И, главное, винить в случившемся никого, кроме себя, комендант не мог: он прекрасно представлял себе рельеф Горгорота и Литлада. Отлично знал комендант и о стоящем на восточном кряже лагере эльфов Зеленолесья Великого: те не строили укреплений и потому выбрали эту защищенную позицию, где могли не опасаться нападения и откуда легко совершали вылазки. Однако ночью коменданту, истекающему кровью, было не до остроглазых северных нимри. Долгузагар потянулся за своим кожаным подкольчужником.

— Что в окрестностях? Укрытия есть какие-нибудь? Скалы, расселины, провалы?

Азраиль побледнел еще сильнее.

— Сам видишь, какие тут скалы, — он махнул рукой. — А все остальное как стол.

— Что-нибудь еще есть в округе?

— Свалка мертвых орков минутах в двадцати пешего хода.

Долгузагар, просунув голову в горловину подкольчужника, посмотрел на своего спутника:

— Я правильно понимаю, что там нимри тебя, черного мага, не унюхают?

— Правильно... — медленно ответил Азраиль. — А что...

— Туда и двинемся, — отрезал комендант. — И попробуем там отсидеться.

— Но мы же оставим след!

— У тебя есть другие предложения? Нет? Тогда подъем — и вперед.

Маг уже вскочил на ноги и с отчаяньем смотрел на груду вещей Долгузагара.

— Но ты же не сможешь ничего нести!

Да я, может, и сам идти не смогу, подумал комендант, а вслух сказал:

— Бросим барахло. Жизнь дороже.

Азраиль открыл рот и закрыл его, ужас в его глазах сменился пониманием.

Долгузагар уже застегивал тяжелый, со стальными бляхами, пояс, стараясь не смотреть на черную кольчугу и шлем с крыльями летучей мыши: и то, и другое было жаль едва ли не до слез. Особенно кольчугу, которая ночью спасла ему жизнь.

Потом комендант принял руку мага и попробовал подняться. Но стоило Долгузагару встать на колени, как мир пошел кругом и он рухнул обратно на четвереньки.

Азраиль беспомощно смотрел, как его спутник, побледнев, словно покойник, тяжело опускается на землю.

— У тебя есть... что-нибудь? — с трудом выговорил Долгузагар.

— Что — что-нибудь? — не понял маг.

— Какое-нибудь зелье, чтобы я мог... идти, сражаться? Ты же пытчик, у тебя должно... быть. Вы же, когда пытаете, поите их какой-то дрянью... чтобы они не так быстро... не теряли сознание. Мне Изар... говорил.

Долгузагар был близок к обмороку, на его помертвевшем лице выступила испарина. Маг сглотнул.

— Но потом будет очень плохо, ты будешь лежать пластом...

— Если ты мне ничего не дашь, мы оба будем лежать пластом. Причем вечно.

Возразить было нечего. Азраиль поспешно достал шкатулку с лекарствами, словно считая мгновения до появления врага и стараясь не терять ни единого.

— Вот, держи, — он вытащил пробку из маленькой металлической фляжки, тут же заткнул горлышко пальцем и протянул фляжку своему спутнику. — Затаи дыхание, отпей немного и сразу глотай. А потом полежи, иначе тебя стошнит.

Комендант взял фляжку, и по ложбинке расползся неимоверно мерзостный запах. Долгузагар сделался иззелена-бледным, но в точности последовал совету, выхлебав за раз чуть ли не половину снадобья. Маг, поспешно выхватив фляжку из ослабевших пальцев своего спутника, закрыл ее и бросил в мешок. Тем временем комендант из зеленого снова сделался просто бледным.

— Зачем вам инструменты, хватит дать этого понюхать… — хрипло сказал он, снова садясь. К своему удивлению, Долгузагар почувствовал, что сил у него и в самом деле прибавилось. — Дай руку.

На сей раз у коменданта получилось встать на ноги. Здоровой рукой он обхватил мага за плечи, тот согнулся, словно слишком тонкий посох, но устоял.

— Веди, — приказал комендант, и беглецы побрели сначала в обход холма, а потом на запад.

Пожалуй, думал Долгузагар, тяжело опираясь на своего спутника, если Азраиль не ошибся в расчетах, они успеют добраться до орочьего могильника раньше, чем их догонят: за холмом началось что-то вроде каменистого плато, где беглецы почти не оставляли следов. Но поскольку морэдайн не могли петлять — тогда маг потерял бы направление, — эльфам надо было просто двигаться туда, куда указывали следы на песке.

Оставалось уповать на то, что на старом поле битвы сыщется удобное местечко, где преследователям придется, во-первых, спешиться, а во-вторых, отложить луки и взяться за мечи. В противном случае лесные недоростки подстрелят беглецов, как кроликов, — и либо дорежут беспомощных, либо уволокут в плен.

В плен Долгузагару хотелось не больше, чем Азраилю: да, он солдат, а не палач и не маг, а к воинам, даже в высоких чинах, и эльфы, и дунэдайн не столь суровы. Но Долгузагар — особый случай: однажды, еще до войны, во время вылазки в Харондор дела пошли неладно и ему пришлось взять в заложники мирных жителей. А потом убить их и уносить ноги обратно в Мордор. Долгузагар тогда самолично зарубил юношу из дунэдайн, сына какого-то лорда. А за убийство заложников полагается смертная казнь.

Остается надеяться, что ему удастся еще хоть раз порубиться на свежем воздухе: порой Долгузагару казалось, что от безвылазного сидения в Башне он сходит с ума. Как в то утро, когда комендант, проснувшись у себя в караулке, обнаружил за столом напротив себя окоченевший искалеченный труп. А в дверь скребся подручный пытчика, который рассказал протрезвевшему Долгузагару, как накануне тот вломился к ним в застенок и уволок полумертвого пытаемого, заявив, что тому уже хватит...

Когда черные нумэнорцы свернули за невысокие скалы, на них дохнуло трупным смрадом. «Точно, орки, недели полторы как околели», — подумал комендант.

Азраиль вдруг встал как вкопанный. Волей-неволей остановился и опиравшийся на него Долгузагар.

— В чем дело? — спросил он и, снова поглядев на своего спутника, обнаружил, что тот побледнел.

— Что-то мне нехорошо, — сдавленно произнес маг.

— Почему это? — не понял Долгузагар.

— Пахнет...

Если бы комендант не попробовал той гадости, которую дал ему Азраиль, он бы, наверное, посочувствовал магу: раньше Долгузагар тоже думал, что с вонью лежалых орочьих трупов не сравнится ничего. Азраиль, в свою очередь, счел нужным объясниться:

— Я же пытчик, а не некромант, с живыми работал, а не с мертвыми...

Маг постоял немного и медленно двинулся дальше, борясь со спазмами.

Скоро беглецы вышли к месту побоища, небольшому треугольному углублению между тремя покатыми склонами. Должно быть, орков окружили и били с трех сторон, потому что они валялись везде, в разных позах и в разных видах: изрубленные на куски и почти целые — застреленные. Стрелы из полуразложившихся трупов торчали и эльфийские, и нумэнорские. «Жаль, что на плато Горгорот не водится падальщиков вроде гиен или грифов, — подумал Долгузагар, — Всё бы не так смердело».

Он пригляделся: под склоном слева виднелось что-то вроде обрывистой терраски. Дно долины было каменистым, и до обрыва можно будет дойти, не оставив следов. Сердце коменданта радостно дрогнуло: вдруг им и в самом деле удастся отсидеться?

Азраиль высвободился из-под руки Долгузагара. Комендант подумал, что мага сейчас вывернет, но тот полез в свой мешок. Неужели ему понадобилось нюхнуть привычной гадости, чтобы перебить смрад падали? Но на сей раз Азраиль достал флакон из толстого непрозрачного стекла. Когда маг потянул из него притертую пробку, комендант почувствовал смутно знакомый запах благовония.

Азраиль прижал горлышко флакона к вороту и рукавам своей темной туники, и ноздри Долгузагара обжег аромат почти неразведенного сандалового масла. Настолько резкий и густой, что у раненого заслезились глаза и ожил желудок.

Комендант сдержался и не стал выбивать из рук мага злосчастную склянку: вред уже причинен.

— Ты спятил? — спросил он у своего спутника. — Боишься, нимри тебя так не найдут?

Рука Азраиля дрогнула, с горлышка флакона сорвались несколько капель масла и упали на землю.

Да, эльфов он боится до потери соображения. Долгузагар вздохнул и указал на каменную террасу:

— Пойдем посмотрим, нельзя ли там спрятаться.

И беглецы прежним порядком направились дальше, старательно огибая мертвецов и отдельные их части. Азраиль прижимал к лицу источающий благовоние рукав. Долгузагара мутило от запаха сандала, мешавшегося с трупным смрадом, и он испугался, что палаческое снадобье перестает действовать.

Между склоном и замеченной Долгузагаром терраской обнаружилось нечто вроде расщелины, или промоины глубиной примерно по грудь морэдайн. Комендант огляделся: кажется, эту щель можно заметить только оказавшись совсем рядом. Особенно если принять кое-какие меры.

— Бери вон того орка — он вроде поцелее — и тащи его сюда, на край расселины.

— Зачем? — удивился Азраиль.

— Чтобы было не так заметно, что тут обрыв, — терпеливо объяснил ему Долгузагар. — Ладно, поволокли его вдвоем. И его вонь забьет твой сандал.

Комендант, не обращая внимания на боль в раненом плече, наклонился над орочьим трупом, подцепил его правой рукой за целую перевязь и посмотрел на своего спутника. Азраиль поспешно нагнулся, подхватил орка за ноги, обутые в сапоги. И едва не упал от неожиданности, когда один сапог — вместе с частью ноги — отделился от тела. Маг ойкнул и выронил конечность.

Долгузагар усмехнулся и выпрямился. Азраиль изо всей силы пнул сапог. Потом правой рукой ухватил за перевязь давешний труп, а левой — еще один, за ремешок доспехов. Дотащил обоих орков до края расселины и там бросил.

— Этого хватит? — сердито осведомился он, торопливо вытирая руки о голенища сапог.

Долгузагар кивнул и осторожно сполз в промоину. Азраиль постоял немного, глядя на восток, а потом поспешно соскочил вниз вслед за комендантом.

— Мне показалось, я слышал стук копыт, — испуганно прошептал маг, высвобождаясь из лямок мешка.

Долгузагар открыл глаза и попробовал правой рукой Левого: тот бесшумно двигался в привычных ножнах. Предвкушение боя вернуло коменданту силы.

— Когда появятся нимри, нам нельзя будет разговаривать, — сказал он. — Только в самом крайнем случае, понимаешь?

Азраиль изо всех сил кивнул: слух у эльфов чуть ли не лучше, чем у орков, это все знали.

— Ты можешь что-нибудь сделать с ними при помощи магии?

Азраиль с несчастным видом помотал головой. Комендант махнул здоровой рукой:

— Ладно, значит, рассчитываем только на оружие. И не забывай, что если это лесные нимри, то они все с луками.

Маг сжал рукоять своего короткого меча и закусил губу. Ничего, зато умрешь, как порядочный человек, в бою, хотел утешить его Долгузагар, но тут и сам услышал стук копыт. Комендант закрыл глаза и снова откинулся на камни, на сей раз не расслабляясь, а собираясь с силами.

Азраиль вжимался в неровную каменную стену, словно мечтал слиться с ней. Бесполезно: всякий, кто заглянет в расселину, увидит беглецов.

Копыта, казалось, уже стучали прямо у них над головой. Потом до морэдайн донесся звонкий голос, выкрикнувший что-то неразборчивое, и топот стих.

Сердце Азраиля сильно забилось, и он положил руку на голенище сапога, за которым был спрятан его отравленный волшебный кинжал — знак прошедшего Посвящение мага. Ах, если бы у него был отравленный или зачарованный меч...

— Может, поедем дальше? — раздался певучий и одновременно звонкий голос. — Здесь никакая живая душа долго не вытерпит.

Азраиль криво улыбнулся. Жить захочешь — еще не такое вытерпишь.

— След вел в эту сторону, надо хотя бы попробовать поднять его здесь, — откликнулся другой голос.

Маг понимал эту речь, своеобразный синдарин Зеленолесья, поскольку работал именно с восточными эльфами — эльфами, жившими к востоку от Мглистых гор.

— Вы чувствуете, чем-то странным пахнет? — вмешался третий голос.

«Тьма, нюх у них тоже не хуже орочьего». Азраиль закусил губу и покосился на Долгузагара. Но тот спокойно смотрел вверх, и маг подумал, что его спутник, скорее всего, не знает зеленолесского наречия. И незаметно перевел дыхание.

— Ага, как будто чем-то вовсе не противным.

Еще бы, «не противным»... Лучшее сандаловое масло, еще довоенное, между прочим!

— Верно, словно какое-то благовоние... А, вспомнил: на юге есть такое дерево, оно присасывается к корням других деревьев и так растет. И это благовоние добывают из его древесины. Но в Мордоре его, конечно, нет, и мертвым оркам его источать не положено...

Маг с самым деловым видом достал из-за голенища отравленный кинжал, чтобы на всякий случай — если комендант все же понял, о чем говорят эльфы, — напомнить о своем положении.

Жаль, что это не оружие в полном смысле слова, думал Азраиль, беспокойно вертя кинжал в руках: совсем короткий, длиной всего с ладонь. Такими кинжалами пользовались по время ритуала Поклонения для принесения человеческих жертв, при наложении некоторых заклинаний и в прочих подобных случаях, например, при некромантии.

Постойте-постойте! А ведь у него есть чудеснейшие орочьи трупы, не до конца разложившиеся, с мышцами и сухожилиями!

— Да, пожалуй, надо осмотреться здесь повнимательнее... — донеслось сверху, причем с гораздо более близкого расстояния, нежели раньше.

Долгузагар высвободил меч в ножнах и вопросительно посмотрел на своего спутника. Но тот помотал головой: нет, еще не время. Маг был занят другим: будучи пытчиком, Азраиль все-таки имел какое-то представление и о некромантии. Он прикинул направление и, чуть повернувшись, устроился поудобнее...

— О, смотри, что это?

— По-моему, орочья нога. В сапоге.

— Я про другое: почему эта нога лежит сама по себе?

— Отрубили — вот и лежит.

— Непохоже, что отрубили. А крупных хищников здесь не водится. Где же тело?

Сверху послышались легкие шаги. Долгузагар выпрямился: как только на них упадет тень, он прыгнет вот на этот выступ, повернется и перерубит ноги... Останется двое. Комендант перевел взгляд на своего спутника, но Азраиль вместо того, чтобы готовиться к сражению, сидел с закрытыми глазами, дыша глубоко и размеренно. Его ладони были сложены перед грудью, между тонкими пальцами поблескивало острие ритуального кинжала. Он что, колдовать собирается? Рехнулся с испуга?

— Тут, кажется, благовонием пахнет сильнее... — эльф стоял уже чуть ли не над их головами.

Долгузагар привстал, но в это мгновение ладони Азраиля, сжимавшие кинжал, наклонились, словно указывая куда-то назад, и комендант почувствовал леденящий поток силы, который прошел сквозь мага, через колдовской клинок и ударил сквозь плоть земли.

— Хэйо! — вскрикнул эльф.

— Что такое? — хором откликнулись остальные двое.

— Я что-то почувствовал.

— Что?

— Не знаю, что-то скверное!

...Какое странное ощущение, думал Азраиль, торопливо осваиваясь в теле орка, пытаясь нащупать изнутри руки и ноги мертвеца, заставить их действовать: словно надел старую боевую перчатку, неудобную, тяжелую и негнущуюся. Ничего удивительного, ведь труп наполовину разложился, мышцы еле работают, а кости и сухожилия словно система стрел и блоков — потому тело двигается рывками. О, у нас даже глаза целы: Азраиль видел мир очень странно, будто сквозь грязные, мутные и кривые линзы, но видел. Вот и правая рука — тоже цела, как славно, жаль только, что без оружия...

Тут до Долгузагара донеслись поскрипывание и скрежет.

— Смотри, смотри, у тебя за спиной, это орк, он встает!

Испуганный вскрик. Звук извлекаемого из ножен меча, быстро удаляются шаги эльфа. Слово «ирх» комендант узнал и не без уважения поглядел на неподвижно застывшего мага.

…А это что такое лежит? Да не лежит, а стоит: это голова лежит и все видит боком. Это мягкий сапог, какие носят обычно лесные эльфы, вид сзади. «Очень удачно», — успел подумать маг, но тут до него донесся — как бы сразу с двух сторон — вскрик. «Интересно, я, получается, слышу и своими ушами, и ушами орка?» Эльфийские сапоги развернулись носками и приняли естественное стоячее положение, одновременно уходя вниз: эльф обернулся, но Азраиль уже успел поставить мертвеца на колени. «Памятуя о Долгузагаре, будем действовать простыми методами», — подумал маг, увидев второго эльфа, бегущего от расселины с обнаженным мечом.

И орочьи лапы сгребли стоящего под колени и потянули их на себя. Эльф упал на орка, они покатились по земле. Азраиль не успевал разобраться в сумятице, творившейся перед глазами трупа, вначале он просто вцепился в эльфа, а потом, когда вращение прекратилось, заставил орка ползти вверх и вперед, чтобы добраться до горла врага. Эльф кричал и отбивался, но меча вытащить не мог. Вот уже поясная пряжка-лист... В этот миг что-то толкнуло Азраиля — то есть орка-покойника — в голову спереди, и он перестал видеть одним глазом. А через несколько мгновений — и вторым. А, лучник, стреляет в глаза. Азраиль оттолкнулся и прыгнул вперед... Нет, не горло, грудная клетка, зато захват удобный. И маг начал изо всех сил сжимать руки трупа. Раздался хруст, но в этот момент что-то обрушилось на мертвеца и словно отшвырнуло Азраиля обратно в его собственное тело.

Маг дернулся, больно ударившись спиной о каменный выступ, и глаза его распахнулись. Некоторое время он сидел, тяжело дыша и бессмысленно глядя перед собой. Кинжальчик заметно холодил пальцы.

— Ты как, в порядке? — донеслось сверзу.

— Нет... — голос эльфа дрожал то ли от испуга, то ли от отвращения. — Кажется, эта тварь сломала мне пару ребер, дышать больно.

— Что это было? Я попал в глаза, оба раза, а орк продолжал ползти к твоему горлу...

— Не знаю...

— И я не слыхал, чтобы трупы поднимались вот так, ни с того, ни с сего. Я почувствовал что-то вроде порыва ледяного ветра, а потом смотрю и вижу, как у тебя за спиной шевелится орк... Слушайте, давайте вернемся сюда с подмогой! Ты сможешь ехать?

— Я только посижу немного, передохну, ладно?

— Тогда разделимся. Нэллин, скачи за нашими, а мы останемся здесь.

— Хорошо. Только вы ступайте наверх, к коням, а то эти вдруг как начнут опять подниматься...

Шорох удаляющихся шагов, веселое конское ржание.

— Я быстро, за пару часов обернусь!

Дробный перестук копыт отдалился и стих. Долгузагар посмотрел на мага, но тот покачал головой.

— Нет, их двое, они далеко и с луками, — еле слышно прошептал Азраиль. — Я попробую сманить их обоих сюда.

Комендант кивнул, и одновременно сверху донеслось:

— Ты слышал?

— Что?

— Мне почудилось...

Зашуршали покатившиеся по склону камешки: один эльф спускался обратно. «Сейчас я тебе устрою», — подумал Азраиль, закрыл глаза и сжал кинжал в ладонях.

Он глубоко вдохнул, чувствуя внутри себя холод силы, и выдохнул — туда, где, как ему помнилось, лежал неподалеку орочий труп.

И промахнулся.

— Ой, опять! Ты почувствовал?!

— Да! Послушай, не ходи туда, давай лучше подождем наших наверху!

Это было так, словно ты всем телом ударился о дверь, считая ее закрытой, а она распахнулась, и ты вылетел наружу. Невидящие глаза мага распахнулись, грудь судорожно вздымалась и опускалась, пальцы, сжимавшие клинок, побелели.

— Это шло примерно отсюда, я стоял вот тут, когда почувствовал холод в первый раз.

...В последний раз! Азраиль изо всех сил стиснул леденивший руки кинжал, направив его в голову орка, которого сам бросил на краю расселины.

— А вот и тот орк, от которого нога!

Получилось! Призванная магом сила хлынула в мертвое тело, наполняя его подобием жизни, и Азраиль увидел эльфа, склонившегося над соседним трупом.

— Берегись! — крикнули сверху.

Азраиль прыгнул на эльфа, но неповоротливый покойник двигался слишком медленно, и маг промахнулся. Орк грянулся о землю, и Азраиль услышал, как от удара клацнули его челюсти, и увидел, как брызнули в разные стороны грязно-желтые клыки. Тут же последовал толчок в бок: стрелять треснувшие ребра лучнику не мешали.

Мертвый орк уже снова поднимался на ноги, как в воздухе мелькнул клинок, и в следующее мгновение маг увидел перед собой уже не одного, а двух эльфов. Правда, совершенно одинаковых. «Как же так? А, должно быть, у трупа голова разрублена ровно посередине, между глаз». И Азраиль ринулся вперед, не обращая внимания ни на блеск меча, ни на звон тетивы.

Долгузагар привстал и выхватил меч из ножен. Наверху кричали, в щель сыпались камешки и песок, в противоположную стену расселины ударила на излете зеленоперая стрела. Коменданта снедало нетерпение: дым и пламя, если бы не лучник, лучше времени не выберешь!

...Снова взмах меча, попробовать увернуться... Удар, его перекашивает, на камни падают две левых руки орка... тьфу, то есть одна: когтистая лапа все еще сжимает клочок зеленой материи. Ничего, у меня есть вторая рука и пасть. Еще бросок — ага! Беззубые челюсти сомкнулись на... нет, не на предплечье, всего лишь на зеленой ткани рукава, над кожаным наручем. Мир двоился и прыгал в глазах орка, но, прежде чем клинок отделил голову мертвеца от плеч, маг увидел, как вниз по склону бежит с обнаженным мечом в руке второй эльф.

Получилось. И Азраиль вышел из орка в последнее мгновение, чтобы сохранить остаток силы.

— Давай... — выдохнул он Долгузагару.

Коменданту не требовалось второго приглашения: он взбежал по торчащим камням, как по ступеням, и руны на его клинке вспыхнули мертвенным светом.

Глазам Долгузагара предстало безумное зрелище: один эльф колотит рукоятью меча по орочьей голове, которая болтается на рукаве его туники, вцепившись в ткань беззубыми челюстями, словно капкан. Шагах в пятнадцати — второй эльф, тоже с мечом, бежит сюда. Два эльфа с мечами, конечно, многовато для человека в его состоянии, но все-таки лучше, чем эльф с мечом и эльф с луком.

Тут орочья голова наконец бухнулась на землю и укатилась в сторону. Эльф повернулся к морадану, и комендант бросился в бой, забыв о своей ране и обо всем на свете.

Маг спрятал за голенище холодный, как лед, колдовской кинжал, вытащил из ножен меч и полез через край расселины, громко выкрикивая что-то на черном наречии, — в основном для того, чтобы заглушить вопящий от ужаса внутренний голос.

«Ничего, клинки у нас одинаковой длины…» — прикидывал Азраиль, увертываясь от ударов противника и неуверенно переходя в наступление, — когда эльф отскочил назад, хрипло дыша и прижимая левую руку к ребрам.

Слева раздался неожиданно звучный и глубокий голос Долгузагара, и на его чуть изогнутом клинке на мгновение снова вспыхнули руны. Его противник парировал, но удар был так силен, что эльфа отшвырнуло спиной на землю. Готов! Но упавший откатился в сторону, и комендант лишь высек искры из камня.

Азраиль бросился вперед и взмахнул мечом, целя в грудь своему эльфу. Тот уклонился, но недостаточно быстро, и маг увидел, что острие его клинка задело противника пониже плеча. Ух ты! Азраиль даже успел заметить алую кровь на своем мече, но тут его ребра обожгло лезвие эльфа. Слепой от боли, маг отпрыгнул назад, зажимая рукой рану, а точнее — разрез в кожаном панцире, сквозь который уже текла кровь, обжигающе-липкая.

«Нет, это всего лишь царапина, — понял Азраиль. — Вот если бы на ладонь ниже, он бы выпустил мне кишки».

В этот же момент он заметил краем глаза, как первый эльф, изящно откинув в сторону изогнутый клинок, рубанул Долгузагара в левое плечо. Тот покачнулся, но устоял. Кровь, однако, хлынула рекой.

«Они нас прикончат». Эта мысль холодом пронзила Азраиля с головы до пят. Его дозорный поднял меч и шагнул вперед. Маг наклонился и выхватил из сапога отравленный кинжал. Двигаясь быстрее мысли, он прыгнул на эльфа, с неожиданной звериной ловкостью мечом отвел в сторону оружие противника и царапнул его по щеке кинжалом — словно кошка когтями. И сразу же отскочил назад, выставив оба своих клинка, как клыки. Эльф поднял руку к порезу, и внезапно его лицо исказилось. «Надо же, как быстро действует», — удивился Азраиль. Дозорный выронил меч, по его телу прошла судорога, он, корчась, упал наземь, и в это же мгновение Долгузагар мастерским ударом снес с плеч голову своему противнику. И сам рухнул на его обезглавленное тело.

Маг и сам едва устоял: ноги и руки дрожали, рана пульсировала болью. «Тьма великая, неужели я и впрямь убил эльфа в бою?» Азраиль шатко шагнул вперед, с изумлением и восторгом глядя на поверженного врага: лицо эльфа искажено, царапина на щеке вспухла, почернела и сочилась гнилью. Мертв, как орк. Как падаль. Он теперь падаль, а я жив.

Маг бы засмеялся, если бы не боль. Он засунул меч в ножны и бережно опустил за голенище отравленный кинжал. Потом перевернул на спину Долгузагара и, отдернув с плеча залитые кровью лохмотья подкольчужника, увидел, что новая рана проходит на расстоянии примерно пол-ладони от старой. Азраиль приложил липкие от крови пальцы к шее коменданта: сердце пока бьется.

Выпрямившись, морадан осмотрелся, и его взгляд упал на двух лошадей — белую и гнедую, которые с вершины холма в тревоге, как показалось магу, наблюдали за происходящим, прядая ушами.

«Ничего, рана потерпит», — думал Азраиль, поднимаясь по склону.

Однако белая лошадь шарахнулась от окровавленной руки и отбежала в сторону, косясь на странного человека, пахнущего мертвечиной, кровью и чем-то едким. Азраиль повернулся к гнедой лошади и попробовал свистнуть, вытянув губы трубочкой. Но губы пересохли, и свиста не вышло. Маг шагнул вперед, и гнедая попятилась, насторожив уши.

Азраиль на мгновение прикрыл глаза и накинул на нее сеть магического подчинения. Белая лошадь взвилась на дыбы, развернулась и с испуганным ржанием ускакала прочь, но гнедая застыла на месте: лишь подрагивала жилка на шелковистой шее.

Азраиль повернулся и пошел вниз по склону, даже не глядя на лошадь, которая двинулась за ним, словно он тянул ее за повод. Внизу гнедая осталась стоять как вкопанная, а маг занялся своей раной.

Рана, как он и думал, оказалась всего лишь порезом, длиной с ладонь, но чистым и неглубоким, как раз там, где кончается грудина. Усмехнувшись, Азраиль извлек из своего мешка салфетку с полотенцем и перетянул рану. Она болела, но двигаться не мешала.

Это пустяк, а вот что делать с Долгузагаром? Внутри у мага словно падали капли водяных часов: скоро вернутся эльфы, надо уносить ноги... «Нет, последний раз его латаю», — пообещал себе Азраиль, ныряя в мешок за аптечкой.

«Будет чудо, если нимри не застанут меня за этим занятием», — думал маг, торопливо откромсав рукав рубахи, срезав наложенную ночью повязку и доставая иглу с нитью... Для сбережения времени он зашил вторую рану через край: живых обычно таким швом не шьют, от него остаются грубые и болезненные шрамы. Так Азраиль латал мертвецов — в юности, когда учился хирургической науке. И еще пытаемых, если от них предвиделся какой-то толк.

«Еще одна салфетка и последнее — увы! — полотенце — и Долгузагар у нас будет как новенький. Недели через полторы». Напоследок маг влил в раненого укрепляющее снадобье и запихнул в ножны его изогнутый меч. «Только попробуй теперь сдохнуть, клятый Ламех’ин!» — думал Азраиль, с трудом отрывая от земли тяжелого Долгузагара с его болтающимися мечами и взгромождая его на холку неподвижной гнедой.

Только теперь маг заметил, что уздечка на эльфийской лошади какая-то странная: поводья крепились к оголовью, а не к такой железяке во рту. Как же она называется? Что-то вроде «удочка»...

Азраиль закусил губу. Кинжал за голенищем леденил икру даже сквозь ножны, это означало, что сеть магического подчинения ненамного прочнее паутины. Жаль, что оба эльфа убиты в бою, а вторая лошадь убежала: отняв жизнь у живого существа с помощью колдовского кинжала, можно было бы отчасти восполнить потерю магических сил…

На всякий случай маг не стал привязывать свой мешок к седлу, а повесил его через плечо, хотя это было неудобно. Теперь, даже если он упадет с лошади, то при нем останутся лекарства, вода, еда и самое ценное, что у него есть: магические книги и принадлежности для ритуала Поклонения.

Внутри у Азраиля что-то ёкнуло, когда он неуклюже вскарабкался на лошадь и взялся за поводья. До того он первый и последний раз сидел в седле с полвека назад, когда, еще отроком, верхом на пони проделал последнюю часть пути из Андасалкэ в Барад-дур, сушей из Умбара.

Выехав из долины, заваленной орочьими трупами, маг направил лошадь на юг и заставил ее прибавить шагу. Та двинулась вперед какими-то страшно неприятными скачками, едва не сбросив наездника. Но, когда напуганный Азраиль, с трудом удерживаясь в седле, случайно ударил гнедую каблуками по брюху, та вдруг полетела, как стрела, почти не раскачивая всадника.

Освоившись с новым аллюром, маг обнаружил, что движется вдоль невысокого обрыва, а орочий могильник уже скрылся за скалами и клубами пыли. Мерно поскрипывало седло, глухо стучали копыта, и Азраиль потихоньку приободрился. Глядя на изрубленный и окровавленный подкольчужник Долгузагара, на спутанную гриву запорошенных пеплом темных волос, Азраиль самодовольно усмехнулся: вот удивится бывший комендант Седьмого уровня, когда узнает, из какой передряги вытащил его маг. А какие слова говорил...

Вдруг лодыжку мага обожгла вспышка холода, сеть подчинения лопнула, и гнедая, прижав уши и вытянув шею, понесла, словно бешеная.

Всадник судорожно рванул поводья, пытаясь остановить лошадь, но его буквально вынесло из седла потоком воздуха. Краем глаза Азраиль успел заметить торчащие из песка валуны, прежде чем в голове у него что-то взорвалось.

Лошадь белая на траве

Далеко ушла в поле

Дома упряжь вся в серебре

А ей нужно лишь воли.

Б.Г.

Неподалеку журчала вода. Причем странно, словно текла на открытом воздухе: звук отдавался не так, как в базальтовых водоводах Башни или в темницах, специально построенных, чтобы узника сводил с ума шум воды, бегущей за стеной непреодолимого камня.

Что за странный обман слуха, спросонья удивился комендант Седьмого уровня, пытаясь нашарить плащ, которым укрывался, ночуя в караулке: в себя он пришел от неизвестно откуда взявшегося холодного сквозняка. Необычное какое-то похмелье. Или его опять лихорадит от старой раны?

Рука Долгузагара никак не могла добраться до края каменного ложа: неловкие пальцы запутались то ли в каком-то странном меху, то ли в чьих-то волосах, скользких и прохладных на ощупь. Что такое? Комендант приподнял голову и открыл глаза.

Было так, как будто со всех его чувств сорвали повязку: Долгузагар увидел траву, в которой запутались его пальцы, услышал шум воды, ощутил жажду, холод, которым тянуло от ручья, боль в раненом плече и рукоять меча, упершуюся ему в бок, почуял запах живой земли и теплого конского навоза. Где-то рядом фыркали и позвякивали упряжью.

Преодолевая головокружение, комендант сел, стараясь не тревожить больное плечо. Стояла ночь, но под сумрачным небом Долгузагар разглядел укромную долину между невысокими грядами скал. А на фоне скал — смутные очертания лошади.

Надо же, какой странный сон — не иначе как морок от эльфийского оружия. С Долгузагаром уже было нечто в этом роде, после того как во время вылазки эльфийская стрела пробила кольчугу и глубоко вонзилась в грудь. Изар с трудом вытащил коменданта обратно в мир живых — впрочем, тогда еще не коменданта, поскольку Долгузагара сделали комендантом Седьмого уровня как раз после этой истории.

Вода журчала за спиной, и Долгузагару вдруг нестерпимо захотелось пить — морок, не морок. Не рискуя встать, он попробовал ползти к воде на четвереньках, опираясь на здоровую руку, но ему сильно мешали мечи. Тогда он снова лег и, расстегнув пояс, выполз из него, словно змея, сбрасывающая кожу.

На берегу Долгузагар по-звериному припал к реке, опустив лицо в студеную воду. Вода утоляла жажду и сводила мышцы ознобом. Значит, где бы он ни был, он не в эльфийском мороке. В голове у Долгузагара чуть-чуть прояснилось, но сил не было ни на что. Он с трудом выбрался обратно и лег, положив руку на рукоять меча и пристроив голову на кочку. Он хотел подозвать лошадь, но, едва успев сложить губы для свиста, соскользнул по пологому склону в глубокую темную долину.

Время шло в чередовании сна и яви, и явь можно было отличить ото сна только напившись ледяной воды из реки. После этого приходил покойный, без сновидений, сон, который, однако, со временем истончался, словно протершаяся от носки ткань, и тогда в него начинали в невообразимом порядке вплетаться обрывки случившегося, заставляя Долгузагара метаться в тенётах сна. Состояние знакомое, но от того не более приятное.

Очнувшись под светло-серым или темно-серым небом, комендант снова полз по песку к реке и пил, опуская лицо в обжигающую холодом воду и возвращая себе ощущение реальности, а потом опять бессильно проваливался в сон, сжимая в руке меч и пытаясь вспомнить, была ли лошадь на самом деле или она только привиделась ему.

Потом безостановочное кружение образов прекратилось, как будто в колесо воткнули палку: Долгузагар проснулся. Не успев даже открыть глаз, он полностью осознал себя и окружающий мир: он знал, что пробудился как по сигналу для подъема — по которому привык вставать каждое утро. И знал, что лежит на открытом месте, недалеко от проточной воды, сжимая в правой руке меч. Левое плечо болело, но несильно, и по опыту многочисленных ранений и излечений Долгузагар знал, что лихорадка прошла и кризис миновал.

Подивившись столь легкому выздоровлению, комендант открыл глаза. Хмурый день еще не успел сменить полумрак утра. Сев и оглядевшись, Долгузагар признал свой первый сон, про долину. Ее песчаное дно с редкими кочками травы было светлее и темных, как железо, невысоких иззубренных утесов, и пасмурного неба. А на фоне скалистой гряды, точно там, где и раньше, он увидел силуэт лошади — как будто с того момента, когда он первый раз пришел в себя, время не двигалось.

Комендант поднялся и, почти не шатаясь, побрел к речке-ручейку, бежавшему посреди долины по каменистому руслу. Но вместо того, чтобы, как приличествует настоящему военному, пить из горсти, он, словно новобранец, опустился на колени, на гальку и припал к воде губами, несмотря на то, что больное плечо обожгло огнем.

Вода была такая, как он помнил: холодная и чистая. Долгузагар встал, вытер рукавом онемевшие губы и пошел к лошади. В сумерках было не совсем понятно, какой она масти, но вроде бы гнедая и без отметин.

Когда комендант приблизился, лошадь подняла голову. Долгузагар протянул ей руку обнюхать, а потом осторожно погладил пальцами нос. Кобыла фыркнула, обдав нового знакомого запахом жеваной травы, и комендант потрепал ее по скуле. Уздечки на лошади не было, только оголовье на эльфийский манер.

Комендант вдруг пошатнулся и упал бы, если бы не перекинул руку через холку. Сползая на землю, он почувствовал, что гнедая осторожно опускается вместе с ним. Спиной и раненым плечом, которое сквозь располосованный подкольчужник холодил ветер, Долгузагар благодарно привалился к теплому дышащему боку и отпустил себя в крепкий сон, остойчивый, словно галеон.

Когда комендант снова проснулся, ему показалось, что над ним горит светильник: на лицо волнами накатывало тепло, а сквозь сомкнутые веки сочился розоватый свет. Еще одно полузабытое ощущение.

Долгузагар открыл глаза и тут же зажмурился: пелена облаков сильно поредела, сквозь нее просвечивало похожее на золотую монету солнце, а на западном горизонте сияла лазурная полоска.

Нет, куда его занесло? Это разве Мордор? «И трава у нас тоже не растет», — рассеянно подумал комендант, проведя рукой по зеленеющей кочке. Травинки щекотали ладонь и отбрасывали четкие тени. В ярком свете долина походила на оазис: желтый песок усеян изумрудными кустиками травы, а нагромождение больших серых валунов напоминало лежащих мумакиль. Лошади, однако, не наблюдалось.

Долгузагар посвистел, и из-за камней-слонов показалась ее голова с торчащим изо рта пучком травы. Морадан помахал лошади рукой, и та, обогнув валуны, двинулась к нему, грациозно переставляя точеные копыта и потряхивая челочкой.

Гнедая кобыла, обманчиво хрупкая и тонконогая, словно вырезанная из темного дерева безделушка-статуэтка, не походила ни на высоких нумэнорских скакунов, ни на низкорослых коньков жителей востока или дикоземских племен Последнего союза. Комендант не мог оторвать от нее глаз: ступает легко, еле слышно, как по воздуху плывет.

Отравленной стрелы проник мне в сердце яд,

Едва красавица в меня метнула взгляд.

— услышал Долгузагар чей-то хриплый голос, певший по-харадски, и вздрогнул: голос был его собственный.

Красавица прошла, покачивая станом, —

Так ветвь качается, как ветры налетят.

Седло легкое, не похожее на тяжелые, с высокой лукой, седла под одоспешенного всадника. Да и сама лошадка скорее быстрая, нежели сильная. Оголовье с налобной бляхой в виде кленового листа, как то в обычае у нимри Зеленолесья.

Красавица прошла, скосила глаз пугливый, —

Так робкая газель порой глядит назад...

Когда лошадь подошла к нему, комендант встал на колени, гнедая опустила голову, и человек некоторое время так стоял, прижавшись лбом к ее теплому лбу. Хоть и эльфийская, лошадь была живой и настоящей, а Долгузагар не садился в седло целую вечность — все семь лет Осады, с битвы на Дагорладе.

Когда комендант выпустил кобылу, та вернулась к своей трапезе. Тут проснулся Долгузагаров желудок и потребовал полагающегося довольствия. Порешив, что это добрый знак: есть хочется только живым и относительно здоровым, — морадан поднялся с колен и начал разбираться со своими обстоятельствами.

Седельные сумы были почти пусты — лишь на самом дне одной из них комендант обнаружил ссохшуюся краюху бурого хлеба, каковую с жадностью сглодал, даже не трудясь спускаться к реке, чтобы ее размочить. Его собственный подсумок, где хранился неприкосновенный запас, по-прежнему висел на поясе, но Долгузагар забыл наполнить его, собираясь в путь. И теперь там ничего не осталось, кроме трех дорожных хлебцев.

На подкольчужнике, слева сплошь в засохшей крови, почти параллельно старому разрезу шел новый. Однако повязка была цела и невредима, и крови на ней проступило немного, хотя коменданту помнилось, что после удара эльфийского клинка кровь из плеча так и хлынула.

Чувствуя некоторое головокружение от свалившихся на него загадок, Долгузагар повел кобылу к речке. Помогая правой руке зубами, он снял с лошади упряжь и разделся сам. Побрившись кинжалом и прополоскав подкольчужник и одежду — у рубахи отсутствовал левый рукав, — комендант расстелил постиранное сушиться на согретые солнцем валуны и принялся осторожно разматывать повязку.

Под полотенцем и салфеткой обнаружилось две раны — почти параллельные, как и разрезы на подкольчужнике. Вторая рана зашита через край, но так же аккуратно, как и первая. Обе воспалены и сочатся сукровицей, однако уже подживают. Значит, маг меня залатал, думал Долгузагар, возвращая повязку на место. А дальше-то что было?

Морадан осторожно зашел в холодную воду. Речка была ему примерно до середины бедра. Покрякивая и ежась, комендант вымылся, стараясь не замочить повязку. Вода вроде бы чистая, но лучше не рисковать.

Однако, когда он позвал кобылу, та вошла в реку без колебаний. Допустим, размышлял Долгузагар, насвистывая себе под нос, Азраиль перекинул меня через седло — вот на гнедой шерсти потек засохшей крови, сейчас мы ее отмоем, будешь у нас снова чистая и лоснистая... — а сам сел на второго коня и пустился наутек. По дороге его, предположим, подстрелили. Но чтоб эльфийская лошадь ускакала от своих, да еще и под грузом...

Выбравшись на намытый рекой язык крупной обкатанной гальки, которая после ледяной воды казалась почти горячей, продрогший Долгузагар некоторое время лежал лицом вниз, закрыв глаза, без мыслей и чувств, словно что-то внутри него требовало времени, чтобы осознать неожиданное спасение — или смириться с ним.

Потом перевернулся на спину и покрепче зажмурился. Ощущал он себя странно, и отнюдь не из-за раны. Дело было... пожалуй, в его положении. Долгузагар, сколько себя помнил, всегда кому-то подчинялся: сначала отцу, позже — коменданту Башни. Да, он и сам командовал людьми и — реже — орками, но над ним всегда кто-то был. А сейчас над ним не стало никого. Поднапрягшись, морадан сообразил, что это такое: свобода.

Одеваясь, бывший комендант приметил в росшем неподалеку кустике травы что-то желтое, словно смятый лоскут материи. Безотчетно сделав шаг и наклонившись, Долгузагар осознал, что видит самый настоящий цветок — «желтяк» на языке его детства.

Выпрямившись, морадан долго смотрел на цветок, пока путем сложных подсчетов и вычислений не пришел к выводу, что сейчас весна, хотя он даже отдаленного понятия не имел, какой именно месяц. В Башне говорили «сегодня», «вчера», «третьего дня», «неделю, месяц, год назад» и почти никогда — «в январе», «в мае»... Так что за семь лет почти неотлучного сидения немудрено запутаться не то что с месяцами, а даже со временами года.

Единственное, что понятно, так это то, что с ночи побега прошло не больше четырех дней — если принять во внимание его самочувствие и состояние раны. Значит, он не может быть нигде, кроме Мордора, потому что от Темной башни до выходов с Горгорота никак не меньше двух дней пути верхами даже для Авенира, «самого быстрого из гонцов Владыки». Но где в пределах хребтов, окружающих Равнину Ужаса, может быть такое место — с травой и настоящим ручьем, а не дождевым вади?

Усевшись спиной к нагретому камню, Долгузагар, не торопясь, сжевал дорожный хлебец, а потом подозвал лошадь и дал ей прибрать крошки с ладони. Та недовольно фыркнула и потянулась к подсумку.

— Обойдешься травой, — сказал кобыле морадан, похлопав ее по лоснящейся после купания шее. — Только не ходи далеко без меня, поняла? Это тебе не Зеленолесье. Давай, я тебе спою.

Вспыхнуло море синим лучом,

Даль голубая ясна,

Эй, волна, подтолкни плечом

Резную корму корабля...

Кобыла прядала ушами в такт: кажется, песня пришлась ей по вкусу.

Вот на море крыло корабля

Луч осиял золотой,

Дальние ты повидал берега,

Возвращайся, моряк, домой!

Долгузагар попробовал в черных ножнах левый клинок: не вынимается. Вот кем надо быть, чтобы положить меч в ножны, не протерев его от крови, а? Азраиль же пытчик, должен понимать, что такое засохшая кровь и рабочий инструмент, если уж не знает, что такое оружие. Помянув белобрысого мага уместным харадским словом, комендант, поднатужившись, выдернул клинок из ножен и принялся заботливо очищать его сначала пучком травы, а затем полой подкольчужника.

Ведет нас солнца ясный жар,

Что в небесах горит!

Клинков серебряный пожар

Врагов огнем палит!

— Ладно тебе, напился крови, не пора ли честь знать? — проворчал морадан, прервавшись на мгновение.

Меч в ответ промолчал. Клинки Долгузагара звались просто Левый и Правый и отличались нравом крутым и несговорчивым — как и дед Долгузагара, их первый владелец. Дед, служивший Повелителю еще до того, как тот сделался пленником Ар-Фаразона, жил в харадских землях и полюбил тамошнее изогнутое оружие. И приказал выковать себе два чуть изогнутых клинка, поскольку владел левой рукой так же хорошо, как и правой. Эта черта у них в роду была наследственной, хотя и передавалась через поколение; наследственными сделались и Левый с Правым.

Пока руки Долгузагара делали свое дело, сам комендант, напевая старый марш, «Загир аннарди анГимлад», звучавший сейчас заунывно, словно плач, мыслями уносился к тем дням, когда Дагорлад получил свое имя, превратившись в кровавую трясину, от горизонта до горизонта заваленную трупами.

И в наших душах жар огня,

Нам светит Азрубел,

Своих воителей храня

От жал мечей и стрел!

Из сражавшихся в первой линии не вернулся никто, и отец остался лежать на Дагорладе непогребенным: возьмись Последний союз хоронить одних только людей, что бились на противоположной стороне, они бы, может, до сих пор рыли могилы или насыпали курганы. Сколько времени всадник вскачь добирался от левого крыла любой из армий до правого? День, два?

Гори, огонь! Исчезни, враг!

Пред нами жалок тот,

Кто побороть не может страх,

Чье сердце — талый лед!

На мече еле приметно, словно далекие зарницы, замерцали руны: в тот день и Левый, и Правый вдоволь испили и эльфийской, и нумэнорской крови: Долгузагар помнил, как скользили в руках их влажные рукояти. Нилузир, который на Дагорладе командовал третьим резервом правого крыла Великой армии, кричал вслед Долгузагару, пытаясь его остановить, но тщетно... Сражаясь в тот день, Долгузагар пел вслух, и ему чудилось, будто черные слова, рвущиеся с его губ, разят врагов не хуже Правого и Левого.

Где-то теперь Нилузир, меланхолично подумал бывший комендант, полоща в реке черные ножны и незаметно для себя переходя от костровой песни к походной. Гнилое дерево не тонет, может, и по сей день жив...

Да, о живых: Долгузагар вспомнил, что за все время он не видел здесь кроме кобылы ни единой живой твари — ни птицы, ни мошки, ни козявки. Носком сапога вывернул из земли камень: червяки здесь тоже не водятся. Тем не менее, он позаимствовал из кобыльего хвоста волос — та недовольно дернула крупом, но стерпела — и, разогнув о камень одну из седельных пряжек, сделал из ее штыря крючок. Насадив на него кусок дорожного хлебца, комендант прикрепил леску к нависшему над быстриной валуну, а сам улегся на траву у ног гнедой.

— Спеть тебе харадскую песню про короля Нгхауратту, который встретил в лесу прекрасную лань? — спросил Долгузагар у лошади и зевнул. — Только попозже, а то я что-то охрип…

Проснувшись в сумерках, он вернул просохшие ножны с мечами на пояс и проверил наживку: нетронута. Морадан снял мякиш с крючка и закинул в рот. Еще день — и придется отсюда уходить, чтобы не умереть с голоду. Речка течет примерно на запад, стало быть, с Внутреннего хребта, который ограничивает Горгорот с востока. Судя по форме скал в направлении истока, это южная часть горной цепи, ближе к проходу, ведущему в Нурн. Без припасов и с лошадью ему через горы здесь не перевалить. Неизвестно, что творится на Восточном тракте, но по сю сторону сходящихся хребтов питьевая вода есть только в придорожных колодцах, значит, за водой и едой надо на тракт.

Кроме того, на южной оконечности Внутреннего хребта стояла небольшая крепостица: постоянного гарнизона там не водилось с начала осады, но у Союза не хватало сил, чтобы занять укрепление или разрушить его. Возможно, сейчас там стоит какой-нибудь пришедший с востока орочий отряд, командир которого еще не знает о падении Повелителя.

Долгузагар задумчиво оглядел утесы, окружавшие долину. Возможно, в здешних горах тоже водятся орки, но как их найти? Впрочем, важнее, чтобы они не нашли его первыми...

Осмотревшись, комендант подхватил здоровой рукой седло и оголовье, которые так и не вернул на место, и понес их к скалам. Здесь трава не росла. За грудой слонообразных валунов он бросил упряжь на песок: все не на открытом месте, да и от воды холодом тянуть не будет. Прежде чем устроиться на ночлег, подложив под голову седло, он свистом позвал гнедую поближе и, засыпая, слышал, как кобыла дышит у него над ухом и как скрипит песок под ее копытами.

Утром Долгузагар снова проснулся как по команде, но некоторое время лежал с закрытыми глазами: нынче он сам себе голова и поднимается и ложится тогда, когда ему заблагорассудится. Наконец ему надоело валяться, он встал и, зевая, огляделся по сторонам: снова сгустились тучи и немного похолодало, лошади нигде не было видно. Зябко поежившись, комендант отправился к реке, умываться и пить.

Уже наклонившись к воде, он краем глаза заметил на перекатах шагах в десяти выше по течению какой-то странный предмет. Вчера там ничего не было. Долгузагар подошел поближе, пригляделся...

И ему показалось, будто его изо всей силы ударили под дых: в камнях застряла голова гнедой кобылы.

Некоторое время морадан не мог поверить своим глазам. Потом зашел в реку — ледяная вода заливалась в сапоги, но он ничего не замечал — и здоровой рукой выволок лошадиную голову на берег.

Ошибки быть не могло: это была голова его кобылы. Один глаз выбит, изо рта синей тряпкой свисает прокушенный язык, из раскромсанной шеи торчит обломок позвонка. Долгузагар прикрыл глаза от холодного, высекавшего слезы ветра. Вот и орки нашлись.

— Твари, вы у меня сами себя жрать будете... — произнес он сдавленным голосом, чувствуя, как встрепенулись в ножнах мечи.

Но, прежде чем отправиться за орками, Долгузагар, ковыряя плотный песок ножнами и выгребая его пряжкой ремня, выкопал яму и похоронил лошадиную голову. Сложив над могилой пирамидку из камней, морадан водрузил сверху седло. Оголовье он засунул в седельную суму, которую взял с собой.

И, последний раз окинув взором долину, в которой началась его вольная жизнь, Долгузагар отвернулся и отправился вверх по течению, завтракая на ходу предпоследним дорожным хлебцем.

Шел он легко и быстро, совсем не как раненый, единственной пищей которого за три или четыре дня были два хлебца размером с ладонь да черствая краюха. Сил ему придавала ненависть, а мысли были заняты измышлением казней для орков. Сначала отрезать им уши. Потом выколоть глаза мерзким тварям. Затем отрубить пальцы. По одному. Нет, по фаланге. А перед этим еще вырвать когти. Как жаль, что колесо с шипами, железные сапоги, плетки-когти и прочие радости орочьей жизни остались в Башне! Или просто вспороть брюхо и бросить умирать: намучаются вдосталь.

Скоро Долгузагар вышел к месту преступления: на пологом берегу ручейка, посреди зеленой лужайки чуть поменьше той, что осталась ниже по течению, темнело пятно впитавшейся в песок крови. Судя по всему, гнедая пришла сюда ночью или рано утром, соблазнившись сочной и густой травой, и здесь ее подкараулили орки. У самой воды осталось валяться то, что не могут съесть даже эти прожорливые твари, способные в голод питаться подошвами собственных сапог: копыта, хвост и полоска кожи с гривой. Исчезла даже требуха

Раз они унесли целую лошадь, их не меньше четырех-пяти, а скорее всего — и больше. Долгузагар попробовал в ножнах Левого: пожалуй, искрошить дюжину-две орков ему вполне по силам. «Нет, я вас сразу убивать не стану, — думал он, обходя поляну в поисках следов. — Сначала вы у меня пожалеете, что на свет родились».

След обнаружился к востоку от лужайки и вел вверх по течению: на песке — глубокие отпечатки тяжелых подкованных сапог, на камнях — черные звездочки засохшей крови. Изредка попадались обглоданные кости.

Через некоторое время долина, где тек ручей, сделалась у́же и превратилась в ущелье: Долгузагару приходилось прыгать с камня на камень, а иногда брести по колено в бурлящей и пенящейся воде, рев которой эхом отдавался в извилистом каньоне. Когда стены теснины сделались почти отвесными, орки поднялись на уступ скалы и пошли по нему, задевая о камень своими ношами и оставляя на нем бурые полосы. Выбравшись на уступ — с одной рукой это было нелегко, — Долгузагар пошел медленнее и осторожнее: скорее всего, орочье логово уже близко. Время от времени он останавливался, но вода шумела слишком громко, и кроме скал и валунов вокруг ничего видно не было.

Свернув за выступ, он разглядел впереди слева невысокий серый водопад: в речку впадал приток. Здесь ущелье становилось шире, а его стены — более пологими. Уступ, по которому шел Долгузагар, спускался к самой воде — дальше можно было идти по гальке или без труда перебраться на левый берег. Но чуть выше места впадения притока ущелье превращалось в настоящую расселину, как будто прорубленную в горном склоне, и следовать по ней дальше было невозможно.

А вот на той скале, слева у водопада, прикидывал морадан, сходя по уступу к полоске гальки, у меня бы сидели в секрете двое или трое лучников: хочешь — снимай по одному, хочешь — дождись, пока весь отряд противника спустится к воде. На таком расстоянии уже все равно: что нумэнорский стальной, что эльфийский деревянный, что роговой оро...

В это мгновение Долгузагар услышал щелчок, свист и увидел, что сверху, со скалы, в него что-то летит.