Дянечка

Было то, али не было, про то уж никто не ведает. Да только те ещё старики, из чьего праха сосны вековые повырастали, а от сосен тех малые сосёночки, из коих княжьи хоромы почитай по всей Гордарике собраны, внучатам своим на третье лето о том сказывали.

Словом, ежели то и было, то давным-давно.

На ту пору уж шестая седмица пошла как над миром света белого не видать стало и никто того не ведал, когда пепел серый наземь осядет, когда светило небесное на травы глянет.

Стояла тогда изба старая на дальнем краю темного леса, по-над самым ледяным морем. И жили в той избе Азовка краса да Беломир с сыном Добрынею. Хорошее имя, богатырское. В дому Дянечкой кликали, дабы духов злых обмануть, беду на дитятко не накликать.

Малец и второго лета еще не видал, а уж смышлёный был да на помощь ловкий. Бывало и воды матушке в ендове принесет - в тесто добавить, бывало и пол подметет - крошек мышам не оставить, а бывало, сядет в уголок, ложку деревянную в тряпицу малую закутает, очи угольком нарисует и ну качать аки дитя малое, да колыбельную натётёшкивать, в аккурат как его матушка качала:

Дяня, Дяня, Дянечка,

Сьпи моя з ти лялечка,

Заклывай-ка глазочки,

Сны смотли да сказочки.

Ладно они жили, дружно. Хоть и не было в дому излишка, а всего хватало. Беломир рыбу удил, в селенье возил, на ярмарке продавал, домой гостинцы покупал. То Азовке шерсти овечьей, на рубахи да рукавицы, то украшения яркие, бусы да серёги чудные, то сыну леденец сахарный. Остальное, что наторговать удавалося, в подпол прятал. Сын у нас, говорит, растет не по дням, а по часам, скоро женихаться станет, а какая девица на отшибе жить станет? Надобно будет в столице хоромы ставить.

Азовка знай смеялася в ответ. Я-то, говорит, и на отшиб пошла, лишь бы рядом быть.

Хорошо жили, в любови да согласии. Да видать позавидовал кто их счастию, черной завистью позавидовал, раз беда в дом постучалася.

Собрался раз Боломир на море, удилище крепкое прихватил, невод добротный, стал онучи наматывать, а тут сынишка под самую ладонь ныряет, онучи надевать не пускает.

- Ни нада... Ни хади! Беда буде.

Усмехнулся в усы Беломир, сынишку матери в руки передал, да сызнова за дело принялся. А Добрыня сидит на руках материнских, слезы по щекам кулачком мажет, да все одно твердит:

- Ни хади.

Тут и Азовка нехорошее почуяла, за сердце схватилася.

- Может и впрямь нынче к морю ходить не надобно? Штормило давеча море ледяное, волны о скалы разбивало. Останься в избе, чай не последний день рыба в воде плещется.

- Твоя правда, рыба и до нас плескалася и после нас плескаться станет, да только пока она в море, в наших животах пусто. Пойду я. А ты не страшись, Азовушка, да и ты слезы утри, богатырь Добрынюшка, я не далече, на камнях высоких посижу, на денек-другой рыбы наужу, да вскоре дома буду.

Как сказал Беломир, так и сделал. Спустился к морю ледяному, закинул невод, а сам на камни высокие взобрался, да с удилищем сел клева ожидать.

Долго ли дело делалось, коротко ли время тянулось, да только выудил Беломир белую рыбицу в аршин длиной с хвостом и головой. Обрадовался. За такую в базарный день деньгу хорошую выторговать можно, а в простые дни всей семьей на два дня кормиться хватит, да голова на ушицу останется.

- Не зря пошел, Азовушку с сыном не послушамши, - радовался Беломир, - уж больно хорош улов нынче. Тут уж и не беда ежели невод пустым окажется, все одно при наваре остануся.

А как потянул невод, так от радости сердце зашлось - такая там тяжесть была! Солить не пересолить, торговать не доторговаться, сперва б вытянуть.

А как вытянул, так и вовсе дара речи лишился. Не морская скотина в невод попала, не рыбица, мальчонка вихрастый, по летам едва больше дюжины. В калач свернулся, воду морскую из пуза выталкивает, вот-вот сам живот выплюнет!

Подскочил к нему Беломир, первым делом содрал рубаху мокрую, да на спину глянул. Так и есть – клеймо рабское. А после в тулупчик свой закутал, через плечо перекинул, на другое рыбицу пристроил и едва не бегом домой припустил.

- Отворяй, - на ходу кричит, - Азовка, дитя беглого спас! Едва в море не утоп!

Две седмицы дитятю выхаживали, Азовка подавала ему отвары целебные, жиром дорогим бараньим грудину растирала, травами окуривала, в ноги горячие камни клала, ушицей кормила. Добрыня как мог помогал, камни до печи таскал, в шкуру плотнее закутывал да миску держал с ушицею.
Насилу, но выходили мальца.

Оказалось и впрямь беглый каторжник. Великаны его почитай в прошлое лето из родного селения обманом увели, самых малых за рабами отправили, сказывали что матушку его в лесе видали, что упала на нее осина да ногу придавила, сама выбраться не может, да и им двоим не под силу оказалось, а вот ежели бы втроем...

Знамо дело, матушки в лесе не оказалося, и таких вот как он трое попалося, сам Святояр, шестилетка Любодар да Велесар одноглазый.

Приволокли их великаны в свое городище да на самую грязную работу за кусок хлеба поставили. Велесар коровники чистил, Любодар свинарники, а он, Святояр, великанские нужники да шахты широкие чрез кои вся грязь да вонь из града великанского в болото уходит. Вот по тем шахтам он давеча и сбежал. По шахтам до болота, из болота до речки добрался, а по речке до самого ледяного моря.

- И не стласылся? - Добрыня спрашивал.

- Кто ж смерти страшится, когда жизнь куда страшнее?

Так и стали они вчетвером жить. Святояр за любую работу брался, кругом успеть старался, целыми днями храбрился, в лес ходить не ленился. А ночью, едва Добрыня затихал у него под боком, слезы душил да от каждого малого шороху вздрагивал.

Азовка тогда подходила тихохонько, подле детей садилася, да вихры Святояровы наглаживала.

- Натерпелося дитятко, настрадалося... Ну да то позади уж, нынче ты под защитою, ни я ни Беломир в обиду не дадим, Дянечка подрастет и тот защищать станет. Не страшись, дитятко, не трясись, у всякого на веку и плохое и хорошее случается, промеж собой переменяется. Коли было плохое в жизнюшке, то и хорошее уж не за горами.

Добрыня тож, хоть и спал, да все одно слушал и ложку свою, угольком расписанную, к груди теснее прижимал. Уж он-то защитит, уж он-то убережёт!

День за днем бежали один другого незримо сменяючи, уж и темень с небес спадать стала, нет-нет да проклюнется солнечный свет, точно цыплёночек махонький. Рада тому Азовка, с утра до ночи подымает кверху очи, любуется.

- Знать не навсегда тьма на мир опустилася, знать всё наладится сызнова, и репа уродится и зверь наплодится.

- Твоя правда, люба моя, и впрямь светлеет. На душе и на небе.

Улыбался в ответ Беломир, бороду оглаживая, а сам на лес поглядывал. Неспокойно нынче в лесе. Давеча середь ночи птицы кричали, силой неведомой потревоженные. Простого-то зверя птица не боится, взлетит повыше, к стволу прижмется, али в малых веточках притаится, никого не боится, а нынче... Не иначе нечисть какая древняя пробудилася. Уходить бы, да куда в мороз-то? Вот ежели когда снега стают, тогда уж можно, а пока...

Махнул Беломир рукой да к поленнице направился, скоро уж первый снег, надобно побольше дров в сени занести, нече дитятям по морозу лишний раз пяты студить.

В дому, у печи Святояр с Добрынею сидели, Святояр углем на дощечке друга своего малого рисовал, вместе с ложкою которую он в ручках качал, да разговоры разговаривал:

- Хороша у тебя игрушка и денег больших не стоит.

Улыбнулся в ответ Добрыня, все зубы на радостях показал.

- Батюфка сьмасьтелил, велел сь неё кашу есть, а я гуляюсь.

- Гуляться тоже надобно. А в прятки гуляться умеешь?

- Зачем?

И впрямь, на кой оно надобно - прятаться, да и от кого? От зверя лесного не спрячешься, коли сам его обидишь, а коли зла зверью не сотворишь, так и страшиться его незачем. нечисти страшиться? Так от нее сама изба сбережёт, оберегами украшенная, да одёжа матушкиными руками сотканная да вышитая. Больше доброму человеку и бояться то некого.

- От врагов прятаться научишься, глядишь в жизни пригодится, живот сбережёшь. - Не унимался Святояр.

- Батюшка говолит, мы воины, нам стлашиться нечего. Оттого и зывём на гланице, что от любого волога защититься и сами могём и длугих защитить.

- Хорошо коли так, но порою можно и соломки подстелить.

- Зачем?

- Дабы батюшке подсобить и себя уберечь.

Сказал так мальчонка вихрастый, да волчком в окошко глянул.

- Я не тлус.

- Верно, не трус, воином рожден воином станешь, когда сил наберешься, а пока ворога надобно хитростью брать. Ежели нападать вороги станут, ты должён попервОй о матушке задуматься, кто ее убережёт ежели не ты?

- Я убелезу. - Уверенно Добрыня молвил.

- И я о том, ежели шум какой, бой начинается, или еще чего странное, надобно тебе матушку за руку да в подпол с нею затаиться! Запомнил?

- Запомнил.

Послушал Беломир речи дитячьи, ухмыльнулся в усы, да сызнова к поленнице направился.

Вот уж и первый снег наземь посыпался, по первОй тонкой взвесью в воздухе кружился, а после пышными буклями посыпал, точно и не снег то вовсе, а клочья чистейшей овечьей шерсти. Падали они наземь, толстым одеялом коренья да травы укутывали, дабы от ветров холодных лес со степью уберечь.

На дворе, покуда день стоял, все тишиною звенело. Ни птицы не пели, крылами не хлопали, ни скотина домашняя на холод носу не казала, ели да пили у себя в стойлах, под крышей, там, где бока холодом ледяным не жжет.
Под вечер Беломир скотину на засовы запер, воротину дрыном подпер, лучину в сенях погасил да у окошка присел, супротив супружницы. Сидят в тишине, отвар липовый пьют, медом угощаются да в окошко поглядывают. В тишине, молча.

Первой Азовка заговорила, на душу руку положивши. Страшилася, а чего и сама не ведала.

- Что-то лес нынче больно чёрен, не иначе нечисть просыпается.

- Полно те, уж не первую седмицу мир света лишен, оттого и мерещится.

- Кабы мерещилось, душу б предчувствием не терзало. Боязно мне, Беломирушка, чую, беда на пороге.

Вспомнил Беломир как давеча Азовка с Добрынею беду чуяли да чем та беда обернулася, и на сердце теплее стало. Привязался он мальцу по-отечески.

- Не впервой то, когда тебе беды мерещатся, а добром все оборачивается, вон и сыном старшим разжилися чрез предчувствие твое, а там, того и гляди, дочерью разживемся.

- Коли б так, душа моя, коли б так...

- Не иначе, сердце моё. К добру оно завсегда добро тянется. Пойдем почивать.

Облобызал Беломир очи любимые, затворил ставеньки, меч пудовый от пояса отстегнул на стену подле себя повесил, да и заснул сном богатырским.

После и Азовка к мужу любимому под бок прилегла. Лежит, слушает как Дянечка во сне сопит ложку прижимаючи, как Святояр нет-нет да и всхлипнет всем тельцем вздрагивая, как под полом мыши шушукаются, о своем всё, о насущном, а сон не идет.

Вот уж и ветер сильнее задул, в стены крепкие забился, точно хочет избу в лес уволочь, и метель завыла не то жути нагоняя, не то убаюкивая, а сна как не было так и нет. Закроет Азовка глаза на самое малое мгновение, а они будто сами раскрываются да во тьму вглядываются. Боязно.

Им бы хоть домовеночка, для защиты, а то ведь неровен час явится в избу нечисть лесная, а Беломира может и в дому не быть, одна только она с двумя детушками. Кто защитит? Убережёт кто?

Сомкнула она очи сызнова, и слух будто острее стал. Слышно, как морозец воду в кадке коркой тонкой кроет, хрустит, как ветер веткою сухою о трубу чиркнул, как снег во дворе заскрипел, точно ступил кто.

- Спишь ли ты, Белоярушка? - прошептала Азовка тихонько.

- Сплю, краса ненаглядная. И ты засыпай. Апосля снега день больно тяжкий будет. Сколько там его наметет...

- Скрипит снежок, слышишь?

Прислушался Белояр, к мечу потянулся, на пол ступил.

- Твоя правда, Азовушка, гость к нам явился незваный. Почитай уж не меньше кома.

Тихо-тихо ступал он по полу, глянул в щелку на ставеньках малую, обернулся на малых детушек, сунул за душу узелок с землицею да к дверям подошел, крадучись.

- Ох и боязно мне, Белоярушка! - Побледневши Азовка молвила.

- Не страшись, душа моя, то не надобно, подыми-ка детей, в шкуры крепко закутайтесь, да в подпол ступайте.

Как сказал муж, так жена и сделала. Подняла Добрынюшку на руки, Святояра к груди прижала, да с ними вместе в подполе затаилася.

А на дворе шум поднялся! Снег скрипит, ветер двери с петель срывает, рычит неведомый гость, бранными словами ругается, и середь всего шума один выделяется - мечи звенят, друг о дружку ударяются. Вот и совсем громкий грохот послышался, точно трое медведей на забор упали, да одну треть обломали, за ним стон и затихло всё.

Да не на дОлго.

Сызнова звон мечей послышался, сызнова брань грязная долетела, и опять, и опять. Пятерых повалил Белояр, прежде чем сам пал...

Страх сковал сердце Азовки, да он же и силы придал. Скинула она шкуры с плеч, спрятала мальцов в дальний угол, за кадку с капустою, закутала потеплее, а сама сорвала булаву с гвоздя, да наверх, на двор поспешила.

В одной рубахе Азовка на двор выскочила, без поневы, без тулупа, простоволосая, взглянула на снег и за душу схватилась - был снег весь от крови алым. И не понять никак, где своя кровь, а где вражия.

Тел искромсанных было шестеро, Белояр со спины убит киркою, а вражины огромные страшные, все как есть прямо в сердце заколоты. Великаны пришли... Знать за Святом. Но не даст мать в обиду дитятко! Особливо в варяжьем племени.

Подняла она очи черные, гневом лютым что звезды горящие, на ладони оружие взвесила, на другую ладонь перекинула.

- Узнаю руку сокола ясного, он продал свою жизнь задорого и моя не задаром достанется!

Замахнулась Азовка булавою, вихрем бросилась на ворога лютого, да ударом одним снесла голову, половину ее зубастую. Тут второй уж в ворота втиснулся, хорошо не большой, так, средненький, в аккурат как Азовка с сестрицею и хавронья в придачу, супостатная. Не чаял великан пришлый что от бабы можно такой прыти ожидать, рассмеялся ей в лицо, за что и поплатился. Двух ударов хватило булавою отцовой, пал второй великан в бою неравном, да еще один на двор ступил, того, второго, в плечах пошире, да росточком поменьше.

Увидал великан бабу с булавою, глянул на Беломира поверженного, понял так что он соплеменников его жизни лишил, меч вострый из ножен вынул, да отсек Беломиру мертвому голову!

Возопила Азовка не своим голосом, разъярённым вепрем на ворога кинулась, левой рукой булавою размахивая, в правую меч пудовый мужнин подхватила. Порубила великана аки свёклу, будет чем волкам лесным да собакам блудным лакомиться.

За тем и застал матушку Добрыня, всю от крови великаньей мокрую. Снег на плечи да голову ее падал, алыми ручьями наземь стекал, точно сама она последней крови лишалася.

- Матушка!

Крикнул малец, ложку крепче к груди прижимаюсь, а после уж голову отцову увидал.

- Батюшка!

Закололо в груди мальчонки, огнем ярым обожгло, забурлила в крови сила невиданная, загорелися очи светом невиданным, да вмиг погасли, едва только сердце материнское стрелою проткнуло...

Пала Азовка на тело мужнино, отыскала взглядом сыночка малого, да одно прошептать осилила:

- Отплати...

Не нашлось слез у Добрынюшки. Точно все что жило в нем умерло. Точно и слезы, и кровь враз высохли, сушь оставив да черствость каменную.

На ту пору во двор три великана ступили, больше прошлых да во много сильнеючи, двое с копьями, да с мечами вострыми, а один, середний, с луком да стрелами. Оглядел середний поле бранное, заглянул мальцу в очи черные, вынул из колчана стрелу тонкую да прицелился точнехонько.
И не дрогнул Добрыня, не застрашился, только ложку прижал теснеючи. А поперед него Святояр выскочил, заслонил грудью друга малого, брата молодшего.

- Не стреляй! Не смей! Не тронь Дянечку! Он не враг тебе! Он малец совсем...

- Отойди, собачий сын, да взгляни ему в глаза - коли жив останется мстить станет, выродок!

- Ежели собака меня и выродила, то от твоего семени, отец! Не тронь Дяньку!

Почернел рожею великан, да пустил стрелу в сына родного, в сына родного нелюбимого.

- Будет тебе землю топтать. Больно уж мягок сердцем и разумом, рабский отпрыск.

И теперь не дрогнул Добрыня, смело глядел в очи вражьи, смело встретил ворога у порога, а едва великан к мальцу наклонился, смело ложкой в око ударил, всю свою детскую силу в тот удар вложивши. И ворог лютый в ответ ударил, да от одного того удару Добрыня с сторону улетел да об стену и убился.

На дворе великаны костер развели, в аккурат на красном снеге. Всю скотину перебили, зажарили, под стенами лежанки пристроили из шкур звериных на лапы еловые уложенных, да на них спать и увалилися. Все, кроме одного, на страже стоящего.

Почитай восемь рож во живых осталися, а сколько-то их еще за стеной ожидают, в Гордарику пробраться жаждут? А коли стену подле утеса разберут, так и вовсе одним потоком хлынут, да селенье за селеньем в ночи повырезают, коли не остановит никто.

Да теперь уж некому. Некому силу темную сдерживать, некому сельчан упредить. Одна надежда была на Беломира с Азовкою, так нет их боле на этом свете.

Вот уж и кроломоц на небе за тучами снежными зажегся. Спят великаны. Груди до самых крыш вздымаются, снег от дыхания их смрадного в воздухе тает, на рожи спящие теплой водой опускается, а один все глаз не смыкает, в дозоре сидит, во тьму ночную очи пучит.

Тут в доме вдруг зашуршало что-то, не то мыши, не то иная какая животина мелкая, но дозорный и на избу не обернулся. Слыхал он как сын Скоромыслов дозору докладывал кто в избе живет, кто когда в гости наведывается, на какой звезде почивать укладываются, да какой силой владеют. Одного не сказал, поганец, что в этом древе гнилом все воины сильные и духом и телом. Кабы о том знамо было, не пошел бы Скоробег один супротив Богомира, братьёв бы дождался, глядишь с головою б остался, а так... Полегли воины в бою славном, супротив воина сильного, только вот баба...

Сплюнул великан от досады под ноги, да сызнова очи в темноту вперил. Больно уж глаз у него видючий, и во тьме густой черную вошь разглядит.
А в избе другой раз зашуршало, завозилося, точно кто на ноги подымается, дверь тихонечко скрипнула. Обернулся дозорный, а в двери ребятёнок стоит! Малой сам, лохматый, в рубахе вышитой, в штанах шерстяных, да с ножками босыми. А на ручонках ложку деревянную качает, в тряпицу закулёманную, глазки у ней углем нарисованы, роток беззубый, и кажись глядит та ложка великану в аккурат в самую душу!

Жуть сковала великана.  По рукам и ногам сковала, голоса лишила, точно деревянным сделала. А малец оглядел двор, оглядел великанское лежбище, да стал колыбельную натётёшкивать:

Дяня, Дяня, Дянечка,

Сьпи моя з ти лялечка,

Заклывай-ка глазочки,

Сны смотли да сказочки.

Не желал спать дозорный, да очи сами закрылися. Не желал на землице лежать, да плечи сами опустилися. А Добрыня расправил плечи, стали плечи богатырскими, стянул тряпицу с ложки, стала ложка булавой трехпудовой, и уж той булавой перебил Дянечка всех врагов своих спящих, как они его род спящим перебить силились. Отплатил знать Добрыня ворогам. Домовым стал, защитником, как матушка желала, да сполна отплатил.

С той поры сказывают, стал Дянечка домовеночек по тем дворам ходить, куда беда стучалася, а с ним вместе и брат его названный, бес Святояр.

Со временем люд простой и сам их в защиту призывать стал. Соберутся, бывало, в вечеру всей деревней, ложки деревянные в люльку сложат, да колыбельную затянут:

Дяня, Дяня, Дянечка,

Приходи к нам, лялечка,

В ложки во сенцах играй,

От врагов оберегай.

И приходил. И оберегал. И по сей день приходит, коли нужон больно.