Дюн Великолепный и крошка Плю

Анхел-рабад, комната Плю

— Вылезай! Быстро! Кому говорят? — сердито взывала Плю к таинственному оккупанту подкроватного пространства своей комнаты. — Лучше сам выковыривайся, пока я добрая!

Ползать по холодному полу на коленях попой кверху было непривычно и затруднительно, так что терпения девушке вряд ли надолго бы хватило.  Однако тот, кого она уже полчаса пыталась выманить из укрытия разными способами, на ласковые призывы и пряничные обещания не поддавался. Из-под кровати доносилось лишь сиплое сопение, тяжкие вздохи, а временами глухой полузадушенный рык.

— Ха! Добрая она! — хрипло прокаркал подозрительно близко до отвращения знакомый голос, отчего попе сразу стало неуютно, тревожно и... колко! — Сиди, не высовывайся, скотинка неведомая! Эта добрячка вмиг тебя без перьев оставит!

И что это делается на свете белом? Это куда потерявшее всякий страх и совесть пернатое уселось?

Плю быстро перевернулась, резко опустив седалище на пол, отчего нахальная птица неожиданно рухнула с мягкого насеста, с громким стуком ударилась о каменные плиты шипастой башкой и ошарашенно закрутила ею, пытаясь понять, что приключилось.

Грозно уставившись на обнаглевшего питомца, Плю не замедлила возмутиться:

— Ты что же, всю жизнь мне будешь припоминать то несчастное перышко? Да я случайно, заметь, совершенно непреднамеренно его выдернула! У тебя вон новых уже штук сто наросло, а ты все не уймешься! И вообще, сам виноват! Нечего было… 

И только она начала входить в раж, по привычке мгновенно включаясь в практически ежедневный спор, как была прервана быстро пришедшим в себя болтуном.  

— Нечаянно она, ка-ак же! – даже не пытаясь скрыть сарказма, закаркал он вновь. — Не верь ей, тварюжка ин-ко-гни-тая! Сиди, где сидишь!

Кулак, зависший в опасной близости от клювастой морды не в меру общительного питомца, вмиг изменил направление его мыслей.

— Хава-айся там пока с голоду не подохнешь, сердешная! А потом добрейшая моя хозяюшка трупик твой подсохший из-под кроватки извлечет и… и передаст ентим… ну, как их там? А? — Вопросительный взгляд на волшебно прочищающий мозг кулак. — Ах да! Учёным отдадим для опытов ихних исследовательских. Вот!

Не успел затихнуть ворчливо-рокочущий голос, а кулак вернуться в исходное положение, как из-под кровати что-то полезло.

Императрица небесная! Что это?!

Черный-пречерный нос-пуговка, за ним два круглых от страха не менее черных глаза, а после, вытирая серым брюхом пыль, нехотя вылезло… существо.

И было оно, действительно, таинственное, неведомое и инкогнитое, ибо до сего дня ничего подобного никому в мире этом видеть не доводилось.

 Четверть часа спустя там же

— Странная какая-то сороконожка, неправильная, — задумчиво произнес син Анхел Триста Одиннадцатый, внимательно изучая стоящее перед ним неизвестное существо.

Вернее, стояло там трое.

Его дочь, Карма Анхел (домашними нежно прозываемая просто Плю), ее друг и питомец Хучик (откликающийся исключительно на уважительное «дракон Хуч») и собственно таинственное создание неизвестной породы, в этом мире доселе неведомое.

Стояли они рядком, можно сказать, плечо к плечу, пятка к пятке, с трепетом ожидая вердикта мудрого повелителя одной из восточных провинций империи Маг-Син, именуемой испокон веков Анхел-рабадом.

Вердикт сильно затягивался, поскольку хозяин Анхел-рабада умищем располагал небыстрым и поспешные решения очень не уважал.  Да и задача на этот раз была действительно трудна не по разуму — тварюжка инкогнитая идентификации поддаваться отказывалась и на наводящие вопросы почему-то не отвечала.

Маленькое щупленькое тельце, не больше женской руки от локтя до кончиков пальцев, гладкая грязно-серая шерстка на спинке и длинная курчавая на брюшке, печально поникший хохолок на круглой головешке, узкая мордочка с черными выразительными глазками и черным же носиком.

Ах да! Ну и собственно ножки. Не сорок, конечно, это син Анхел несколько преувеличил, но раз, два, три… восемь точно в наличие имелось.

Пронаблюдав за  сложным мыслительным процессом, отражавшимся на физиономии отца, нос которого шевелился от усердия, помогая движению мыслей, Плю решила направить сина родителя в нужное ей русло:

 — Па-ап, а давай оставим его у нас! —  заканючила она жалобным с подвыванием голосом, переносимым отцом не дольше минуты. — Ну, пожа-алуйста! Он такой хоро-ошенький, ма-аленький, беспомощный. Папу-улечка!

Минута резко сократилась до десяти секунд.

— Да, в общем, какой может быть вред от такой крохотулечки? Конечно, пусть остается! — поспешно согласился син отец, начиная отступление в сторону выхода из покоев дочери. — Только помой его, что ли, – отважно добавил родитель, скрываясь за спасительной дверью.

Победный вопль радостно огласил помещение.

Где-то в Гоббийской пустыне

Дюн жалобно всхлипнул и с протяжным стоном упал на мягкое.

Устал. Да что там устал! Так вот ты какое, полное и окончательное  изнеможение…

Уф-ф-ф… Сил нет. Совсем. То есть абсолютно.

Кто сказал, кто это придумал, что секс — это блаженство, кайф, наслаждение, услада?

Всё брехня! Эх. Год назад было блаженство и услада, а теперь…

Теперь Дюн ощущал себя странно. Вроде бы это был по-прежнему он — Дюн Энурес Восьмой из рода Великих Магунов, главный пер империи и один из последних носителей гена «первородной красы». А с другой стороны, от былой магунской силы уже мало что осталось.

Вот так бы лежал себе и лежал, не шевелясь, не двигаясь, не трепыхаясь. Тепленько, мягонько,  шелковисто… Покой и умиротворение.

Но мягонькое и тепленькое отчего-то не разделяло его желаний и спокойно лежать не собиралось. Полузадушенный писк, донесшийся откуда-то снизу, и не менее досадное шевеление нежной и ранее чрезвычайно покладистой постельной утехи, вызвало у утомленного пера полный тягостного разочарования вздох.

Медленно, с видимым трудом и даже чем-то похожим на несвойственное высокому статусу кряхтение, великий магун приподнялся, высвобождая из телесного плена пухленькое бледнокожее создание, и тяжело свалился на ложе, раскинув в стороны мощные мускулистые руки и ноги.

Как же прекрасна жизнь! И как приятно это волшебное чувство исполненного долга! Теперь и соснуть часок-другой можно.

— Господин! — над ухом назойливым комариным писком зазвучал голос ненавистного императорского прихвостня Канвоя. — Господин мой, проснитесь! К вам еще невесты пожаловали, ожидают вашего магунского внимания.

Полный нечеловеческого страдания стон был ответом штатной императорской сводне.

И все же, несмотря на сильнейшее сопротивление организма, несчастный пер разлепил категорически не желающие открываться темные очи и тут же узрел стоящих у  кровати двух бледнокожих дев. Прелестные создания в нарочито завлекательных нарядах с каким-то безумным восторгом и непозволительным для благородных особ бесстыдством разглядывали утомленное тело героя.

И странное дело. Эти не только не скромные, но даже алчные девичьи взгляды тут же пробудили в роскошном магунском теле веками хранящиеся в нем великие резервы. Огонь желания вспыхнул в крови, сжигая в горниле страсти усталость и прочие рода слабости, недостойные сына Великого.

Сверкнув обжигающим взором, Дюн приподнялся на своем огромном ложе и, молниеносно схватив потерявших бдительность девчонок за руки, притянул к себе. 

Анхел-рабад, комната Плю

— Ну, Хучик, придумай же что-нибудь! — задушевным голосом обратилась дочь Анхела Триста Одиннадцатого к пестрой пернатой рептилии, заворожено уставившейся с одну точку под самым потолком. Точка, конечно, была относительной  —  размером со взрослую кошку, хоть и несколько тощую и облезлую. — Надо снять его оттуда поскорее, пока отец не увидел.

— А что сразу Хучик? — отмер ее питомец, нервно переступил лапами, поворачиваясь к своей хозяйке, сердито нахохлился. — Вечно все Хучик должен придумывать! Не я, между прочим, его загнал на эту верхотуру!

— Ну и не я! — Обвинительные ноты в голосе приятеля Плю совершенно не понравились. — Ты же видел, он сам загнался.

— Ага, сам! А кто его в стиралку засунуть пытался? Да еще и порошочком «Аромат экстаза» посыпал.

— Вот ведь противный. Я же как лучше хотела! — раздраженно начала Плю, но увидев насмешку в выразительных зеленых глазах Хуча, смущенно закончила. — Ну а что такого? Был бы чистеньким, свеженьким и ароматным.

— Тру-упиком в экста-азе! — хрипло закаркал Хуч, что обозначало у него высшую степень веселья.

— Да что бы с ним сделалось-то? — возмутилась Плю,  повышая голос. — Я же деликатный режим установила. Понимаю все-таки.

Тихий, но очень неприятный звук заставил ее замолчать и вновь устремить взгляд на потолок. Там, зацепившись за потолочный светильник тонким гибким хвостом, напоминавшим крысиный, висел давешний незнакомец и кандидат в домочадцы и тоненько поскуливал, выпучив от страха черные бусины глаз и нервно перебирая в воздухе всеми восемью короткими лапками, словно  пытался от кого-то убежать.

Интересно, от кого?

Несмотря на испуг, выглядел он довольно комично. Но смеяться над ним никто не стал — надо было срочно спасать несчастного гостя.

Как он там оказался, было загадкой, хотя Плю с Хучем и присутствовали в момент эпического бегства потенциальной жерт… то есть будущего чистюли.

— А может, он просто мыться не любит? — задумчиво предположила Плю, наблюдая за тонкой струйкой какой-то жидкости, полившейся из зависшего под потолком гостя.

— Смотри, хозяйка, какой мстительный, — отскакивая в безопасную зону, заметил пернатый  питомец  и демонстративно принюхался. — Решил и нас окатить, чтобы мы тоже стали чистыми и ароматными. Шика-арно!

— Хватит болтать, Хуч! — решительно заявила Плю, также поспешно покидая место воздушной атаки. — Я придумала. Лети наверх и снимай его, да побыстрей, пока зверушка от страха не решила еще и украсить нас чем-нибудь не менее пахучим.

И свершилось чудо! Пернатый дракон даже спорить не стал, а расправил свои небольшие, но крепкие крылья и взлетел. Под самый потолок. Туда, где уже не скулил, а бился в истерике, визжа и болтая всеми многочисленными конечностями, инкогнитый зверек.

Ухватив извивающееся и пытающееся вырваться из цепких драконьих лап животное за загривок, Хучик потащил его вниз. К сожалению, предварительно снять гостя со светильника  Дракон не догадался.

Звон стекла, визжание зверя и крепкие выражения злющего Хуча слились в один кошмарный звук, который заставил Плю заткнуть уши и закрыть глаза.

 Анхел-рабад, кабинетАнхела Триста Одиннадцатого

Анхел Триста Одиннадцатый размышлял. Сином он был неторопливым и основательным, к опрометчивым поступкам и поспешным решениям несклонным. Да и вообще к переменам относился с большим подозрением и немалой толикой неприязни. Вот и сейчас его задумчивое бормотание касалось более дней минувших, нежели нынешних, а вернее сказать, давних его тревог и несбывшихся надежд.

Родовой Корень семейства Анхел, его триста одиннадцатый член,  гипнотизировал с привычной регулярностью и постоянством, достойным лучшего применения. Предмет ежедневного пристального  внимания занимал почти всю стену парадных апартаментов и выписан был известнейшими и искуснейшими корнедистами с такой изощренной тщательностью и тонким изяществом, что радовал глаз не менее, чем императорский. 

Верхушкой, а стало быть, и началом славного рода Анхел был не абы какой мелкий син, а младший и самый популярный в народе сын императора Крематора Огнедышащего великий Анхел Храброногий, о котором до сих пор ходило немало легенд, баек и сплетен. О самом императоре  Крематоре Огнедышащем было известно немного. Дышал ли огнем в действительности  великий родоначальник самых знатных фамилий Маг-Сина, история умалчивала, но о детях его сохранилось достаточно легенд и сказаний.

 Об основателе рода Анхел, например, было известно, что обладал он сильным красивым телом, мужественным сердцем и какими-то особенными ногами, позволявшими быстро и храбро бегать, поражая врагов своих молниеносным исчезновением с поля битвы, а это начисто лишало их малейшего шанса на победу над предком.

От Анхела Первого до нынешнего его потомка прошло немало веков. Некогда сильный и выносливый род с чудобегательными ногами, кроме главного корня, имел множество ответвлений и побочных корешков и корешочков. Однако вот уже несколько последних столетий они практически перестали отделяться от главного корневища,  потому вид он имел довольно унылый: от пышного навершия вниз уходил длинный тонкий стержень, заканчивающийся понурым и одиноким числом 311.

И это было печально, ибо мощная корневая система родов была жизненно необходима планете. Соединяющиеся друг с другом корни переплетались, создавая причудливый узор крепких жил, укрепляющий землю, дающих ей питание и возможность противостоять ударам внешних сил.

Только истончаются связи, рвутся нити, соединяющие рода, поскольку все меньше и меньше дают плодов родословные корневища.

Вот и род Анхел скоро совсем прервется. Нет сына у последнего триста одиннадцатого потомка Храброногого принца, некому продлить родовой стержень.

Дочь. Единственную дочь выдал миру союз между двумя некогда могущественными родами Анхел и Кордел. Маленький корешочек на родовом корневом древе завершит собой славный род и ослабит планету. Число 311 станет последним.

Тяжкий вздох сотряс худощавое тело сина Анхела, исказив черты бледного тонкого лица с крупным хрящеватым носом и глубокой морщиной поперек узкого лба.

Род неотвратимо угасал. И доблестному сыну некогда могущественного клана не удалось воскресить его, как он ни старался.

Когда-то давно, на заре юности, Анхелу Триста Одиннадцатому виделось огромное количество отпрысков, которых он подарит миру.

Увы! Не всем нашим мечтам удается дожить до удачного воплощения, вот и его были безжалостно попраны обстоятельствами и увесистой супругой, которая осчастливила его рождением лишь одной дочери, да и то не слишком, мягко говоря, удачной. Надежды на пополнение анхельского семейства уже давно ни у кого не оставалось.

Син Анхел любил свое единственное дитя, крошку Карму, всем сердцем. Но слепыми отцовские чувства не были. Он прекрасно сознавал, что только совершенно тупой или очень неразборчивый син может захотеть заполучить в качестве супруги его кровиночку и разделить с нею ложе.

А значит, внуков не видать , как своего затылка, а если даже и случится такое невероятное событие, не будет этот ребёнок Анхелом, а продлит другой корень, столь же нуждающийся в продолжении.

Окинув напоследок Родовой Корень полным тоскливой безнадеги взглядом, син Анхел Триста Одиннадцатый направился в столовую, где с нетерпением поджидали его проголодавшиеся домочадцы.

 А в это время в Гоббийской пустыне

Сладкая дрожь пробежала по  упругим натянутым мышцам, возвращая богатырскому телу древнюю мощь, заполняя каждую клеточку выносливого организма магунской силой.

Пер Дюн улыбнулся такому приятному и родному ощущению легкости, которое каждый раз посещало его отдохнувшее тело при пробуждении родовой магии. В последнее время редко доводилось испытывать это волшебное чувство, поскольку времени для восполнения сил герою давалось все меньше и меньше. Вот и сейчас прошло всего несколько часов с тех пор, когда, как ему казалось, он истратил все до последней капли.

Эта неприятная мысль окончательно разбудила великородного пера. Высокий лоб его хмуро дрогнул, угольно-черные глаза открылись, сверкнув гневом, от легкости и хорошего настроения не осталось и следа.

Обозрев еще мутным со сна взглядом место своего заточения – большую комнату с единственным предметом мебели – гигантской кроватью, Дюн с изумлением обнаружил свое одиночество. Ни на ложе, ни вокруг не наблюдалось ни единого живого существа, кроме него самого.

Совершенно один? Ни Канвоя, ни прислуги, ни баб?

Такой роскоши ему не дозволялось уже много-много месяцев.

До конца не веря в свою удачу и стараясь производить как можно меньше шума, высокородный пер покинул ненавистное ложе. Оглянулся по сторонам.

Одежды не было!

«Вот она, гнусная шутка императора! Какая мелкая месть! Достойна ли она великого правителя?» — возмутился было Дюн, но тут же вспомнил и о собственном промахе.

Вот ведь! Почему он сам ранее не озаботился таким важным предметом, как одежда? Да просто нужды не было — до сих пор он практически не выходил из этого помещения, а «невестам» нравился в своем естественном, так сказать, вчёмматьродильном  наряде.

Что же! Перу Дюну Великолепному не нужны царские подачки. Схватив белую, весьма измятую простыню, мужчина ловко обернул ее вокруг своего совершенного тела и усмехнулся: вот бы изумился царственный родич, явись Дюн пред его очи в этаком-то одеянии.

Хотя… возможно, именно  этого он как раз и добивался?

Подавив рвавшийся из груди гневный рык, Дюн решительно двинулся к выходу из своего временного жилища, готовый порвать всякого, кто посмеет преградить путь. К их счастью, самоубийц не нашлось. Породистый пер откинул полог шатра и замер на пороге, потрясенно вглядываясь в открывшуюся картину.

Бескрайняя равнина покрыта песком. Зданий, дорог и других привычных атрибутов цивилизации нет и в помине. Впрочем, как и всего того, что обычно услаждает привычный к красоте взор высокородных магунов. Деревья, цветы и фонтаны остались лишь в воспоминаниях пера.

Но не унылый пейзаж привлек  внимание аристократа, все-таки за год пребывания в одной из самых отдаленных провинций империи он успел попривыкнуть к здешнему минимализму.

Потрясенный взгляд черных как ночь глаз устремлен был на вереницу мужчин и женщин, покорно чего-то ожидающих. Не менее сотни лиц повернулось в сторону пера Дюна, кто с любопытством, а кто и с восхищением ловил каждое его движение.

— Кто эти люди? — невольно сорвалось с уст высокородного, удивленного неожиданным явлением и совершенно позабывшего о намерении покинуть свою тюрьму.

Ответ последовал незамедлительно, прозвучав настолько близко и неожиданно, что заставил озадаченного вельможу вздрогнуть.

— Эти благородные сины, следуя приказу нашего многомудрого и цельновеликого императора, привезли своих дочерей на свидание к Вашему Магунству.

И ненавистный Канвой склонился перед пером с показным смирением и лицемерно подобострастной улыбкой.

 Одарив императорского соглядатая презрительным взором, пер Дюн снова обратил взгляд на собравшихся.

Действительно, не обманул дядькин прихвостень. Благородные сины обоего пола чего-то ждут. За широкими спинами немолодых богато одетых мужчин робко прячутся тонюсенькие фигурки в легких пестрых нарядах, щедро разукрашенных звенящими монетками и даже колокольчиками, призванными привлечь внимание холостых мужчин.

— Не хочу! — крикнул вдруг резко побледневший пер и стремительно отступил в спасительную утробу шатра.

Он даже поднял руку, чтобы наложить защитные чары на свое убежище, но не успел. Шагнувший следом Канвой, скороговоркой произнес то, что всегда подавляло любой протест высокородных:

— В соответствии с Указом Его Императорского Величества, пер Дюн из рода Великих Магунов не имеет права покинуть данный шатер и обязан принять на своем ложе всех благородных син, изъявивших подобное желание еще… — наглец сделал вид, будто что-то считает на пальцах, — две недели.

Облегченно выдохнув, императорский служащий с победной улыбкой воззрился на благородного узника, парализованного магией слов Величайшего Указа.

Еще несколько минут Канвой имел счастье наблюдать за тем, как меняется выражение красивого лица пера от недовольно-мятежного до страдальчески-покорного, затем удовлетворенно хмыкнул и закончил свою тираду, добавив уже несколько ехидных слов от себя лично:

— Ну, не надо так огорчаться, мой господин! Сейчас вас помоют, умастят ваше многоценное тело ароматическими маслами да возбуждающими мазями, и только после этого потребуют исполнения наложенных на вас императором обязанностей.

К концу этой унизительной для любого магуна речи знатный узник вполне уже мог двигаться и говорить, но благоразумно промолчал, отчасти понимая бесполезность своего протеста, а больше потому, что осознавал заслуженность понесенного наказания.

Скинув на пол простыню, служившую  несколько минут одеянием, вельможа снова растянулся на опостылевшем ложе, хмуро наблюдая за тремя девицами, входящими гуськом в шатер,  скромно потупив взоры.

Эх! Силушка магунская, помоги!

Анхел-рабад, комната Плю

Бух! Трах! Бабах! Дзинь-дзинь!

Плю покрепче закрыла глаза и втянула голову в плечи — это чтобы не так страшно было. Не помогло. Страшно было все равно. Еще и …

Чпок! Хрясь! Чавк-чавк!

Один глаз не сдержал любопытства — открылся. Испугался и снова закрылся. Раз, два, три…

«У-ух! До чего же не хочется смотреть, но на-адо…», — с тоской думала Плю содрогаясь.

Хрымс!

«А может, и не надо». Абстрагироваться от пугающих звуков не получалось.

— Хозяйка! А хозяйка! — Голос Хуча прорвался сквозь звон и грохот бодрым оптимистичным хрипом. 

Глаза Плю открыла весьма решительно. И не закрыла. Зрелище стоило того, чтобы на него посмотрели. Пернатый питомец деловито выбирался из-под обломков дерева и стекла, активно распинывая во все стороны останки мебели и люстры, погибшей в неравной схватке с двумя животными.

 — Вот я  тут подумал, хозяйка. Может, рассмотришь идею с учеными? А то сколько еще мебели пострадает? Да и тапки свои попрячь! Кто знает, куда он ходить в туалет приучен.

Уловив в словах питомца рациональное зерно, Плю медленно обозрела родные пенаты. От непредвиденного падения подпотолочной зверушки погибли светильник и шкаф с игрушками. Но он был ветхий, не жалко, давно надо было от него избавиться, равно как и от его содержимого — кукол и детских забав, — да руки не доходили. А вот за люстру старинную, ценную, могло влететь, причем всем, независимо от степени виновности.

Это ж если каждая помывка будет заканчиваться таким ущербом для экономики комнаты, то скоро спать придется на полу. С тяжелым вздохом Плю наблюдала за действиями своего домашнего любимца, который в этот момент с сосредоточенным видом лез в самую сердцевину кучи обломков.

— Шика-арно! — протяжно взвыл Хуч. Выражение наглой драконьей морды при этом было такое… предвкушающее, что ли.

С удовольствием потоптавшись на стекле и деревяшках, даже попрыгав на них, счастливо одуревший дракончик пинком пустил в полет самую большую доску от почившего не своей смертью шкафчика и извлек на свет нового мохнатобрюхого друга, изрядно потрепанного, но живого. Черные глазки посверкивали из-под  виновато повисшего чубчика, но на острой мордашке раскаяния не наблюдалось.

Покрепче ухватив инкогнитого зверя за шкирку, пернатый дракон встряхнул его так, что на пол просыпался обильный стеклянно-щепочный дождь. Живность перенесла встряску стоически, даже не пискнув. 

«Непростая нам зверушка попалась. Подозрительная, — думала Плю, наблюдая развернувшуюся перед ней сцену. — И откуда она тут взялась, хотелось бы знать».

— Откуда ты взялась, скотинка лапчатая? — озвучил  невысказанный вопрос хозяйки Хуч,  бросив жертву чистоплотности в объятья Плю, затем выплюнул из клюва застрявший во рту клочок шерсти и ковырнул когтем острый зуб.

Зверушка ответила ему затравленным взглядом и жалобным скулежом.

— Кто же ты, незнакомец? — ласкательной интонацией Плю попыталась успокоить перепуганного зверька. — А давай мы тебе имя дадим, а?

Удобно устроившаяся на ее нежных руках зверюшка скулить тут же перестала и подняла на девушку заинтересованный взгляд.

«Ага! Значит, разумная и даже неглупая. Будем общаться», — обрадовалась Плю и ласково обратилась к притихшему зверьку:

— Я сейчас буду называть имена, а ты махни лапкой, если какое-то тебе понравится. Понял?

Неслабый удар в живот заставил ее охнуть. Едва не выронив из рук зверька, девушка не сразу сообразила, откуда прилетел предательский тумак. Потом догадалась: лап-то у найдёныша восемь, какой-то из них и махнул не глядя. Хотя в этом случае скорее лягнул.

— Ах, ты ж, зараза мелкая! Зачем дерешься? Я же просила махнуть лапой, а не пинаться! — Виновник внезапного нападения покаянно заскулил. — Вот ведь горе ты наше восьмилапое!

— И имя ему будет Лапа! — торжественно возвестил Хуч и многозначительно поднял свой потерявший товарный вид запылившийся  хвост.

Плю перевела взгляд на инкогнитую зверушку и с удивлением узрела, что две его передние лапки отчаянно машут, словно флажки, передающие сигнал бедствия.

— Что? Что? Ты хочешь мне что-то сообщить, да? — заволновалась она, ничего не понимая в этой пантомиме.

— Ему имя нравится, глупышка Плю, — насмешливо хмыкнул догадливый Хуч и взлетел на комод.

- Ну, Лапа так Лапа, ‒ легко согласилась Плю и погладила зверька по хохолку.

На ощупь он был мягким и шелковистым, таким же приятным, как и шерстка на брюшке животного. Не удержавшись, девушка коснулась свисающих с ее руки лапок.

«Это как же оно бегает на них? — Крошечные ножки были настолько нежными, что сердце девушки испуганно сжалось. — Тут и косточек почти нет, одни хрящики и мех. Ах, моя ты прелесть!»

— Нет, Лапа слишком грубое имя для такой миляги. Буду звать тебя Лапуля или Лапкин, — поделилась она своими мыслями с животным и погладила по шелковистой головке. До чего же приятно!

Через четверть часа бережно вымытый в тазике с теплой водой и шампунем зверек мирно посапывал, завернутый в пушистое полотенце.

— Настрадалось, бедное, пусть поспит, — шепнула Плю дракону и положила притихшего страдальца на кровать.

— Ну, конечно! — язвительно закаркал Хучик, демонстративно направляясь к двери и всем своим видом выражая обиду и негодование. — Мне все перья повыдергала, а на него целый флакон дорогущего шампуня «Мечта шевелюры» извела! Нет в мире справедливости!

— Конечно, нет. А ты сомневался, что ли? — охотно согласилась Плю, отправляясь за веником и совком. 

Решила сама все прибрать, пока родители не увидели, а потом попросить повесить новый светильник управляющего. Он добрый, и сам не откажет, и отцу не настучит. Ведь если син Анхел этот разгром увидит, то запретит оставлять у себя нового подопечного, а Плю с ним расставаться уже не хотелось.

Анхел-рабад, столовая, час спустя

            Возбуждающе пахло пирогами и жареной маниокой — нежной, мясистой, с красивой золотистой корочкой. Насыщенный аромат любимых с детства блюд щекотал ноздри и будил в душе что-то такое, о наличие чего в своем организме Плю вспоминала только во время обеда.

            За широким изобильным столом собралось все семейство Анхелов. Небольшое, но прожорливое. Вернее, сам син Анхел и его супруга ели немного, но юный энергичный организм Плю требовал огромного количества калорий. Мясо и рыба, пироги и капуста споро и радостно исчезали в  нежно-розовом ротике, заставляя родительские сердца биться быстрее: отцово — от сознания того, что он неспособен ни в чем отказывать единственному дитятку, материнское — от тоски по своей стройной фигуре.

            Да, сина Крутелла Анхел пребывала в печали от аппетита малышки Плю, и с тревогой провожала взглядом каждый кусочек, съедаемый чадом.  Дело в том, что матери с дочерьми всегда были связаны неразрывной магической зависимостью. Все излишества, поглощенные девушкой, беспощадно и неотвратимо откладывались на бедрах и животе ее матери, превращая фигуру родительницы в шар.

            Откуда взялось это явление, толком никто объяснить не мог, настолько оно было древним. Но все женщины в империи предпочитали рожать сыновей (их родственная связь на фигуре не отражалась), а те, кому довелось стать матерями девочек, заботились о том, чтобы дочери не переедали.

            Сина Крутелла за питанием Плю тоже следила, особенно после того, как пришлось расширять дверь в их с мужем спальню и укреплять супружескую кровать. Тогда любящий супруг, добродушно посмеиваясь, стал называть женушку ласково «моя веская Кря», а сама она теперь жаждала замужества дочери с не меньшей силой, нежели Анхел Триста Одиннадцатый, и намного большей, чем их дочь. Ведь только замужество Плю и рождение ею собственной дочери могло прервать древнюю магию и  освободить  сину Крутеллу от тяжелой зависимости. Очень тяжелой. В прямом смысле слова.

            Итак, семейство обедало.

            Отец и дочь отдавали должное стараниям повара, которому особенно удавались пышные сладкие плюшки и восхитительно-соблазнительные шоколадные торты. Один из кулинарных шедевров сейчас с нетерпением дожидался своего триумфа на десертном столике.

            Мать зорко следила за дочерью, незаметно отодвигая от нее блюда с особо жирными и сладкими кусочками. Домашний любимец Хуч восседал на своем обычном месте — на спинке стула Плю, не сводя любовно-алчущего взгляда с блюда жареных бананов, за которые  готов был отдать все свои перья и хвост, а может быть, даже и самолично выдернуть один из драконьих зубов.

 В тот момент, когда Плю потянулась к густому сливочному соусу, чтобы полить им любимую маниоку, ее мать с отточенной годами ловкостью переставила соусник на другой конец стола.

 Плю скорбно посмотрела вслед ускользающего от нее желанного лакомства, горестно вздохнула и только открыла рот, чтобы выразить свое возмущение, как …

            Вспышка!

            Взрыв яростного  алого света озарил столовую, ослепив на мгновение всех присутствующих и возвестив о прибытии не званых, но значимых гостей. На создание порталов были способны немногие, точнее, только магуны и их доверенные лица.

Едва магическое свечение начало угасать, оказалось, что гость хоть и незваный, зато один. И весьма примечательный.

            Смуглолицый мужчина, судя по цвету кожи и глаз, безусловно имеющий отношение к магунской династии, стоял в центре угасающего портала и прожигал цепким взглядом растерявшееся семейство. В выразительных карих глазах явно читалось: «Ага! Попались! А что это вы тут делаете?»

            И каждый член семейства Анхел почувствовал себя в чем-то виноватым и застуканным за крайне неблаговидным занятием. Плю резко оттолкнула от себя блюдо с жареной маниокой, сделав вид, что совершенно с ней незнакома и никогда в жизни не пробовала эту калорийную гадость.

            Сина Крутелла, наоборот, быстро вернула на место украденный у дочери соусник, а Хучик замер, изобразив из себя маленькое безобидное и очень привлекательное дополнение к интерьеру столовой. Син Анхел же лихорадочно перебирал в памяти все свои провинности перед властью и быстро подсчитывал, сколько ему светит за недоплаченные казне налоги.

В общем, если неожиданный гость хотел напугать своим появлением хозяев Анхел-рабада, то мог поздравить себя с полным успехом. Однако вновь прибывший лишь одарил  перепуганное семейство лукавой  улыбкой и отвесил легкий поклон, уважив тем самым представителей знатного рода и не уронив положения императорского служащего.

         Впрочем, син Анхел тоже был человеком неробкого десятка, посему оправился от неожиданности скоро, успев отметить  и учтивый поклон гостя, и его достоинство. Вежливо улыбнувшись, он ответил, меж тем, довольно небрежным кивком и вопросом:

 — Что привело в наши края доверенного слугу императора?

         — Достойнейший син Анхел Триста Одиннадцатый, от имени нашего любомудрого и бесконечно абсолютизируемого  императора прошу подарить мне несколько минут вашего драгоценного времени для конфиденциального и жизнезначимого разговора, — утомительно витиевато высказался черноокий гость и вновь поклонился.

         Делать столь щедрые подарки незнакомцу, достойнейшему сину Анхелу совершенно не хотелось, но посланцам бесконечно абсолютизируемого императора не отказывают. Во избежание, так сказать.

 Потому триста одиннадцатый хозяин Анхел-рабада поднялся, изобразив лицом и телом радостное нетерпение от предстоящего  жизнезначимого разговора с посланцем любомудрого императора, и направился в свой кабинет, жестом пригласив все еще безымянного гостя присоединиться.

           Личные покои сина Анхела отличались простотой обстановки, чтобы не сказать минимализмом. В рабочем кабинете, кроме массивного стола, имелось всего несколько книжных шкафов да пара старинных удобных кресел. Единственным украшением любимой комнаты владельца рабада, в которой он проводил почти все свое время, служили портреты самых отличившихся в истории предков и упомянутый ранее Родовой корень.

         Гость без одобрения оглядел далекую от роскоши обстановку и направился к портрету самого прославленного представителя знатного рода.

 — А красивые у вас предки, — как-то особо многозначительно произнес, глядя на Анхела Храброногого, и, сверкнув насмешливой улыбкой в сторону нынешнего Анхела, добавил: —  Были.

 Заметив грустную тучку, набежавшую на лоб хозяина дома, гость поспешно и с легким оттенком утешения сказал:

         — Ну, не только у вас. Собственно, поэтому я и прибыл.

 После столь интригующих слов посланец довольно бесцеремонно уселся в одно из кресел и, не дав растерявшемуся хозяину открыть рта, продолжил:

         — Итак, зовут меня Канвой Прихваст, и послан я к вам с миссией!

 »А то я не понял!». — мысленно прокомментировал это заявление син Анхел, занимая кресло напротив гостя, но вслух высказываться не стал.   Судя по поведению императорского прихвостня, его миссия действительно могла оказаться важной.

            — Вы, конечно, знаете, что у нашего великого императора Крематора Огнедышащего было несколько сыновей, — говорил меж тем Канвой, явно наслаждаясь своей ролью  посланца судьбы. — От старшего пошла династия магунов, к которой принадлежит и наш нынешний достопочитаемый император. От младшего — род синов, к которому относится ваша милость и многие другие знатные семьи империи.

            «Плодовитый был принц, ‒ мысленно согласился с гостем Анхел, бросив не лишенный гордости взгляд на Родовой корень, — ни одной особи женского пола не пропускал. Полмира заселил за отпущенное Небесными Покровителями время».  

 Подтверждая свою осведомленность, он кивнул Канвою и, несколько недоумевая о причине такого подробного пересказа всем известных исторических фактов, не удержался от вопроса:

 — Зачем вы мне это сообщаете?

         Гость сделал вид, что не слышал реплики нетерпеливого хозяина и медленно, с чувством продолжил:

         — По какой-то невыясненной причине с потомками храброногого принца уже несколько поколений происходит прискорбнейшая метаморфоза. Они потеряли все магунские способности, присущие их предку, и… — посол императорской воли взял многозначительную паузу, — его первородную красу.

            Анхел Триста Одиннадцатый недовольно поджал губы — он не терпел намеков на его далекую от идеала внешность и скудость родовых способностей, а вспомнив свою дочь, и вовсе вздохнул. Чистую правду говорил слуга императора. И хочется поспорить, да аргументов ноль. Молодому поколению синов очень далеко до своих великих пращуров.

 — И поэтому наш прещедрейший и предобрейший император решил сделать подарок любимым вассалам, — торжественно произнес Канвой, поднимаясь в полный рост. — Он вернет в семьи синов былую красу и магунскую силу!

         Син Анхел так удивился, что даже позабыл о своем аристократическом происхождении. Издав странный звук, очень похожий на простонародное «ик», владелец рабада глухо выдавил:

 — Как это? — И замер в ожидании разъяснений.

 — Всем девушкам благородного происхождения, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется возможность улучшить свой род рождением младенца с геном первородной красы.

 — Что?! — Непонятливый син подался вперед, вперив жадный взор в Канвоя и позабыв закрыть рот. Мысли в голове Анхела заметались, словно растревоженный рой пчел.

            — Император предоставил для этих целей своего любимого племянника, лучшего пера империи из рода Великих Магунов, — охотно пояснил Канвой, наслаждаясь реакцией высокородного.

            — Но… это… это… — Потрясенный Анхел так и не смог выразить мысль.

            — Это самый щедрый дар повелителя своим подданным, — провозгласил Канвой и горделиво приосанился, словно это он делал подарок с императорского плеча или, по меньшей мере, был его инициатором.

 — О! — неверяще протянул син Анхел и обессиленно рухнул в кресло, из которого выскочил при неожиданном сообщении. — О! — повторил он, удобнее устраивая свое тщедушное тело в кресле, и потом задумчиво, с заметным восторгом и блаженной улыбкой: — О!

 Перспективы открывались настолько радужные, что поверить в них сразу было очень трудно. Такую удачу даже воспаленное воображение представить не могло, а у сина Анхела оно было самое обычное, синское.

            Род Великих Магунов ведь недаром правил империей. Их силе и возможностям остальные семьи мало что могли противопоставить. Ген первородной красы, кроме собственно исключительной внешности, наделял своих обладателей способностями творить чудеса: перемещаться по всей планете без транспорта, превращать предметы в то, что им было угодно, создавать идеальную защиту и многое другое, недоступное синам.

            А еще! Еще они славились силой своего семени. Ребенок зачинался с единственного слияния. Правда, случаи разбазаривания сверхценного магунского гена были крайне редки — его носители ревностно хранили главное достояние рода и тратили сокровище только на представительниц своего семейства. К тому же встретить живого магуна далеко от столицы было практически невозможно.

            И вдруг!

            Это был поистине императорский подарок, и упустить такой шанс мудрый Анхел не мог.

 — Куда вести дочь? — только и спросил он, затаив дыхание от открывающихся ему перспектив.

            Внук! Желанный Триста Двенадцатый!

            Наследник рода Анхел — ведь раз о браке речи не шло, ребенок, наделенный геном первородной красоты и магунскими способностями великой династии, заведомо оставался в семье своей матери.

            Триста Одиннадцатый бросил восторженный взгляд в сторону Родового корня и умилился — вон то славное местечко, сразу за его собственным именем, замечательно подходит для  Триста Двенадцатого потомка Быстроногого.

 О, какой восторг! Какое везение!

 Но что же молчит замечательный и восхитительный син добровестник?

            А Канвой с иронией наблюдал за сменой выражения лица хозяина дома. Посланцу уже более тысячи раз довелось видеть подобные метаморфозы в настроении родителей благородных девиц: испуг от неожиданного визита императорского посланца превращался в щенячью радость от невиданной щедрости властей.

 Понимающе улыбнувшись ошалевшему от счастья сину, Канвой не спеша молвил:

            — Понимаю, понимаю… Вам надо обсудить известие с женой, дочкой. Торопить не буду, подумайте и решите, а через два дня я вернусь за вашим ответом.

            — Но… — начал было Триста Одиннадцатый. Вопреки своему обычному тяжкодумству решение он принял молниеносно.

            Однако посланец прервал его  рассудительным:

            — Вопрос сложный, девушка должна сама захотеть, все-таки это событие повлияет на всю ее жизнь. К тому же есть еще один момент, о котором вы должны знать.

            Посланник императора выразительно замолчал, а син Анхел снова настороженно замер, готовясь услышать нечто потрясающее.

            — У семени великих магунов есть побочное действие.

          — Кто бы мог подумать, что уговорить семнадцатилетнюю девушку заняться сексом с незнакомым мужчиной, такая проблема! — размышлял вслух син Анхел, печально вздыхая. 

           Разговор с дочерью оставил неприятный осадок и сильное разочарование у сина родителя.

          — Что, трудно ей, что ли? — обратился он к портрету своего могущественного предка, с которым любил побеседовать тихими семейными вечерами. — Чай, не убудет у нее ничего, наоборот, прибудет! Еще и опыт ценный получит. Когда ей еще представится шанс с таким великим жеребцом пообщаться? Да никогда!

          Храброногий предок ему не ответил — не мог, поскольку портреты в этом мире не разговаривают. Но у поделившегося своими трудностями  потомка осталось приятное чувство понятости. Славный принц участливо взирал на триста одиннадцатого отпрыска и словно говорил укоряющим взглядом: «Что за молодежь пошла!»

          И действительно. Приветливая и обычно послушная родительской воле девочка наотрез отказалась рожать ребенка от Великого Магуна, даже встречаться с ним не захотела.

            Бессовестная!

            И дела ей нет до родительских надежд. А вот супруга радостно поддержала своего благоверного. Когда через некоторое время после отбытия Канвоя семейство Анхел продолжило прерванный обед,  высокородный син поделился известием о неожиданном предложении Повелителя и своими детопроизводственными планами.

            Обычно сдержанная в проявлении эмоций, Крутелла не сумела скрыть удивленно-радостного всхлипа и, несмотря на то, что слыла женщиной морально устойчивой  и добрачные отношения других сильно не одобряла, принялась помогать мужу в соблазнении их дочери.

            — Доченька, — воззвала счастливая мать к чувствам любящего дитяти. — Соглашайся! Порадуй батюшку с матушкой, не ерепенься, крошечка моя добросердечная.

            Видимо, прав был домашний любимец Хуч — доброты у его хозяйки было немного, родительские мольбы ее не тронули.

           — Нет! — твердо заявила Плю и, как ни в чем не бывало, принялась за долгожданный десерт. Зря он, что ли, завлекал ее с самого начала обеда? Шоколадный тортик на ее тарелке прельщал девушку значительно больше секса с далеким и незнакомым мужчиной.

            И чего родители придумали? Плю и без Великих Магунов хорошо живется.

            Кстати, ранее упомянутый Хуч сидел тут же и наблюдал за этой сценой с восторженно-предвкушающей мордой — его хозяйку ждало много часов язвительных подколок и глумливых насмешек.

 Видя неудачу супруги, син Анхел решил зайти с другой стороны и обратиться к разуму дочери, о котором он был довольно высокого мнения:

            — Плю, послушай! Такая удача дважды не стучится. О сыне-магуне можно только мечтать…

            — О дочери, — вставила сина Крутелла поспешно,  но супруг сделал вид, что не услышал свою вторую половину.

            — Твой сын станет не только продолжателем рода, но и получит способности, которых не имеет никто в наших краях. Он будет ма-гу-ном! — с придыханием произнес син, снова уносясь фантазией в светлое будущее.

            И этот аргумент не подействовал на прожорливую кроху. Увлеченная вторым куском торта, который она в данный момент поспешно уничтожала, Плю вряд ли вообще расслышала отцову тираду. Ей надо было сполна использовать рассеянность матери — сина Крутелла в этот момент представляла, какие платья она пошьет после похудения, и за дочкой не следила.

 — А что за побочное действие у магунского семени, хозяин? — вдруг влез в разговор Хучик, независимо почесывая когтем свой пестрый живот и косясь на сина Анхела лукавым зеленым глазом.

            Ну да, подслушивал пернатый. А что такого? Какие могут быть тайны от домашних любимцев?

            Син Анхел намек понял. Внимательно посмотрел на дракона и снова обратился к дочери:

          — А о главном-то я не сказал! Ты ведь не только порадуешь папу с мамой, родив ребенка с магунскими способностями, ты и себе пользу принесешь. Семя магунов наделено волшебной силой, — таинственно понизил голос отец, — оно превращает любую дурнушку в красавицу и наделяет ее такими же способностями, какие имеет ее ребенок.

            Довольный Анхел с победной улыбкой воззрился на непокорную дочь, ожидая бурного восторга от открывающихся перед нею перспектив, и нисколько не предполагал услышать:

 — А кто здесь дурнушка-то? — удивилась Плю и наконец оторвалась от ополовиненного торта.

            Некрасивой она себя вовсе не считала и комплексами от отсутствия стремящихся в бесконечность ног не страдала. Да и чего переживать, когда девяносто процентов сверстниц ничуть не краше?

            Ну, крошечная. Ну, тощенькая. Ну, бледненькая с синеватым отливом. Подумаешь! А что реснички с бровками совершенно белые, так это даже хорошо — с желто-зелеными глазками пребывают в абсолютной гармонии, да и подкрашивать их одно удовольствие. Какой цвет нравится — тем и рисуй, хочешь — под платье, а хочешь — под обувь. Сегодня, например, накрасила  розовым, в тон бусикам.

            Да и кто сейчас высокий и черный, кроме магунов и повымерших портретных предков? Вот именно! Никто. 

            А если вы такой же, как все, значит — не урод. Так ведь?

                                                                                                       ***

            — Не понимаю, зачем мне ехать к этому самому перу Дюну? — плакалась крошка Плю Хучику после сытного обеда и двухчасового выноса мозга желающими только добра родителями. — Ну, не понимаю! Мне же всего семнадцать исполнилось в прошлом месяце. Вся жизнь впереди! И ребенка я родить успею, и замуж… Ну вот скажи, на кой мне магунские способности?

            Плю вошла в свою комнату и раздраженно хлопнула дверью.

            Сидевший на хрупком хозяйском плечике питомец всю дорогу от самой столовой стоически слушал стенания, но поддерживать не спешил. Едва дверь за ними была закрыта, дракон предусмотрительно перелетел на стоявший в самом дальнем углу шкаф.

          — Какая же ты эго-ист-ка, Плюшка, — пророкотал он оттуда, кося на девушку возмущенным глазом. — Все о себе да о себе! А обо мне ты подумала?

           — Ты-то тут при чем? — Плю озадаченно воззрилась на хмурого питомца.

           — Не я, а мы! — заявил тот, указывая крылом на сопящего в кровати Лапкина. — Я не только о себе беспокоюсь.

           Видя, что понимания в лице хозяйки не появилось, он продолжил развивать свою мысль:

          — Великие Магуны ведь действительно ма-гу-ны! Они все могут. Им ничего не стоит сделать из нас с Лапкиным писаных красавцев.

           — Не вижу никакого изъяна в твоей внешности, — искренне заявила Плю. — Дракон как дракон.

          — Это я-то дракон? Плю, где ты видела драконов с перьями и хвостом, переливающимися всеми цветами радуги? — возмутился Хучик. — Видишь этот хвост и этот красный гребень? Разуй глаза, подруга, я петух!

            — А как же твой клюв с зубами и острые когти? — не сдавалась хозяйка самокритичного дракона. — У петухов таких просто не бывает!

            Но Хуч тоже был крепким орешком. Раз уж он решился раз в жизни на откровенность, плоды ее нужно было собрать непременно.

          — Только и осталось у меня от драконов, что зубы и когти. Больше ничего! А я хочу быть как мои предки: ужасным, но симпатичным. Сейчас же я просто урод какой-то!

            — Ты не урод, — решительно возразила Плю, обиженная за друга.

           — Урод! — в голосе Хучика зазвенело чисто драконье упрямство.

           — Ты не петух, ‒ Плю постаралась, чтобы слова звучали твердо, без тени сомнения.

           — Петух! — каркнуло чудо в перьях.

            — Да, ты не дракон, — неожиданно согласилась Плю. Хотела что-то еще добавить, но тут:

           — Что?! — от рева взбешенного Хуча дрогнули стены, а стекла в окнах жалобно зазвенели. — Я дракон! Великий и ужасный!

            Перья на мелкой тушке Хуча встопорщились, как у разъяренного воробья, а красный гребень, похожий на петушиный, воинственно дрогнул. Метнув на ошеломленную такой резкой сменой мнения хозяйку разгневанный взгляд, вредная рептилия забегала по комнате.

          — Так ты все-таки дракон, да? — удивилась Плю, отчего ее розовые бровки над округлившимися желтовато-зелеными глазами взлетели до самых волос, безусловно белых. — А я думала…

         — Да! — Вопль драконьей души звучал убедительно, но девушку не впечатлил.

        — Точно-преточно?

            — Хва-атит издеваться! — Хуч резко прервал очередной виток забега и, остановившись перед сидевшей на кровати девушкой, топнул когтистой лапой. — Я дракон Хуч, и намеки на мое сходство с петухами считаю оскорбительными интси… инсу… тьфу ты, мать магунская! Инсинуациями! 

            Выговоренное, наконец, трудное слово вызвало приступ горделивого пыженья, сопровождаемого радостным пощелкиванием клюва и распушением отнюдь не драконьего хвоста.

           — Ага! Значит, ты не урод, а вполне себе нормальная особь драконьего племени? — осторожно спросила Плю, с интересом разглядывая яркое оперение нестандартного дракона.

            Хуч гордо приосанился и не сказал, а прямо-таки изрек, хвастливо выпятив покрытую разноцветными перьями грудь:

            — Я Хуч! Самый шика-арный  дракон в Маг-Сине! — Поскреб лапой  свой круглый живот и несколько смущенно добавил тихим голосом, уткнув взгляд лишенных совести глаз в пол: — Эх, да что уж там? Пожалуй, даже во всем мире.

            Скромно опущенные долу глаза никого в этой комнате не обманули — драконья скромность явление фантастическое. Но поскольку своей цели Плю добилась — приступ самокритики питомца был с блеском пресечен и даже переведен в выгодную ей плоскость, — поспешила закрепить свою маленькую победу:

         — Ну, слава магунской матери! Значит, мы остаемся дома и ни за какой красотой ни к каким озабоченным магунам не едем, — скороговоркой произнесла она и, чтобы спрятать победную улыбку, наклонилась к испуганному и ничего не понимающему Лапкину.

            Проснувшийся  от шума бедный малыш уже несколько минут безуспешно пытался выбраться из-под одеял, в которые его завернули. Черные глазки ошарашенно следили то за хозяйкой, то за Хучиком, и взгляд выражал полную растерянность.

            — Как это не едем? — тут же встрепенулся дракончик и, вскинув на Плю испуганный взгляд,  плюхнулся на пол. — Почему это не едем?

            Хозяйка развела руками и, изобразив недоумевающую наивность, спокойно ответила:

            — Так поскольку ты не урод, зачем нам ехать?

           Прозвучало это вполне логично. Только если Хуч забрал что-то в свою украшенную гребнем голову, выбить это было совсем непросто.

            Зная питомца как облупленного, Плю на легкую победу и не рассчитывала, но беспардонного хамства все же не ожидала.

            — Нет, я-то не урод, — заявил пригретый на ее миниатюрной груди нахал и, небрежно махнув в сторону хозяйки крылом, добавил: — Это ты урод!

            — Что?! — Теперь была очередь Плю сотрясать криком стены и окна. — Да я самая красивая девушка! — Она бросила быстрый взгляд на насмешливо кривящуюся морду драконообразного и уверенно добавила: — Ну, в этой комнате  — точно.

            — Ха-ха! Краса-а-авица ты наша! — закаркал бестактный дракон и хотел прибавить еще что-то обидное, но…

            — Уууу, — жалобно взвыл третий участник сцены, совершенно забытый всеми в пылу праведного возмущения.

            Лапкин выл в небеса, запрокинув узкую мордочку, и выражение ее было настолько несчастным, что препирательства о внешности отошли на второй план. Переглянувшись, Плю с Хучем одновременно бросились к зверушке, чье происхождение и порода до сих пор оставались не выясненными. Бережно извлеченный и прижатый к груди зверек вскоре затих, но потерянного взора от лица Плю не отвел.

            Игнорировать этот взгляд девушка не смогла. Тяжко вздохнув, она обратилась к Хучу:

            — Ты правда думаешь, что этот самый магун превратит нашего Лапкина во что-нибудь более… гм… привычное?

                                                                                                      ***

             Анхел-рабад несколько дней спустя

            В счастливых глазах сины Крутеллы отражался огромный гардероб, доверху набитый нарядами строгих расцветок и пончообразных фасонов.

 Скоро, очень скоро она отнесет их в благотворительную организацию «Матери без границ», где уже много лет состоит почетным дарителем.

 »Прощайте, унылые строгие одеяния! Прощайте, скучные собрания с обменом диет и методов борьбы с аппетитом дочерей! — восторженно думала Крутелла, низвергая с вешалок ненавистные балахоны и испытывая от этого действа почти садистское удовольствие. — Вот вам, вот! Страдайте так же, как я страдала все эти семнадцать лет!»

            Внушительная куча дорогих однообразных вещей, безжалостно попранных и презретых, а также стопка модных журналов, ожидающая ее внимания на столике, были чудесным дополнением к предстоящему избавлению от  ненавистного жира, скрывающего от мира ее легкую, изящную и юную фигурку.

            О, счастливый день!

            Воистину Императрица Небесная благословила ее дочь. Непонятно, правда, за что ей выпало такое счастье — провести ночь с Магуном, о выносливости и виртуозности которого ходят легенды. Ведь девчонка все равно не оценит выпавшую на ее долю удачу — слишком юна и неискушенна в постельных делах, а к тому же непослушна и своенравна. Сначала никак не хотела выполнять родительскую волю, но все же образумилась и теперь весь Анхел-рабад с превеликой радостью и суетой готовится к важнейшему событию в правящем семействе. Конечно, за несколько дней затруднительно все успеть, но возможно.

            Срочно вызванная в дом личная портниха уже трудится над одеянием будущей матери. Ответственность на мастерице лежит колоссальная, поскольку наряд девушки должен быть не только красивым и статусным, но и возбуждающим мужское желание, а совместить все это три в одном на хрупкой полудетской фигурке Плю — задача поистине титаническая и весьма дорогостоящая. Но все родительские хлопоты и траты окупятся с лихвой.

            Внучка с магунской кровью! Настоящая магуница!

            Это же все, абсолютно все подруги и родственницы от зависти сгрызут свои бесцветные косы и… и подавятся. Представив эту занятную сцену (а воображением благородная мать семейства обделена не была), сина Крутелла залилась веселым торжествующим смехом. Расшалившаяся фантазия тут же унесла ее в далекое прекрасное будущее, рождая радостнейшие видения.

            Вот ее внучка-магуница выросла и превратилась в самую красивую девушку в их провинции, а может быть, даже (а кого, собственно, стесняться в своих фантазиях?) и во всей империи!

            Ох! У сины Крутеллы дыхание перехватило от головокружительного зрелища, представшего перед ее мысленным взором.

            Прекрасная темнокожая жгуче-брюнетистая сина входит…

            Нет, даже не так!  Прекрасная темнокожая жгуче-брюнетистая сина царственно вплывает в роскошные, выстланные бесценными фарсискими коврами апартаменты владыки империи.  Вот она идет. А все встречные мужчины падают (кто на колени, а кто и вовсе в глубокий обморок) от избытка неземной красоты.

            А Крутелла-младшая (конечно, именно так называют прекрасную магуницу) даже не замечает поклонения, потому что в храме Императрицы Небесной ждет ее будущий муж — сам император!

 — О-ох! — выдохнула сина Анхел, погрузившаяся в мечты настолько, что даже не заметила, когда заменила свою прекрасную внучку и шагала к венцу с царственной особой сама.

            Пока сина Крутелла уносилась в беспредельные выси тщеславия, ее супруг был погружен в созерцание Родового корня.

            Лаская взглядом облюбованное местечко на ветвистом корневище, син Анхел выбирал цвет будущей надписи.

            — Золотом или серебром? Золотом или серебром? — бормотал себе под нос озабоченный важным вопросом син. — Потомок двух великих родов достоин самой яркой и роскошной надписи!

 Великий Магун в роду Храброногих! Что может быть прекраснее?

            — Лучшая школа, Магунская академия в столице, головокружительная карьера и высшие звания империи. О! Небесные покровители, спасибо! — Эмоции выплеснулись в восторженном крике сина Анхела, до сих пор не верящего в свалившееся  счастье. — Брильянты! Только брильянты могут быть удостоены права начертать имя моего внука. Позвать сюда ювелира!

                                                                                                 ***

            В комнате Плю в это время атмосфера также была предвкушающей. На небольшой девичьей кровати расположились уже знакомые нам действующие лица. Лапкин и Хуч сосредоточенно пялились в раскрытый перед ними толстенный фолиант, со страниц которого на них злобно глядел огромный клыкастый зверь с недобрыми красными глазищами, толстой белой шкурой и кровожадным оскалом.

             — Дра-кон бе-лый, — слегка заикаясь, прочитал Хучик подпись под картинкой опасного хищника и, немного подумав, с сожалением заметил: — Слишком маркий. Не подойдет.

            Подцепив острым когтем страницу, поспешно перевернул ее. Сидящий рядом Лапкин облегченно выдохнул: он бы не пережил такого товарища для игр.

            Вот уже несколько часов друзья изучали историю и даже анатомию всех существующих в Маг-Сине видов драконов, выбирая наилучший вариант будущей внешности Хучика.

          — А что? Мало ли какая извращенная фантазия окажется у заезжего магуна, — поделился своими опасениями Хуч с сочувствующими ему Плю и Лапкиным. — Знаем мы этих столичных шутников! Такое сотворит, что потом будет стыдно на глаза порядочным драконам показаться. А мы ему сами образец предъявим, чтоб не допустить творческого беспредела.

            Раздобыв энциклопедию местной фауны, питомцы с увлечением погрузились в ее изучение с полного одобрения хозяйки. Плю в этих изысканиях не участвовала. Почти смирившаяся со своей участью девушка занялась более важным делом — подготовкой к исторической встрече.  

        — Дракон золотой, — прочитал Хучик подпись под следующей иллюстрацией и восхищенно прищелкнул клювом. — Ха-арош! Просто красавец. Но… — Тяжкий вздох вырвался из груди  погрустневшего от внезапной мысли дракоши. — Слишком шика-арно. Охрану нанимать придется. На такую шкуру мно-ого желающих наложить когти. Недаром золотые драконы занесены в раздел редких животных.

            Лапкин печально кивнул хохолком, соглашаясь: богатые тоже плачут… от страха за свою золотую шкуру.

            — Дракон голубой, франтоватый, — читал меж тем Хуч следующую надпись. С картинки ему белоклыко улыбался красавец с раздвоенным хвостом и ласковым взглядом. — М-м… не поймут!

            Без сожалений перевернув страничку с голубым драконом, Хучик тут же озадаченно моргнул.

            — Зеленый камышовый? И где же он?

            В сплошной зелени леса поиски камышового дракона были делом безнадежным. Недоумевающий Лапкин приглушенно пискнул, поддерживая вопрос.

 — Ну его! — отмахнулся от непосильной задачи Хуч, решительно переходя на другую страничку. Болтливый компанейский дракончик прятаться от общества категорически отказывался.

            — Дракон пупырчатый, жабообразный. Фу, какая га-адость! — Брезгливо скривив морды, друзья отвели взгляды от отвратительного зрелища.

 — О! — восхитился вдруг Хуч и радостно пихнул Лапкина в лысый бок, привлекая внимание к следующему экземпляру драконьего племени.

            — Да, да! Это я! Хочу, хочу, хочу! — радостно подпрыгнув и взмахнув пестрыми крыльями, завопил Хуч и с призывным криком «Плю-у-у-у-у!» ринулся из комнаты на поиски хозяйки.