Дьявол, я пришла договориться!

   ‒ Ляль, ты жрешь как не в себя. 

Что может быть ласковее объективного и полного любви замечания в исполнении лучшей подруги?

Поднимаю голову от планшета, посылаю сидящей напротив девушке быструю улыбку и снова утыкаюсь в текст документа на светящемся экране. Вилка в руке продолжает энергично раздирать кабачковый драник на куски.

‒ Ку-ку? Алле? ‒ Ириша откладывает в сторону стакан с овощным смузи, наклоняется вперед и начинает махать рукой перед моим лицом. ‒ Учти, мне можно заливать про «абонент вне зоны доступа» только в том случае, если названный абонент свалил из этой вселенной с концами. Типа у него политическое убежище на Лямбде три четверти и культурный обмен по программе защиты свидетелей на планетарном кольце Зю. У нас с тобой именно такой случай, а, Милаш? 

‒ А? ‒ Пытаюсь дочитать строчку, заглядывая в проем между указательным и средним пальцами Ирины.

‒ Обрати же на меня, наконец, свое драгоценное внимание, несчастная ты драцена! 

‒ Драцена? ‒ Вскидываю от изумления голову. ‒ Это которая с такими длинными листьями? Пышная? Хочешь сказать, что у меня с прической беда? Я снова хожу нечесаная?

‒ Нет. ‒ Ирина хмурится и с хлюпаньем пробует смузи. ‒ Хочу сказать, что зона твоего эмоционального охвата равняется бубликовой дырке. Ты как бездушное растение. Короче, с флорой тебя сравнить пытаюсь. А на ум только эта несчастная драцена и пришла. Хотя тебя, наверное, лучше с дубом стоит сравнивать.

‒ Пожалуй, это будет не слишком объективное сравнение, ‒ замечаю я, захватывая с тарелки целую горку картофеля с сыром. ‒ С дубом обычно сравнивают недалеких личностей. А меня преподы в универе хвалят, да и оценки отличные. А Григорий говорит, что я сообрази…

‒ Еще секунда умняшничества, и мой кулак пойдет на сближение с какой-нибудь твоей не особо нужной частью тела, ‒ предупреждает Ириша, подтверждая серьезность намерений шумным вдыханием воздуха и эффектным раздуванием ноздрей. 

‒ Мне все мои части тела дороги, ‒ робко откликаюсь я. ‒ Особое производство, так сказать. Ограниченный выпуск. 

В ответ Ирина лишь смешливо фыркает. 

Сердится моя подружка небезосновательно. Не могу ее за это винить. Сама же часто обделяю ее вниманием.  

А угрозу членовредительством игнорировать не стоит. Ириша, понятное дело, кулаком не зарядит, а вот щелкнуть мне разок по выпуклому лбу вполне способна. Она хотя и миниатюрная, с миловидным личиком, а волосы ‒ целая копна черной густой роскоши, но на самом деле ‒ настоящая девушка с сюрпризом. Под слоистой блузкой скрывается мускулистость, а от обычного подзатыльника ее авторства можно с комфортом воспарить до луны. Днем Иришка ‒ тренер по йоге, а по вечерам снимает стресс от работы, тягая железо в спортзале. 

‒ Хорошо, Экземпляр Ограниченного Выпуска, ‒ Ирина откидывается на спинку дивана и угрюмо смотрит на меня, ‒ мы с тобой сегодня пообщаемся нормально, или так и будешь в свой компьютер пялиться? И так в последнее время редко видимся. А ты и сейчас от работы отлипнуть не можешь.    

‒ Прости, Ириш. ‒ Пихаю в себя огромный кусок тефтельки и стреляю глазками в сторону уже покалеченного драника. ‒ Еще полминутки. Скину файлы Григорию на мыло, и я твоя с потрохами. 

‒ Вот потроха свои себе оставь, ‒ усмехается Иришка, но смиренно ждет, пока мое внимание полностью переключится на нее. 

Быстро расправляюсь с остатками скомканного драника и поспешно формулирую сообщение для моего временного работодателя. Дожидаюсь подтверждения отправки и только потом слегка расслабляюсь. 

‒ Ну, теперь можно и покушать! ‒ благодушно объявляю я, отодвигая от себя уже пустые тарелки, и завладеваю меню.

Ириша давится смузи и вылупляется на меня.

‒ Еще жратва? ‒ Она трет испачканные овощной смесью губы. ‒ Ляль, ты уже схомячила два драника, две тефтелины и полную порцию картофеля с сыром. 

‒ Это был аперитив? ‒ предполагаю я, шелестя красочными страницами меню. 

‒ Ничего себе подготовка! ‒ не удерживается от восклицания Ирина. ‒ Ну-ка признавайся, где эти твои таинственные внутренние резервы, куда скатывается вся жратвенька? Ты же ее в бомбических количествах заглатываешь! 

‒ Да не, не в бомбических, ‒ отнекиваюсь я, с любопытством рассматривая изображенную на картинке гору фаршированных перцев. 

‒ Ляль, ты схаваешь планету, если тебе ее предварительно потушат и поперчат. 

Гляжу на Иришку поверх обложки меню. Та обижено надувает щеки. 

‒ Подбешиваешь ты меня, Милаш. При всех твоих чревоугодческих эскападах в тебе ни жиринки. Когда некоторые, между прочим, даже от воды раздуваются. 

‒ Прости, ‒ с чувством откликаюсь я и откладываю меню на край стола. 

‒ Да что там, ‒ отмахивается подруга. ‒ Ты ни при чем. Но все же поболтай со мной. Когда еще так на посиделки соберемся. Как у тебя дела с работой? Этот извращенец Григорий не тянет к тебе свои влажные культяпки? 

‒ Он не извращенец, ‒ издаю смешок и стучу пальцем по планшету. ‒ И очень мне помогает. Это хорошая возможность опыта понабраться. 

‒ Но ты даже не настоящий помощник юриста. Я имею в виду, не трудоустроена официально. 

‒ Угу. ‒ Терпеливо киваю. ‒ Но мы обсуждаем почти каждое дело. И судебную практику ищу для него я. И исковые заявления для клиентов теперь тоже оформляю. 

‒ И сколько он тебе отваливает? 

‒ Нисколько. 

‒ Бесплатно?! ‒ От вопля Иришки подскакивает половина кафе вместе со столами и стульями. 

‒ Ой-ой, ты чего? ‒ Успокаивающе касаюсь ее руки. ‒ Не бузи. Наш бюджет сегодня на битую посуду не предусмотрен. 

‒ Обалдела, ляль? ‒ Подруга осушает свой стакан одним глотком и со стуком ставит его на столешницу. ‒ Ты батрачишь на него все свободное время после универа, а он тебе ни копейки не платит? Хорошо ж устроился козлина безбровая. 

‒ Ну… это опыт…

Бесшумно вздыхаю, так и не озвучив мысль до конца. 

Конечно, меня не слишком устраивает складывающаяся ситуация. И я вовсе не жажду выполнять работу за облысевшего мужика с пузом в два волейбольных мяча, который только и делает что командует, взваливает на меня все больше несоразмерных обязанностей и при этом с неохотой отвечает на мои вопросы. 

При всей моей энергичности при Григории приходится изображать кротость. Ему не нравится, когда перечат, а указывать ему на ошибки ‒ вообще смертный грех. Вздумала пререкаться? За это пойди и самоубейся туалетным ершиком. 

Но что поделать? Будь у меня связи, я бы не крутилась около этого самовлюбленного хряка с непомерно завышенной самооценкой. Но связей нет. Я всего лишь студентишко с юридического, крепко держащийся за свою стипендию и ночную подработку в магазине интим-товаров. 

Но с большущими планами на будущее.

По мне, деньжонки надо тратить на комфортную и придающую тебе уверенность одежду. А также на хавчик, дарующий силы и позволяющий откладывать встречу с патологоанатомом. А уж место для сна ‒ дело десятое. 

Все ради высшей цели и мечты.

Но, может, и я когда-нибудь сумею найти место, которое назову домом.

А пока моя жизнь ‒ попытка вырваться из клетки…

Откидываю в сторону тягостные философские мысли и стаскиваю из салата Иришки фруктовые дольки. Дело настолько привычное, что подруга даже и не думает возмущаться.

Проводим с ней еще полчаса в непринужденной беседе, а затем неспешно покидаем кафе. Мне сегодня еще предстоит разбираться с документацией Григория, пока тот осчастливливает своим тучным присутствием очередной стриптиз-клуб. А Ириша пойдет на тренировку. Она тут на днях одного парнишку случайно через тренажер перекинула. Так что, по-моему, у них скоро свиданка намечается. 

Улыбаюсь, глядя в спину моей любимой подруги. Вот бы нам почаще видеться.  

‒ Милаш, а как там у тебя с тем зубрилкой в очочках? – будто читая мои мысли, вопрошает подруга, придерживая для меня дверь кафе.

‒ Между нами ничего нет. – Застегиваю ветровку и морщу нос. ‒ Мы вообще-то всего лишь партнерами по проекту были. 

‒ Да? А очочки-то у него при взгляде на тебя огого как запотевали, ‒ хмыкает Ирина. ‒ Ладно, покеда. Не перетруждайся. И лучше парня заведи, чем с этим мерзким Григорием в четырех стенах сидеть. Ты же у нас милая Мила!

‒ Ой, только не надо опять этих созвучий! ‒ Чмокаю подругу в щеку и «даю пять» подставленной ею ладошке. ‒ Терпеть не могу свое имя. 

‒ А зря! ‒ кричит мне уже издалека Ириша. ‒ Ты лучше, чем тебе кажется!

Показываю ей язык, стою на месте пару секунд, а затем поворачиваюсь к зеркальной витрине. 

Бледная и замученная. Длинные светлые волосы и широкий лоб. Тощая, но бедра спасают ‒ ничего такие, «аппетитненькие». А еще всем нравятся мои глаза ‒ большие и сине-лиловые. 

Да, возможно, все и правда не так уж плохо.

Чувствую, как тяжесть реальности валится грузом на мои плечи и опутывает тело ледяными цепями. 

Пора трудиться, «милая Мила». 

Чудо не произойдет. Все в моих руках. 

Приближаюсь к повороту. И тут меня буквально сносят с ног…

   Технично заваливаюсь на тротуар, не забыв подложить под бок мягкий рюкзак. Быстро оцениваю собственное общее состояние и одновременно вытягиваю ноги, чтобы создать дополнительное препятствие протаранившему меня субъекту. И делаю это вовсе не из мести за процарапанный локоток и потертости на любимой ветровке. А потому, что слышу вдалеке истошный вопль: «Помогите! Вор! Кровное стащил образина! Последнее упер! Погань несчастная!» 

Интуиция у меня трудится за воображаемые плюшки и при этом работает отлично. Так что я, продолжая валяться на асфальте, начинаю еще усерднее подбивать мысками щиколотки предполагаемого преступника. Тот неловко притормаживает, ноги его окончательно заплетаются, и он, споткнувшись о мои вертлявые конечности, взмахивает руками и пропахивает лицом тротуар рядом со мной. 

Мужик. Весь в темном. И черная шапчонка до самого носа натянута.

Ну да, ни разу не подозрительный. Особенно, вон с той женской сумкой в руках. 

«Завалила ‒ атакуй» ‒ учила меня Ириша. Правда относилось это к штурму ментальных крепостей горделивых мужских особей. Нынче принцы избалованы и изнежены. Требуют, чтобы принцесса сама укокошила дракона, самостоятельно эвакуировалась из башни, подогнала себе бодрого коняшку и рыцарские шмотки, а потом единолично, а главное, инициативно приняла все возможные меры по завоевыванию трепетного фиброзно-мышечного органа принца, а также по захвату его гладенькой нежненькой отманикюренной лапки. 

А принц еще и подумает, позволить ли настойчивой принцессе сразу облобызать себе ладошку. Или чуток поломаться? 

Недотрога, недотрога, поиграй со мной немного.

Такие уж времена. Но лично у меня с любовным фронтом полный голяк. Может, виновата моя ограниченность восприятия, но я совершенно не представляю себя в роли беспомощной панды, которая каждые пять секунд чебурахается с дерева, горки, крыши или с абсолютно любой ровной поверхности и вместо того, чтобы набить себе пару потрясающих шишек, оказывается в крепких мужских объятиях второй половинки. Это же какой уровень доверия должен быть? А какой крепкий мужик? И крепкое мужское плечо рядом? 

А не слишком ли много всего крепкого?

В общем, мне этого не понять. В моем случае панда благополучно расшибает морду в хлам, наслаждается полученным опытом и ковыляет себе дальше. По-прежнему доверяя, так сказать, только самой себе. 

А вот Иришкин урок ‒ если не вдаваться в детали, ‒ очень даже пригождается мне прямо сейчас.  

Рапортую, мой генерал! Мужика я завалила. Так что сейчас самое время атаковать.  

Вскидываю ногу и припечатываю пяткой поясницу бандюги в черном. Зря он начал шевелиться и чужую сумку себе поближе подгребать. Я, конечно, в будущем не планирую реализовывать себя в качестве правоохранителя и нести добро в мир, щеголяя в отутюженной форме, погонах и размахивая многофункциональной ксивой, но за справедливость прямо искренне душой болею.

Вот почему не могу игнорировать и творящуюся прямо у меня на глазах подлость и позволить обворовать несчастную бабусеньку.

Добавляю противнику контрольный пинок. Видимо, удар провоцирует резкое повышение болевого порога бандюгана, потому что тот охает и наконец забывает о добыче. И немудрено. Удары у меня что надо, сама  Иришка как-никак натаскивала. Могу дать в бубен из любого положения, хоть вися верх тормашками.

Спешно выпрямляюсь, замираю на корточках и принимаюсь активно работать руками, отвоевывая украденную вещь. Мужик успевает ухватиться за ручки сумки, все еще не желая расставаться с похищенным имуществом, так что приходится ему объяснять, насколько сильно он не прав, при помощи сочного пшика спреем от комаров – от души шмаляю ровно в середку бандитской рожи. 

Цветастая бутылочка с пахучей смесью от насекомых ‒ моя альтернатива газовому баллончику. Приобрела в круглосуточном по акции. При моем уровне финансового обеспечения табличка с пресловутым «шале» на любой вещи вызывает у меня неконтролируемый приступ слюноотделения. Хорошо, что тот же самый уровень финансового обеспечения не позволяет развивать в себе синдром Плюшкина и бездумно набрасываться на чаще бесполезные мне вещи с распродаж.  

После последней удачной атаки вой стоит на всю округу. Бандюган хватается за лицо и добавляет новые тональности собственному подвыванию. Бо-бо, понимаю. Это он еще не познакомился с моим стареньким эпилятором, который в боковом кармане рюкзака обитает. Прибор спасся от утилизации исключительно в целях дальнейшего использования в качестве средства самообороны. Компактен, практичен, элегантен и выражение «вырвать с мясом» воспринимает буквально. 

Оглядываюсь. Середина дня, но в этом переулке, как назло, ни души. 

Внезапно бандюган отталкивает меня, вскакивает и уносится прочь, не переставая ронять наворачивающиеся на глаза слезы, болезненно стонать и осыпать меня недельными замечаниями, необъективными репликами и предвзятыми комментариями. 

Фу, дядя, скушай мыльце и запей мятным освежителем. Мой словарный запас и так богат, так что не стоило утруждать себя его активным пополнением.

Хмыкаю, принимаю вертикальное положение и с наслаждением потягиваюсь. Пожалуй, я сумею описать преступника, если меня начнут опрашивать дяденьки в погонах. А сейчас стоит порадовать пострадавшую. Она, наверное, уже вся извелась.

Тут из-за угла выскакивает женщина лет восьмидесяти. Сразу видно, дамочка многогранна, своеобразна и самодостаточна. От типичных разведчиц, обычно обосновывающихся на скамейках на подходах к подъездам и зырком снайпера определяющих уровень шалавистости скромной учительницы младших классов и наркоманистости тихонького ботаника со старших курсов, ‒ надвигающуюся на меня особу отличает прикид. Шляпа со здоровенными полями и воткнутым сбоку камышом и слоистое пальтишко, больше напоминающее громадную кучу толстой лапши с чернилами каракатицы. 

В остальном бабуся как бабуся. На носу прыгают очки, на дужках которых крепятся цепочки. И личико такое мягонькое и добродушное, будто владелица вот-вот начнет сюсюкать, а затем предложит пирожков с капус…

‒ Ах ты, мерзопакостная мерзавка! 

Застываю, удерживая в вытянутой руке отвоеванную клетчатую сумку. 

Выражение лица дамочки не меняется, поэтому поначалу даже не понимаю, что скрипучая ругань доносится с ее стороны. 

‒ Поганая девица! Что, обмануть меня решили?! Кровное утащить со своим дружком?! Паскудница!! 

Удивлению моему нет предела. Неужели она и правда решила, что я соучастница этого бессовестного нападения на ее эпатажную персону? 

Да я же помочь хотела!

‒ Послушайте, вы не так поняли. На самом деле…

Старушка с невероятной ловкостью выхватывает у меня сумку и обрушивает на меня новую волну крепкой ругани. 

Забавно. На орешки мне сегодня досталось и от преступника, и от потерпевшей. Мировая справедливость в действии. 

Мне бы уйти поскорее, но, с другой стороны, такое серьезное обвинение требует тщательного разбирательства. Не хочется, чтобы дяденьки с ксивами присвоили мне незаслуженный статус, пока будут расспрашивать о случившемся.

‒ Послушайте, я вам всего лишь ваше кровное вернула, ‒ встреваю в бесконечный монолог разъяренной женщины. Та, к слову, уже не только ругает, но и лупит меня спасенной сумкой. ‒ Я не…

‒ Гадина! Проныра! 

Признаю, я малость затупила. Меня никогда еще не обвиняли в совершении преступлений, да еще с такой яростью. Этот одуванчик, маскирующийся под бабусю, такой кипиш подняла, будто я ее теплицу сперла ‒ вместе с элитными помидорами, набором грабелек и шарообразным котом.

А ведь моей вины здесь нет. Я как бы спаситель. 

Этакий Дядя Стёпа, только без роста, статуса и записи в трудовой книжке. Но с жуткой тягой к филантропии и склонностью к сердобольности. 

Эх, бабуся, бабуся. Какой-то вы не одуванистый одуван. И пирожков мне явно не предложите. 

Вздыхаю и готовлюсь к новой попытке достучаться до раззадорившейся особы. 

И вдруг та резко затихает. Смотрит на меня исподлобья, буравя мглисто черными глазами, и выдает едва слышно:

‒ Будешь проклята, дитя, за свои злодеяния. И за это отправишься прямиком в АД!..  

   Очухиваюсь от ледяного холода, окутавшего лодыжку. 

Веки тяжелые, а тело словно из ваты слеплено. Терпеливо ожидаю, пока ко мне вернется чувствительность. Глаза открыть не получается и с пятой попытки, но надежды не теряю. Тем более что со слухом у меня все в порядке. Слышу какие-то хлюпающие звуки совсем рядом, но не придаю этому особого значения, предпочтя на время избрать стратегию спрятавшегося под одеялом ребенка. Мне не видно, а значит, и другим меня не увидеть.

Пока тело возвращает себе способность функционировать, размышляю о насущном. 

Странно все это. Только что стояла на улице вместе с ругающей меня бабусей, а затем некто наверху вдруг вырубает свет. По крайней мере, мне именно так и показалось. День. Ночь. Смена кадров. И вот я где-то посреди хлюпающего и бурлящего болота ‒ что-то вроде этого подсказывает мне мое воображение, ориентируясь на слух.

Плюс здесь душновато. 

И смердит помойкой. 

Класс, почти все мои органы чувств активизировались. Осталось прозреть. 

Подо мной шевелится что-то громадное. Сидеть достаточно мягко. И чуточку мерзко. Будто на вздувшемся блоке красочного батута, на который со всех сторон давят дети, приподнимая тебя на воздушной массе на добрых два метра над уровнем бренной земли. 

Пространство вокруг покачивается. Кажется, что я нахожусь в поезде, который только-только отбывает от станции ‒ медленно и размеренно, но отчего-то не набирая скорость. 

Мягкость подо мной пульсирует и перекатывается. Осторожно касаюсь ладонью поверхности. Ощущения странные в той же мере, что и сама ситуация. Кожа чувствует обжигающе ледяной слой, но, если надавить чуть сильнее, холод уступает столь же жгучему жару. 

Понятно. Я уселась на слоеный торт из льда и углей. Понятия не имею, как мои округлости еще живы. 

Тортик… Кушать хочется. 

Конечно, мы с Иришкой только недавно от души налопались, но кто знает, сколько на самом деле прошло времени?   

Пробую пошевелить веками, и ‒ о чудо! ‒ я вижу. 

Вижу шевелящуюся стенку. 

Честно. Прищуриваюсь и вновь убеждаюсь, что мне не привиделось. Напротив меня примерно в метрах трех пространство заполнено сцепленными между собой сегментами прозрачного цвета. Внутри каждой частички пульсирует сияние, похожее на скачущую зигзагами алую искорку, а сама конструкция движется ‒ как будто сразу во всех направлениях. Вверх, вниз, наступает на меня и снова отступает. 

Под ногами стелется розоватый густой туман. Он полностью скрывает мои ботильоны, но выше не поднимается. Пальцы на ногах, обретшие чувствительность, зябнут. 

Сиденьем же мне служит конструкция, также состоящая из сегментов с алым сиянием внутри. Поднимаю голову и смотрю левее. Похожая картина. Я словно застряла в вытянутом цилиндре, заполненном изнутри сцепленными между собой шариками различных форм и размеров. 

Меня сожрал батут. Занятный сон. Надо бы глянуть в соннике, к чему снится этот несусветный бред. Надеюсь, к славе и к бабосикам. 

Снизу продолжает доноситься хлюпанье. С таким звуком обычно засасывают последнюю вермишеленку. 

Кладу ногу на ногу, упираюсь локтем в колено и укладываю подбородок на ладонь, настраиваясь на счастливое утреннее пробуждение. Уверена, день уже прошел, а я к этому моменту уже успела объясниться со словоохотливой дамой с камышом и добралась до дома. А потом уснула. Необычно, что в памяти не остались последние часы времяпровождения, но с другой стороны, я же во сне. Разум ‒ тот еще сумасшедший шутник, а фантазия ‒ его цинично развязная сообщница.

Сообщница…

Тяжко вздыхаю, стираю выступившие на лбу капельки пота и дергаю язычок молнии на ветровке. 

Жарко. А ногам наоборот ‒ холодно.

Может, на пол лечь, а ноги в небеса, то есть в потолок уткнуть? Для контраста. 

Задумчиво смотрю на переливающуюся стену передо мной.

Образы слишком яркие для обычного сна. 

Но это, видать, норма. Ведь после каждого такого сновидения при пробуждении думается, что оно было ясным и наполненным смыслом. А спустя пару минут, образы улетучиваются, обращаясь в ничто. 

Может, так будет и со мной.

Когда проснусь. Поскорее бы. 

«Цилиндр» продолжает свое мерное батутное покачивание. 

Пытаюсь вспомнить, выполнила ли я поручение Григория. Ох и зол он будет, если документы так и валяются в офисе не разобранными.

Чувствую, что по правой ноге ‒ на участке кожи между подогнутыми джинсами и краями ботильонов ‒ ползет нечто скользкое. Наклоняюсь, запускаю руку в розовый туман и хватаю существо за гладкое тельце. Между моими пальцами вяло копошится длинный пухлый червь землистого цвета. 

Да-а-а… Пожалуй, пушистенький кролик с ушками порадовал бы меня намного больше.    

Краем глаза замечаю справа движение. Поворачиваю голову и обнаруживаю рядом с собой фигуру, полностью укутанную в мглисто-черный балахон. И как я раньше его не заметила? Ведь осматривала все углы! Ну да, ну да, мы ж в цилиндр упакованы. Какие уж тут углы? В топку геометрию, господа, здесь вяло шевелится истинный гуманитарий. 

‒ Здрасте, ‒ подаю я голос. Как раз и слышимость проверю и голосовые связки потренирую. Не молчать же, даже если дело и во сне происходит. 

Тут замечаю еще с десяток таких же, как мой незнакомец, фигур чуть дальше в батутном цилиндре. Все завернуты в темные рулетики балахонов и напоминают аккуратно усаженные на скамью ковровые рулоны. Этакие готические рулоны мрачных ковров.

И что за сходка, спрашивается? 

Секта, ролевики, фанаты металла? Вариантов уйма, но особо не запариваюсь, помня, что это всего лишь сон. 

Честно говоря, несколько психоделический. Но чему удивляться, когда уже месяца три сплю только часа по три-четыре. Спасибо, что хоть сейчас заснула, а то от переутомления и не такие хипари привидятся. 

В ответ на приветствие ближайший ролевик медленно поворачивается в мою сторону. Лицо у него скрыто черной тканью, и на фоне сияющей прозрачности вокруг он кажется грязной размытой кляксой. А еще от его шевеления воздух наполняется какими-то гнилостными миазмами. 

Ясно-понятно. Практичность мышления будущего юриста требует от меня каждому явлению давать реалистичные обозначения. 

В общем, я на собрании лиц без определенного места жительства. Отсюда и характерный запашок. Три, пять, десять. Со мной в движущемся цилиндре примерно шестнадцать бомжей.

Итак, сонник, это сулит мне улучшение в плане финансов? Или следует бить тревогу, менять образ жизни, прикупить темный плащик и на всякий случай арендовать себе местечко рядом вон с тем типчиком в черных ночнушке и чепчике? 

В мою сторону что-то тянется. Гражданин в балахоне, с которым я поздоровалась, протягивает мне обвернутую черной тканью руку. 

На моей родине даже бомжики вежливые. Аж гордость берет. 

Тоже тяну руку для рукопожатия, забыв, что на моих пальцах по-прежнему висит найденный червяк. 

‒ Ой, извините…

Наблюдаю за тем, как из-под тканевых складок незнакомца на мою ладонь шлепается еще два извивающихся червя. 

‒ Э-э… вы тут насадки для ловли рыбок обронили. 

Люблю собирать информацию по крупицам. Прямо врубай дедукцию и заставь Шерлока умиляться. 

Короче, у меня тут сходка рыбаков. А что? Запрета на многогранность интересов еще никто не выдумал. Кто-то крестиком вышивает, из бисера плетет, горшки варганит. А эти вот от рыбалки тащатся. 

‒ Держите. ‒ Подношу шевелящуюся кучку поближе к руке типчика в балахоне. ‒ Ваши черви. ‒ На мою ладонь шлепается изогнутый палец. ‒ И ваш… палец. 

Оторопело разглядываю кусочек чужой конечности. Кожа на отвалившемся суставе посерела и местами облезла, кокетливо обнажив костяное нутро. 

‒ Два пальца, ‒ на автомате озвучиваю я, когда к первому пальцу присоединяется второй.  

Все, конечно, хорошо, и день нынче ничего так прошел, но у меня тут, пардон, крошащийся рыбак.    

Смачно икаю, но не двигаюсь. Думается, что выкидывать прочь чужие пальцы, по меньшей мере, невежливо. Да? 

На мою ладонь опускается вторая рука незнакомца. Морщусь от ледяного прикосновения, мельком отмечаю, что с маникюром у второй конечности тоже не лады, и облегчено вздыхаю, понимая, что случайные «презенты» возвращены владельцу. И те, что шевелятся, и те, что когда-то шевелились. 

Продолжаем наш загадочный путь в полном молчании. Остальные «рыбаки» на контакт со мной не идут. Не скажу, что я от этого очень уж расстроена. 

Пять раз поднимаю ноги и машу ими в воздухе, чтобы хоть как-то согреться. Три раза нахожу червей и возвращаю их соседу. Тот молчаливо принимает животинок, но пальцами больше не разбрасывается. 

А сон все никак не заканчивается. 

‒ Простите, ‒ использую максимально вежливые тональности и умеренную громкость, чтобы не нарушить всеобщую идиллию мрачности. ‒ Не подскажете, где мы едем? Куда мы приедем? И когда мы доедем?

Около минуты не происходит абсолютно ничего. Никакой реакции. Я даже расслабляюсь, решив, что ясных ответов мне сегодня не светит, как вдруг удушливое пространство шевелит шипящий потусторонний голос.

‒ Великое Тело. Пекло. Ныне. 

 Или чувак вещает о грандиозно вкуснющей булочки, которую пекут прямо сейчас, или мне срочно нужен дешифровщик. 

Полностью погружаюсь в мыслительную деятельность, поглаживая на ладошке найденного червя. 

Очевидно, что мой неразговорчивый сосед только что разом ответил на все три моих вопроса. Итак, что мы имеем?

Великое Тело. 

Это ответ на вопрос о нашем местонахождении. То есть все вокруг ‒ некое тело? Да и еще и великое? Прямо тема для высокопарных философских рассуждений. 

Не понаслышке знаю о величии всяких там тел. У меня в подъезде на первом этаже дама проживает размеров, мягко говоря, необъятных. Если у слепленного снеговика по стандарту три шарообразных снеговых кома, то самое большое ‒ брюшко ‒ это все моя соседка. Большой ком. Не снежный, ясное дело. Позитивный и счастливый человечек. Она даже бегает позитивно. Как пингвинчик. Туловище отдельно, а по бокам ручки ‒ хлопки-хлопки. А какая она ловкая ‒ просто вау.

Вот это да ‒ настоящее «Великое Тело». Уважуха. 

А что у нас в данный момент? Кажется, чьи-то вздувшиеся внутренности. 

Отлично, по ходу дела, меня проглотила какая-то потусторонняя тварь. Получается, мое сновидение ‒ на самом деле кошмар? 

Унизительно. Меня сожрали, а я проморгала этот момент. Можно прокрутить этот фильмец назад, а? И, кстати, срок для апелляционного обжалования еще не прошел? Хочу обжаловать вердикт немедленного пожирания и выбить дурь из моего адвоката. 

Что там дальше? 

Пекло. 

Пекут, пекли, печет…

А кушать по-прежнему хочется. Червями и отваливающимися конечностями мой аппетит не перебить. Я мыслю, следовательно, я существую, следовательно, я хочу жрать. Пардон, Декарт, за вольную трактовку. 

Хватит отвлекаться, милая Мила!

Всегда использую это сладковатое и до жути раздражающее меня сочетание, чтобы разгрести беспорядок мыслей. От него даже на языке остается приторный налет. 

Пекло…

На ум приходит щедро одаряющая меня проклятиями бабуся с камышом. Куда она меня там послала? Точно. В Ад!

Мои глаза непроизвольно расширяются от осознания чудовищности происходящего…

Вот это номер. Меня закинули на транспорт, движущийся прямиком в адское пекло. 

Мила, срочно проснись! 

   Вскакиваю на ноги и начинаю метаться. Стены-батуты отбрасывают меня обратно, а больнючие щипки не помогают проснуться. Бегу вдоль всего цилиндра, нарушая размеренный покой тумана и бомжеватой тусовки, но в итоге не нахожу выхода и внезапно возвращаюсь на то же место, откуда и ушла. 

Плюхаюсь обратно к червивому соседу и снова задумываюсь.

Дело ‒ труба. Старушенция, по ходу, злобная ведьма. Взяла и из мести зашвырнула меня на скоростной в Преисподнюю. Вот и помогай после этого людям. 

В сказки не верю. Какие уж тут сказки, когда неумолимая реальность ежедневно поглаживает по головке молоточком? 

Стучу кулаком по вздутой поверхности рядом с собой. Как настоящая. 

Не может этого быть. Я за рациональность. Голосую и ратую. 

Я сплю. Вот этого нет. И этого тоже не существует. Потому что… нерационально.

Скоростной экспресс, бесплатный билет на который спонсирует Ад Кромешный, неожиданно тормозит. С ног не валюсь, как и остальные пассажиры, но об остановке догадываюсь по замершим искоркам в прозрачных элементах стен. Да и так называемое Великое Тело перестает пульсировать.

‒ Хэй, тухлики, на выход! ‒ пронзает воздух звонкий оклик. 

Видимо, голос чем-то многократно усилен. Очевидно, что доносится он снаружи, но здесь, в душном нутре монстра, его отлично слышно. 

На выход, значит? 

Смотрю в одну, потом в другую сторону. Если мы в желудке сверхъестественной твари, то, если рассуждать логически, выйти должны через… 

Самопровозглашенной девочкой на побегушках у бесталанного адвокатишки была. Продавцом игрушек для взрослых была. Переработанным продуктом жизнедеятельности потусторонней тварюги… 

Охохонюшки, жизнь ‒ одна большая игра с набиранием скиллов и опыта. 

‒ Куда топать? ‒ обреченно интересуюсь у соседа. 

Как ни крути, а снаружи, думаю, будет получше. А то вдруг твари все-таки захочется меня переварить? 

Вместо ответа, «рыбак» встает и присоединяется к медленной процессии «коллег». Встаю в конец колонны, накидываю капюшон и нервно цепляюсь за завязки у шеи. 

Не боюсь, но объективно опасаюсь. 

Кому тут напомнить о правах и гуманности? А еще неплохо бы переговорить с руководством и убедить начальствующих, что мое пребывание здесь ‒ ошибка.  

Под каблуками что-то хлюпает и сплющивается. Надеюсь, это «что-то» было неживым еще до моего вмешательства, а то как-то совестно. Меня и мою пованивающую команду окутывает знакомый туман. Бреду за последним «тухликом», боясь утратить ориентир. 

Минута беспокойного шуршащего марша, и мы, наконец, выбираемся на свет. Первое мгновение прикрываю глаза от солнца, но спустя миг понимаю, что солнечных лучиков нет и в помине.

Осматриваю местность. Нынешнее положение: широкий деревянный помост, от которого отходят невысокие ступени. Оглядываюсь на Великое Тело. Моя челюсть упархивает к земным низинам. 

В общем, мой транспорт и по совместительству сущность, которой я досталась на обед, ‒ это червь и змея одновременно. Громадная с блестящей сегментированной поверхностью и широкой пастью, усеянной зубами. Изнутри веет розоватый туман. Перевожу взгляд чуть в сторону и вижу черную гладкость воды, упирающуюся в горизонт. Так, значит, тварь плыла по воде? 

Место, куда прибыло Великое Тело, похоже на широкую поляну. От основания деревянных ступеней начинается ковер из жухлой травы ‒ иссохшей и почерневшей. Чуть дальше хаотично разбросаны деревья без листвы. Небеса усеяны грозовыми облаками. Воздух наполнен ароматом приближающегося шторма и тонким запахом смрада. 

Тихонько кашляю и снова щипаю себя за чувствительное место у основания локтя.

Ничего.

Я застряла тут. 

‒ Чего стоим, тухлики? Бегом, бегом, катимся к папаньке. Буду вас холить, лелеять и обеспечивать льготным жильем.

Так себе агитация. Но и сказаны все эти обещания без особого вдохновения. 

Команда пассажиров Великого Тела послушно спускается по ступеням. Фигуры в балахонах покачиваются в едином, только им известном ритме. Следую за ними, стараясь подстроиться под их походку. Зачем раньше времени обозначать свое присутствие? 

На середине лестницы решаюсь выглянуть. Любопытство тянет вперед к непознанному. А еще интересно рассмотреть поближе обладателя этих ленивых тональностей.

Красавчик. Банально, но по-другому не скажешь. Золотистые вьющиеся волосы до плеч сияют, будто подсвечены изнутри солнцем. Глаза горят завораживающим небесно-голубым светом. Не знаю, как тут с тренажерами, но он точно прыгает козликом по горам, потому что тело у парнишки что надо ‒ крепкое, да и подтянуто все в нужных местах. Этот факт отлично подчеркивают облегающие черные брюки, тонкая белая рубашка и черный жилет с многочисленными завязками.

‒ Стоять! ‒ командует красавчик, и первый из моей компании в балахонах замирает на последней ступени.

Златовласый глумливо усмехается и прогулочным шагом добирается до головы шеренги. 

‒ Я Ацелестий, ‒ с неприкрытой насмешкой представляется парень, манерно кланяясь. Хотя и в его преувеличенной вежливости легко прослеживается издевка. ‒ Ваш фасовщик на сегодня. Работка ‒ скука, тоска и уныние. Так что разберемся по-быстрому и разойдемся… хех… по своим делам. 

Он явно наслаждается своим напускным жеманством. 

Несмотря на обещание все сделать по-быстрому, парень пару минут просто роется в карманах, которые появляются то тут, то там на всех местах его одеяния, насмешливо цыкает и каждый раз приговаривает «не то», «и это не то», «а это то, да не то то, что то».

Теряю терпение и подумываю уже швырнуть в него червя, снятого  с плеча впереди стоящего рыбака. 

Наконец «фасовщик» находит нужную вещь. В руках у него миниатюрная шкатулка, выполненная в черных и багровых тонах. 

‒ Пора паковаться, тухлики, ‒ весело заявляет Ацелестий, кладя бледную руку на выпуклую крышку. ‒ Вы были плохими детками в этом году?

Шкатулка открывается. И чуть погодя открывается и мой рот. 

Зрелище неописуемо… адское. 

Типчика в балахоне внезапно начинает потряхивать. Он дергается, словно под действием тока, а затем вдруг сгибается напополам. А потом еще и еще. Легко, как лист бумаги в замысловатое оригами. Черви сыплются с него, ошметки балахона повисают в воздухе.

От типчика остается только черный конвертик. Ацелестий жадно хватает конвертик и пихает в шкатулку.

‒ Посылка отправлена. ‒ Он подмигивает следующему в очереди. ‒ Душа грешника пластична и податлива. И чем грязнее душонка, тем покладистее ее составляющая. Следующий! Давайте, давайте, идите к папуле. 

Очередь истаивает на глазах. Без единого пика толпа грешников обращается в черные конвертики, после превращения тут же перекочевывающие в загадочную шкатулку.

Сердце гулко бьется о ребра. Происходящее – будто сцена из анимированной карикатуры. Настолько все здесь пропитано фарсом. 

Не верю… Проснись, Мила, проснись сейчас же!

В конце концов, и мой рыбак обращается конвертиком, на прощание сбросив в траву кучку червей. 

Подходит и моя очередь. Только вот я им не подхожу.

И вообще не собираюсь подходить ‒ вон к тому, со шкатулкой. 

‒ Хэй, тухлик. ‒ Ацелестий насмешливо хмурит брови, рассматривая меня. ‒ Дуй сюда. 

Я отчаянно кутаюсь в ветровку, натягиваю капюшон еще сильнее и… не дую. Вот беру и не дую. 

‒ Тухлик. ‒ Парень досадливо цокает языком и сам делает пару шагов по направлению ко мне. Теперь и он на лестнице, и нас разделяет всего каких-то две ступеньки. ‒ Пора упаковываться. ‒ Его пальцы нетерпеливо постукивают по крышке, которую он на время захлопнул. ‒ Ну?.. Иди сюда, тух…

Хрясь! 

Подошва моего ботильона смело паркуется на середине смазливой рожи златовласого. Каблук упирается в красивые губы. Я, стоя на одной ноге, развожу руки еще дальше в стороны, чтобы подольше удержать равновесие.

‒ Слышь, Ацетон, ‒ разносится над жухлыми равнинами мой голос, ‒ я в эту дудку не полезу. Даже не уговаривай. 

   Сияющая лазурь глаз наполняется изумлением. И в том глазу, что слева от моего ботинка, и в том, что справа. Идеальная симметричная наполняемость.

‒ Не понял, ‒ выдает Ацелестий, сдвигая глаза в кучку и разглядывая предмет, который уперся в его симпатичную мордочку.

И эта фраза используется вовсе не в бандитском стиле, цель которого хорошенько припугнуть жертву. А произносится с искренним и, пожалуй, даже вежливым недоумением. Что-то вроде «не соблаговолите ли вы разъяснить мне, что означает сей досадливый конфуз?»

‒ Не полезу, говорю, ‒ отчетливо повторяю я, прерывая знакомство фасовщика и моей обувки. ‒ Произошла ошибка. Я тут случай… Ай!

Дергаюсь назад, потому что Ацелестий вдруг делает резкий рывок и взмахивает рукой ‒ сверху вниз. В блеклом свете вспыхивают острые когти. 

Для порядка вскрикиваю еще раз, а, когда разодранная ветровка сваливается с меня отдельными частями, ойкаю уже от возмущения. Одну из любимых вещей испоганил. Вот же ацетон! 

Я все еще стою на ступенях чуть выше парня, но уже без своего, как оказалось, хлипкого прикрытия. Ацелестий шумно дышит и высовывает язык, будто пробуя воздух на вкус. 

‒ Как странно. Тело не деформировано…

Он имеет в виду, что от меня ничего не отваливается? Как у тех, что со мной в змее ползли? 

‒ И что это значит? ‒ на всякий случай задаю вопрос, чтобы ориентироваться в ситуации и знать, как парировать нападки. 

‒ Налет греха должен был уже покуситься на твою плоть. ‒ Ацелестий роняет шкатулку прямо на траву, утрачивая к ней всякий интерес. Медленно опускается на ступеньки и ползет ко мне на четвереньках. ‒ И как же это тело осталось таким чистеньким? 

Но-но, попрошу без намеков. С гигиеной я дружу. 

Отступаю вверх. Не нравятся мне что-то эти маниакальные голубые глазищи. 

Ацелестий на мгновение застывает, почти распластавшись по ступеням, а через секунду совершает умопомрачительный прыжок, точно хищник, узревший свою вожделенную нямнямку. 

Не визжу, не протестую, нецензурными выражениями не разбрасываюсь, а просто делаю ноги. К Великому Телу возвращаться не собираюсь ‒ успела уже вдоль и поперек эти воздушные равнины исследовать. Уклонившись от златовласого, мчусь на всех порах вниз по лестнице, перепрыгиваю через шкатулку и припускаю к одному из деревьев с изогнутым стволом. Каблуки вязнут в травянистой и влажной поверхности, но я упорно шлепаю вперед. Никогда не лазила по деревьям, но сейчас за секунды взлетаю едва ли не до верхушки. 

Перевожу дыхание, усаживаюсь поудобнее на широкой ветке, прижимаюсь спиной к стволу и утомленно вздыхаю. 

Переждать здесь ‒ не лучшая идея. Если Ацелестий способен так высоко прыгать, то и до моего убежища легко доберется. Но какие у меня варианты? Сигать в черный океан? Убежать поглубже в лес? 

Рискованно. Пусть сначала расскажут, кого тут едят и кто тут ест. Расчетливость моя не знает границ. Но обозначенные вопросы, несомненно, актуальны. Не хочется оказаться среди тех, кого тут втихаря подъедают. 

‒ Хэй, тухлик номер семнадцать. ‒ Ацелестий медленно кружит вокруг дерева, но не делает попыток взобраться. Голубые глаза хищно пылают. 

‒ Сам ты тухлый, ‒ отзываюсь я и неосознанно принюхиваюсь к рукавам блузки. Цветами, конечно, не пахну, но до ходячей помойки мне далеко.

‒ Спускайся, беляночка, ‒ ласково просит парень и оглядывается на уроненную шкатулку.

Мне кажется, или меня не на роскошный обед зазывают? 

Ишь чего удумал. В коробку меня запихать. 

‒ Спускайся, ‒ канючит он нежным голоском, царапая когтями кору со ствола. 

Да-да, у Ацетона настоящие когти. Появились сразу же, как он объявил на меня охоту. Они блестят и переливаются, как будто вырублены из радужного камня. 

И после такого зрелища вниз съехать? Когтеточкой подработать?

Нетушки. 

Лучше тогда повыше заберусь. 

‒ Беляночка, ‒ тянет Ацелестий. ‒ Ты моя семнадцатая…

Видать, разгульную жизнь ведет когтистый. 

‒ … в учетном списке. Сбиваешь мне весь график. ‒ Он серьезнеет и недобро прищуривается. ‒ Не спустишься? 

‒ Неа, ‒ мотаю головой.

‒ Что ж, не проблема. ‒ Парень усмехается и неспешно бредет до шкатулки.

А кто про график только что распинался? С таким медленно-размеренным подходом любое производство мигом зачахнет.

Воздерживаюсь от критики вслух. Разумность во мне еще не стухла. 

‒ Хотел сделать это ласково, ‒ горестно вздыхает Ацелестий, играя на невидимую публику. ‒ Последний шанс. Спустишься?

‒ Неа. Я решила кардинально изменить сферу деятельности и примкнуть к пернатым. Сначала буду дятлом и проверю твое терпение на выносливость. А потом рвану в теплые края. 

‒ У тебя нет крыльев, птичка. ‒ Ацелестий, к моему удивлению, слушает мои преисполненные пафосом речи с величайшим вниманием. 

‒ Тогда родина моя ‒ эта ветка! ‒ Хлопаю коленями по той, на которой ючусь. ‒ Совью гнездо и буду горланить баллады. Учти, сахарно-ватные и сопливые. 

Парень хмыкает.

‒ Сама напросилась, беляночка. ‒ Ацелестий открывает шкатулку. ‒ Тьма берет свое. Хочешь ты этого или… э, какого?..

Ну, судя по воплю, что-то пошло не так. 

Раскладываюсь на ветке и с любопытством наблюдаю всю сцену с вип-ряда. Ацелестий недоуменно смотрит то в темное нутро шкатулки, то на меня. 

‒ Не получается, ‒ протягивает он, встряхивая шкатулку. ‒ Не встает. 

‒ О, не нужно волноваться, ‒ философски изрекаю я. ‒ Такая проблема сплошь и рядом. Скажу тебе, все дело в стрессе от работы. 

Ацелестий вдруг заливается смехом. Красивый звук, но не стоит забывать, что эта прелесть меня едва на кусочки не разодрала. А теперь так и жаждет засунуть меня в тесное пространство. 

Тайный клаустрофоб во мне уже в сотый раз бьется в конвульсиях. 

‒ Тьма не встает, ‒ отсмеявшись, поясняет парень. ‒ И не тянет тебя к себе.

‒ У меня пониженная внушаемость. ‒ Пожимаю плечами. ‒ В прошлом году у меня был файтинг с цыганкой. Она отжала у меня игровую сотенку с рожицей Микки Мауса, я отжала у нее золотое колечко. 

‒ Интересно. ‒ Ацелестий вновь проделывает свой фокус с лизанием воздуха. При следующих словах в его интонациях появляются сталь и мягкий шелк. Приказ, мастерски вплетенный в уговор. Он возводит ко мне руки, гипнотизирует небесными глазами и ублажает мой слух чарующим голосом: ‒ Иди ко мне.

‒ Не, лучше вы к нам. ‒ Хлопаю по шершавой поверхности облюбованной ветки рядом с собой. ‒ Так и быть, разрешу тебе взять позывной «Снегирь».

   Ацетон от жердочки отказывается. Не прямым текстом, но ясным действом. Не лезет ко мне и все тут. 

Понятия не имею, что у него за проблема, но второй раз приютиться на ветке предлагать ему не стану.

Около минуты Ацелестий молча смотрит на меня. Я, чисто из уважения к его потугам, со всей ответственностью гляжу в ответ. 

Ну, давай, гипнотизируй, чертяка блондинистая.

‒ Ты!.. И-и-иди ко мне! ‒ явно теряя терпение, приказывает Ацелестий, чуть ли не вращая глазами от усердия. 

Прислушиваюсь к себе. Неа. Желания прыгнуть в его когтистые объятия у меня так и не возникло. 

Развожу руками и многозначительно приподнимаю брови.

Провал, дорогуша. Старайся лучше. 

‒ Тьма веков! ‒ рычит мой несостоявшийся тюремщик и от души бьет кулаком по стволу. Дерево трясется. 

А силушки-то у Ацетона немало. Ему бы грузчиком на склад сантехники ‒ с руками такое сокровище оторвали бы. 

Парень, ворча что-то себе под нос, удаляется к краю поляны. 

И это все? Не думала, что вариант с деревом окажется спасительным. Похоже, ему до меня здесь не добраться. Странно, но грех жаловаться. 

Губы сами собой растягиваются в довольную улыбку. Но я тут же одергиваю себя. Не время торжествовать. У меня катастрофа внутриличностного масштаба, между прочим. 

Прижимаю колени к груди, обхватываю ноги руками и с тоской обозреваю окрестности. Судя по всему, координат моего местоположения на современной карте не найти. Я попала в какой-то параллельный мир. 

Отлично. Мои галлюцинации с каждой минутой приобретают все большую детализацию. Боюсь, старушенция словами не ограничилась и капитально приложила меня сумкой по макушке. 

Очнись от грез, милая Мила.

Взываю к здравомыслящей части моего разума. Но тщетно. 

Параллельный мир продолжает давить на меня реалистичными образами и забивающими нос запахами. 

Ищу взглядом Ацелестия и обнаруживаю его у самой границы открытого пространства и густой чащобы. Прищуриваюсь, потому что трава у его ног кажется расплывчатой, будто элементы картины под упавшей водяной каплей. Фокусировка на максимуме помогает рассмотреть еще одну деталь: едва заметную границу, очерченную парящими полупрозрачными сияющими крупицами. Словно линия из летающего белого порошка, проходящая на всем протяжении кустарниковых зарослей и углубляющаяся в лесную чащобу.

Ацелестий стоит совсем рядом с этой линией, пальцы его босых ног почти касаются парящих крупиц. Внезапно он складывает руки рупором и орет прямо в зеленую ветвистую стену:

‒ Ягненок! Эй, Ягненок! Ты же слышишь меня? Спускайся сюда. Дело есть! Давай же! Дуй сюда! 

Тишина. 

Я с интересом жду появления загадочного ягненка. Однако не происходит абсолютно ничего. Сияющая стена безмолвствует.

‒ Ягненок! 

Тишь да гладь.

Что ж, мяско сегодня гулять не выйдет. А жаль. 

Отвлекаюсь от созерцания вопящего парня, который в ближайшее время явно не собирается сдаваться, и принимаюсь ощупывать себя. Рюкзак я благополучно где-то посеяла вместе с планшетом, только недавно полностью оплаченным. Вселенское невезение. Но в запасах у меня все еще остаются мобильный телефон и спрей от комаров. 

Осматриваю гаджет. Работает, но связи нет. Хотя, наверное, я бы скорее удивилась, если бы увидела на дисплее эти вожделенные черточки. С инфраструктурой тут, похоже, беда. Как и с идеями по ландшафтному дизайну.

‒ Поди прочь, прислужник темных величий! 

От этих громогласных тональностей я сама чуть не сигаю с насиженной ветки. Благо инстинкт самосохранения вовремя вдавливает меня в ветку. 

К Ацетону прибыло подкрепление? Вытягиваю шею и жадно вглядываюсь в стоящую около ветвистой стены фигуру незнакомца. 

Еще один парень. 

Два лба на маленькую хрупкую меня? Будут стаскивать мое маленькое хрупкое тельце с этого тополя за ноги? Что ж, блондинистый уже в курсе, как я качественно работать пятками умею. Пусть триста раз подумают прежде, чем руки распускать. 

‒ Наконец-то! ‒ досадливо восклицает Ацелестий и манит новое действующее лицо за собой. ‒ Одну любопытную вещь тебе покажу. 

‒ Тебе больше нечем заняться, прислужник тьмы? ‒ раздраженно вопрошает незнакомец. ‒ За кого ты меня принимаешь? Не обращайся ко мне так, будто мы приятели. Это мерзко. К тому же я не обязан являться по первому твоему зову. 

‒ Но явился ведь, ягненок, ‒ резонно замечает Ацелестий, бодро шагая обратно к моему дереву. 

О, мяско все-таки вышло погулять. 

И это, значит, Ягненок?

‒ Не смей называть меня так. ‒ Интонации парня пронизаны певучестью, и общую композицию не портят даже нотки злости. ‒ Твоя надоедливость угнетает. Я ответил на твой зов только потому, что не хотел, чтобы ты беспокоил остальных по пустякам. 

‒ Не нуди, зануда, и оцени-ка вот эту красочную картину. ‒ Ацелестий с хитрым видом пихает новенького в бок, отчего последний морщится, и указывает на меня. ‒ Беляночка, на которую не реагирует «темный хват». 

Новый парень поднимает голову. Вот теперь я могу рассмотреть каждую деталь его внешности. 

Ай-ай-ай, держите меня вдесятером, пожалуйста, а лучше привяжите к хорошо закрепленным предметам. Ух, хорош! 

И на каких фабриках производят таких куколок? Вот серьезно. После прыщавеньких и небритых рож одногруппников, которые мне приходится лицезреть каждый день, этот экземпляр ‒ просто услада для моих утомленных очей. 

Стройный и смазливый. Кожа оттенка молока без единого изъяна и на вид гладкая настолько, что хочется немедленно общупать. Прямые волосы ниспадают до самой поясницы, а их цвет соперничает с заснеженными вершинами гор. Одет он в светло-серую футболку, темно-серый пиджак и брюки, плотно облегающие его стройные ноги. Вокруг шеи плотно примостился черный шнурок с вытянутым полупрозрачным кристаллом. 

Не знаю, чего мне там не хватает в моей разносторонней жизни, но я почему-то накрепко залипаю на выпирающих ключицах парня. Какие же залипательные холмики, блин-на!  

‒ Кто это? 

Ух. От его голоса что-то внутри меня сжимается. Ощущения такие же, как при звуках мурлыкания котиков. А что хочется сделать, когда котик мурчит? Правильно. Облобызать до самого хвостика. 

Замираю с поднятой ногой и усиленно задумываюсь.

Что я собиралась сделать прямо сейчас? По-моему, покинуть свое убежище и…

Облобызать котика. 

Вот бы парниша удивился, если бы я накинулась на него со своей спонтанной нежностью. 

‒ Моя добыча, ‒ умилительно щурясь, отвечает Ацелестий и облизывает уголки губ. 

‒ Из новой партии грешных душ? ‒ Незнакомец хмурится. Глаза у него тоже необычные. Серые с серебристыми ободками по краям, и сияют, будто блики в зеркальном отражении. ‒ Я не вижу признаков разложения.

‒ И я не вижу. ‒ Ацелестий скребет ногтями по стволу дерева. Его когти исчезли ‒ надеюсь, надолго. Он жадно втягивает носом воздух и дергает указательным пальцем, подзывая меня. ‒ И беляночка ни в какую не слушается команд. Плохая девочка. Очень плохая.

‒ Чего ты хочешь от меня? ‒ спрашивает второй парень. Хоть его голос и звучит равнодушно, смотрит он на меня, не отрываясь. Изучающе. 

‒ Помоги мне ее приструнить, ягненок. 

   Какой-то нечестный расклад. Ацетон себе группу поддержки обеспечил, а что насчет меня? Меня-то кто поддержит?

«Котик» холодно смотрит на Ацелестия. 

‒ Не припомню, что нанимался тебе в слуги, сумрачный. 

‒ Какой ты меркантильный, ягненочек. За просто так ничего не делаешь. ‒ Ацелестий игриво проходится пальцами по плечу собеседника и в следующую секунду едва уклоняется от удара его локтя. ‒ Ай-ай, легче, пупся. У нас же с тобой любовь.

‒ Еще раз коснешься меня, мерзость, и лишишься руки, ‒ вкрадчиво обещает тот, которого я всего минуту назад хотела добротно облизать. 

Ой… то есть облобызать.

Даже мне становится чуточку жутко. Кто же знал, что такой красотуля одним взглядом может по стенке тонким слоем размазать?

‒ Брось, ягненок. Чего ты сразу злючишь? ‒ Ацелестий поднимает руки с раскрытыми ладонями и примирительно скалится. ‒ От тебя не убудет, если чуток подсобишь. 

‒ Прогнившие очаги ‒ ваша подведомственность. ‒ Парень складывает руки на груди и пожимает плечами. ‒ Если бы с этой партией грешных было что-то не так, мы бы уже получили сигнал. А сейчас я просто-напросто теряю здесь время, выслушивая твой писк, сумрачный. 

‒ Да, знаю я, знаю, какой докучливой может быть ваша шарашка. ‒ Ацелестий морщится. ‒ Не нуди, сияющий. 

‒ Рад за тебя и твою осведомленность. И раз уж тебе докучает мое занудство, я с большим удовольствием покину это смердящее место, ‒ сухо откликается второй парень и разворачивается, чтобы уйти.

‒ Погоди, погоди, погоди! ‒ суетится Ацелестий и в один прыжок преграждает путь «сияющему». 

‒ Что еще?

‒ Один разочек. Протяни руку помощи, а? Ну, или ногу. Ухо. Палец. Чего побольше по размеру ‒ не важно, в общем. Мы ж неплохо сработались, м? Не в службу, а ради нашей бессмертной любви! 

‒ Пшел от меня, ‒ последнее котик произносит с утомленным вздохом. ‒ Меня не интересует гниль. Сам разбирайся со своей помойкой. 

Это он кого «гнилью» обозвал? 

От возмущения готова чебурахнуться с этой сосны прямо сейчас и пойти теребить длинные локоны вон того смазливого индивидуума в пиджаке. 

Что это он себе позволяет?! Какие нелицеприятные речи толкает! Шлепнуть такого надо! В смысле словесно приструнить, морально укокошить и метафизически прищучить. А не ладошкой в районе южного и северного полюсов похлопать. 

Оценивающе смотрю со спины на зону ниже пояса небезызвестного сияющего. Как говорится, большие пальцы вверх и куда скидывать свои «лайки»? Лично я бы разок, ‒ а, может, и все пять, ‒ да прошлась ладошкой по таким округлостям. Исключительно как эстет и ценитель прекрасного. Ради вдохновения!

У меня в жизни одни бесцветные законодательные акты перед глазами да миллионы стопок бумаг. А впереди, похоже, перспектива влиться в ряды офисных служащих. Скучища. 

«Все зависит от того, как ты себя преподнесешь этому миру и тому, кто рулит наверху, ‒ говорит порой моя тетя, пуская дымные кольца и тыкая тлеющей сигаретой в небо. ‒ Или ты «корпоративный раб», или «полезный член общества». Или «утомленная особь, из которой выпотрошили что-то шевелящееся», или «создательница новой жизни». Как будешь себя чувствовать и относиться к себе, так будут относиться к тебе и окружающие».

Как-то так. 

А что насчет меня? 

Я ‒ личность с большущими амбициями, великими идеями и чудесными планами, но которая уже слегка подустала от бумажной работенки. И да, признаюсь, мне хочется шлепнуть по булкам того красавчика. 

О как меня крутит! Резко выдернули из скучных будней, и глядите, что получилось: который раз уже истребляю в себе желание наброситься на совершенно незнакомого парня. И это при том, что за последние годы из мужской половины планеты хоть какой-то интерес у меня вызывал только кот Петрович, проживающий на детской площадке и неплохо отожравшийся на халявных подачках от жителей ближних домов.      

‒ Если бы мог разобраться сам, не стал бы рисковать и приближаться к Границе. ‒ Ацелестий подходит чуть ли не вплотную к собеседнику. Настырный малый. ‒ Переход почти состоялся, и тут с семнадцатой возникли проблемы.

‒ Какие проблемы? ‒ Сияющий жестом показывает тому отодвинуться подальше и морщит нос. В общем, по-прежнему корчит из себя бездушную сосулю. ‒ То, что «темный хват» на эту душу не действует, я понял. Но ваши игрушки и раньше барахлили. Упакуй последнюю вручную, и проблема исчезнет. Не мне учить тебя вашей мерзостной работе. И прекращай дергать меня по мелочам. Наше сотрудничество ‒ это не привилегия, а вынужденные меры. Так что не злоупотребляй, сумрачный. 

Парень обходит Ацелестия, но тот вновь возникает у него на пути.   

‒ Об одном прошу, ягненок. Стащи беляночку с ветки. Стащи и возвращайся на свою солнечную полянку к сусликам и белочкам. Что тебе стоит? Просто проникни под…

‒ Ты и правда не можешь подчинить эту душу? ‒ Сияющий оглядывается на меня и прищуривается, будто просвечивая каким-то своим особым способом.

‒ Ну… ‒ Ацелестий мешкает с ответом. ‒ Могу…

‒ Лжешь. ‒ Котик стремительно возвращается к дереву, сумрачный скачет за ним по пятам. У первого на лице застывает серьезность, второй заметно обеспокоен. ‒ Кто ты, душа?

‒ Оу, оу, оу, сияющие обычно не общаются с гнилью. ‒ Ацелестий пытается потеснить собеседника, но тот не сдвигается ни на сантиметр. Его внимание приковано ко мне. ‒ Ты же брезгуешь, забыл? Боишься испачкаться. Фу, фу, фу. Просто подави ее сопротивление, а остальное оставь мне.  

‒ Кто ты? ‒ игнорируя трескотню сумрачного, повторяет сияющий. ‒ Как тебя зовут?

‒ Дятел я, ‒ мрачно отзываюсь я, крепче обнимая ствол дерева. ‒ Особый вид. Отстукиваю морзянкой исключительно трехбуквенные слова, девяносто восемь процентов которых ‒ забористая ругань. 

‒ Позволь мне разобраться в ситуации. ‒ Сияющий вытягивает руку в мою сторону. ‒ Спустись сюда. 

Наверное, именно так и выглядят ванильные мечты и сладкие сновидения. Сногсшибательный парень, предлагающий руку и призывно зовущий познакомиться поближе.

Вот только мечтания у меня иного рода, да и сладости всякие я воспринимаю исключительно как топливо. 

‒ Неа, ‒ исполняю прежнюю руладу и возвращаюсь к размышлениям о путях отступления. 

‒ Доверься мне, ‒ не отстает парень.

Стресс у меня, по всей видимости, уже прошел, потому что я отлипаю от ствола и чинно устраиваюсь на ветке, сложив ногу на ногу. Что ж, поболтаем.

‒ Неа, с доверием у меня напряг. ‒ Любуюсь заостренными чертами лица настойчивого мальчика и необыкновенно яркими глазами. ‒ Опыт показывает, что при общении с симпатичными субъектами интуиция у меня перегревается. Пример из жизни. Чумовой красавец приходит в магазин для взрослых. Костюмчик, улыбка, вежливость, – все при нем. Готовлюсь строить глазки. И тут он вместо надувной дамы просит надувного джентльмена. Мои глазки ломаются. Конец истории. 

Беловолосый котик внизу сосредоточенно дослушивает мою душераздирающую историю до конца и задумчиво поджимает губы. 

‒ Для полуразложившегося субстрата эта душа вещает слишком осмысленно, ‒ делится он своими мыслями то ли с Ацелестием, то ли со смердящей обстановкой вокруг. 

‒ Она прибыла вместе с Великим Телом. ‒ Ацелестий облизывает губы. ‒ Отголоски прежней личности могли остаться внутри грешной сущности. А впрочем, какая разница, ягненочек? Не парься! У тебя же куча дел, так? Сотвори пару своих световых магических штучек, и я не буду докучать тебе целый день. Или даже полтора.

‒ Заманчиво. ‒ Котик с размаху припечатывает ладонью по лицу Ацелестия, которое он неосторожно приближает к нему. ‒ Но если есть хоть один шанс, что эта душа не принадлежит вам по праву, я не могу остаться в стороне.

‒ Ню-ю-ю, ‒ начинает канючить Ацелестий, картинно сползает на желтую траву, потирает сплюснутый нос и капризно бьет голыми пятками по земле. ‒ Что же ты сегодня такой гаденький, а? Моя, моя, моя. Я отвечаю за эту партию грешных. И эта душа тоже моя. 

‒ Посмотрим, ‒ бросает второй. 

Та-а-ак, смотрю, там внизу без меня меня же делят. Тогда, чур, я тоже участвую. 

Группируюсь, встаю на колени и медленно ползу на середину ветки ‒ благо, она крепкая. 

‒ Что ты делаешь? ‒ Котик, задрав голову, перебирается в ту же сторону и встает прямо подо мной. 

‒ Конституция гарантирует мне право свободно передвигаться, ‒ пыхчу я в ответ и тянусь к ветке соседнего дерева, нависающей прямо над моей. ‒ Вот, пользуюсь своим правом. 

Отреагировать на мое заявление ни котик, ни Ацелестий не успевают. Где-то вдалеке раздается гул, а затем начинает нарастать дикое шуршание. Кажется, что нечто массивное пробирается сюда прямо сквозь чащобу. 

‒ Превосходно, ‒ иронично кидает сияющий. ‒ Душа слишком долго находится в статусе бесхозяйной на территории Преддверия. Теперь она привлекла внимание падальщиков. 

‒ Тьма веков! ‒ Ацелестий вскакивает с земли. ‒ Прыгай ко мне, беляночка! 

А пупок ему не почесать? 

С чистой совестью оставляю без внимания это до крайности соблазнительное предложение и привстаю, чтобы дотянуться до соседней ветки. Кто бы там ни ломился вдали, вряд ли они хуже тех, что внизу. 

Ноги трясутся. Со мной и моим хлипким равновесием может соперничать разве что вздыхающий бычок на качающейся доске из детского стишка. Но упрямства во мне тоже завались. 

‒ Белянка! 

Замираю с вытянутой рукой, а затем скептически смотрю на сияющего. И этот туда же. То, что я шифруюсь и не называю им свое имя, не значит, что они могут присваивать мне всякие подозрительные прозвища. 

‒ Спускайся, ‒ требует парень.

Хорошая попытка. Или я бы сказала, даже прекрасная. Но если здесь я вне их досягаемости, то предпочту отсидеться в верхах. 

Ветку, в которую я успела вцепиться, внезапно ощутимо встряхивает. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с молочно-белыми белками чьих-то больших глаз. Существо раза в три больше меня седлает облюбованную мной ветку и заинтересованно пялится на меня. Тощее вытянутое тело покрыто серыми кожистыми складками, голова напоминает вздутый утюг, и, как только оно наклоняется, вижу, что каждая сторона, кроме той, где расположились глаза, оснащена пастью с мелкими треугольными зубами. С ветки свешиваются удлиненные конечности, заменяющие существу ноги. 

Зачаровано смотрю на кожистые отростки передо мной…

Какие ласты! Я у мамы каждый день одомашненный тюлень? 

   Уровнем ниже тоже намечается веселье. Точно такие же кожистые сущности, как и мой новый знакомый, окружают Ацелестия и котика. И, похоже, их больше десятка. Передвигаются создания рывками, словно кадры застревающей пленки, а их головы-утюги крутятся на шеях, выставляя на обозрение то выпуклые белые глаза, то зубастые пасти. 

‒ Слишком много падальщиков, ‒ спокойно замечает котик. Наши взгляды встречаются. ‒ И слишком быстро собрались в одном месте. Интересно, почему?

Нашел у кого спросить. Я тут залетом с пересадкой по транзитной визе. Вот догадаюсь, как запустить и развернуть того гигантского червя с батутными внутренностями, и дам задний ход с этой планеты. 

‒ Тебе лучше спуститься к нам, беляночка, ‒ подает голос Ацелестий и злобно шипит на ближайшее существо. ‒ Если падальщик поглотит тебя, твоя душа перестанет существовать. Ты станешь ничем, переваренным мусором, растворенной жижей в прослойке между мирами.

Ё-мое, это ж точное описание моего состояния после последней студенческой пьянки. Долбаная Светка с ее «это крутой чай из Зимбабве!» Вискарь это был, отвечаю. 

Внезапно падальщик, сидевший передо мной, устремляется вперед. 

‒ Ай! ‒ Отскакиваю на полветки назад, перед носом вновь со свистом проносятся заостренные прозрачные когти. 

Засада. Возможно, вариант с падением в объятия одного из красавчиков внизу не так уж плох. Оцениваю расстояние и сразу же замечаю, что у парней тоже возникли свои трудности. Круг падальщиков начинает сжиматься. Твари в угнетающем молчании подбираются все ближе, и серая масса новых существ все появляется и появляется из кустарниковых зарослей. 

‒ Странно. ‒ Котик вытягивает в сторону правую руку и извлекает прямо из воздуха длинную посеребренную биту. ‒ Они и правда собираются напасть. 

‒ А мне казалось, что, кроме жратвы и тухляка, их ничего не интересует. ‒ Ацелестий возвращает себе когти и скребет кончиком одного из них по гладкому подбородку. ‒ Думаешь, их манит беляночка? 

‒ Наверняка. Они всегда были слишком пассивными. Это первый раз, когда они осмеливаются нападать на таких, как мы. 

Ветка моего бамбука неожиданно выгибается и пружинит. Сбоку ко мне незаметно подобралась еще одна тварь. Прыжок, и надежная твердь дерева уходит у меня из-под бедер. Оглашая округу визгами, я клонюсь в сторону и заваливаюсь в бок. Каким-то чудом успеваю уцепиться и провисаю вниз головой. Одна согнутая в колене нога обнимает ветку, вторая отогнута в сторону. Вот так и замираю ‒ мокрой маечкой с прищепками на бельевой веревке.

Вопить в таком положении адски трудно, поэтому прекращаю звуковую атаку и перехожу в режим философа. В общем-то, все не так уж плохо. Рубашка у меня облегающая, не задралась, так что нижнее белье местной живности я не демонстрирую. Падение предотвратила, а значит, еще примерно секунд двадцать моя голова, спина, копчик или любое другое место, на которое я умудрюсь приземлиться, останутся целехонькими. А судя по болтовне внизу, моя персона в момент стала всем полезной и нужной. Вон сколько поклонников понабежало. 

В любой мелочи надо видеть хоть капельку позитива.

Наблюдаю за тем, как котик одним ударом навешивает люлей сразу трем молчаливым тварям. А затем еще двоим. Ого-ого. Какие движения. Какие взмахи битой. А сколько грации!

Ацелестий от другана не отстает. От его когтей четыре твари улетают исследовать дальний край поляны. Грандиозная у них битва выходит. А как эти двое изящно двигаются на фоне рывков существ. Как стриптизеры на шестах. 

Лады, я в эстетическом экстазе. В чьи трусиля пихать деньги?

Ветку вместе со мной в очередной раз основательно встряхивают. Один из падальщиков, истекая слюной, нагибается вперед и тянет ко мне длинную ручищу. 

‒ Спокойно, парень! ‒ Напрягаю пресс, замахиваюсь свободной ногой и ввинчиваю каблуком прямо по одному из подбородков падальщика. Тот всхрапывает и явно что-то себе прикусывает во всех трех пастях. ‒ Чего сразу физический контакт?! А где же пряники, песни под луной? Конфетно-букетный период кто будет обеспечивать, а?!

И почему я решила, что не смогу голосить в таком положении? Болтать то очень даже неплохо получается. 

Вдруг мобильный в кармане моих джинсов оживает. Бобби Макферрин исполняет свое флегматичное «Don't worry be happy», и если кто-то из тусовки падальщиков до сих пор уделял внимание только двум красавчикам, то теперь я ‒ единоличная звезда этого дня. 

‒ О… сигнал появился. ‒ С постным лицом выуживаю из закромов мобильный и прижимаю к уху. ‒ Алле?

‒ Мила, мать твою! ‒ раздается с другой стороны раздраженный голос Григория. ‒ Ни одна папка документов не разобрана! У меня скоро та кошелка с бородавкой припрется, а я еще не в курсе, что у нее там с разделом имущества! И где на компе файл с новым прейскурантом? Ты хоть изменения внесла?! Помнишь, что я тебе говорил неделю назад? Мы бесплатных консультаций не даем! Даже, тля, той «бабулечке с квитком за коммуналку»! Алле?! Слышишь меня? Где тебя носит?!

‒ Ну… ‒ оглядываю обращенные ко мне морды падальщиков. ‒ Я тут на тусовке… зависаю.    

   Полагаю, я приглянулась тому падальщику. И вон тому тоже. И той группе в кожистых купальниках. По-моему, они все тут ко мне неравнодушны. 

‒ Издеваешься? – По тону несложно догадаться, что Григорий вне себя. Прямо представляю, как его слоистое лицо багровеет, а щеки расплываются по плечам, словно истаивая, как куски масла под солнечными лучами. – Тусовка? Какая еще тусовка?

‒ С падальщиками, ‒ говорю чистую правду.

‒ Это еще что за фрукты? – злобно шипит Григорий. – Какие-то больные фанаты металла?

Фокусируюсь на отдельных экземплярах из живой серой массы внизу. Подробностей не знаю, но на здоровых фанатов металла эти прожорливые гомункулы точно не тянут.   

За бортом – полный штиль. На меня периодически капает слюна. Букет чудных ароматов «вонито-вонька» рождает в голове одну ассоциативную цепочку за другой. Где-то на фоне занудно журчит Григорий. 

Почти катарсис. 

‒ Ты слушаешь? – с подозрением вопрошает мой неофициальный начальник. Григорию важно знать, что его старания не исчезают в никуда, и критика в должной мере корябает чужое восприятие. – Я не приемлю безответственность! Пулей сюда! 

‒ У меня возникли некоторые трудности…

‒ Это у меня трудности! Чертовы проблемы. Из-за тебя, между прочим. Ноги в руки, и сейчас же дуй в офис! И захвати мне минералочки. 

Погружаюсь в размышления, пока второй, избежавший моего каблука, падальщик раскачивает ветку. Моя нога, честно говоря, уже слегка онемела, а от беспрестанных рывков и вовсе грозится оторваться. 

‒ Григорий Павлович, я тут немного сдохла. Так что в ближайшие дни вряд ли доберусь до офиса. 

‒ Все мы немного сдохли, девочка. Это нормальное состояние современного гомо храпиенса.

‒ Хомо сапиенса? 

‒ И этого тоже, ‒ буркает Григорий. – Короче, о дохлости. Ты бы рожу мою сегодня утром видела, с визгами бы из кабинета вылетела. Щас тоже не лучше. Так что кончай мусолить мне мозги и тащи минералку. Две бутыли. Нет, давай сразу три.   

По-моему, я набрала уже достаточно опыта и пора кончать с этим фарсом. 

‒ Григорий Павлович.

‒ Чего?

‒ Я неофициально увольняюсь с этой неофициальной должности. 

‒ Чего?! 

‒ Я говорю вам «досвидули», Григорий Павлович.

‒ Чего-чего?!

‒ В общем, подробности узнайте у моего секретаря. Евгений! – приподнимаюсь и перекидываю мобильный прямо в когтистую лапу трясущего меня падальщика. – Евгений, вежливо скажите дяде идти в большой и пухлый тыл. 

«Евгений» в один присест сжирает мой мобильник. Диалог завершен. Лучшего секретаря и с фонариком не найти. 

Целых три секунды чувствую свое превосходство. Еще две секунды корю себя за несдержанность. Взяла и скормила тварюге единственное средство связи! 

В последующие секунды вспоминаю, что у меня талант к благозвучным трелям. Мои визги – произведение искусства. Не зря же слышащие их зажмуриваются и закрывают уши. Это, конечно же, для того, чтобы хорошенько сосредоточиться на ощущениях и кожей почувствовать вибрации воздуха. 

Падальщик, слопавший мой мобильник, щупает меня за коленку, но при первых звуках моего ора отшатывается и обалдело вылупляет молочно-белые глазищи. 

‒ Держись! – указывает мне котик, сплющивая битой голову одному из падальщиков. Его и Ацелестия атакуют целые толпы тварей. С моего угла обзора кажется, что на парней обрушиваются грязевые волны. – Продержись еще немного, бесхозяйная душа!

Лучше бы он продолжал звать меня «белянкой». 

Падальщик, получивший моего пинка, очухивается и немедленно присоединяется к собрату, откушавшему экзотики в виде моего гаджета. От их общего веса ветка гнется в сторону земли, приближая меня к другим тварям. Мое тело ‒ или то, что осталось от него ‒ неведомая сила раскачивает из стороны в сторону и трясет, как маракасы в руках озорного мучачо.

‒ А-а-а! ‒ ору я. В переводе «сейчас шлепнусь ‒ ловите!»

Ацелестий дергается в сторону места моей предполагаемой посадки. И так усердствует, что буквально грудью сносит не вовремя оказавшегося на его пути падальщика. А мальчики ‒ не слабачки. Да и в действиях их ни намека на панику. 

Чего нельзя сказать обо мне. Да, я паникую. Имею моральное право, в конце-то концов! Меня хотят сожрать. И это после того, как я только что вылезла из желудка здоровенной зверюги. Дайте отдышаться. И раз уж я осуществляю трудовую деятельность в качестве корма, то требую отпуск, отгулы и премиальные выплаты. 

Подо мной собираются штук пятнадцать падальщиков. Видимо, тоже решили ловить. Пожарные недоделанные. Хоть бы пожарный батут развернули. 

Когти падальщика продирают ткань джинсов на коленке. Снова визжу. Перевожу дыхание, и тут вдруг ощущаю на спине давление. Поворачиваю голову и неожиданно зарываюсь носом в скопище белых перьев. 

Крылья. У меня. За спиной. Торчат. 

Кажется, я ощипала какого-то лебедя. Не идентифицированная птаха, пардон, я не нарочно. 

   Вот это номер!

Пялюсь на ближайший ко мне ворох перьев. Пушистенькие, белоснежные, отборные – так и зовут набить подушку и завалиться спатеньки. Вид у меня при этом любовании, полагаю, максимально одухотворенный. Как у карикатурного человечка с радужными водопадами вместо слюней. 

Падальщиков на нижнем и верхнем уровнях мой новый перьевой аксессуар приводит в бурный восторг. 

Возможно. 

Вообще-то понятия не имею, что означают их беспорядочные взмахи конечностями а-ля «я мельницей расчищу небосвод». Траекторию их скачков и до этого невозможно было предугадать, но теперь обстановка вокруг превращается в сущий хаос. Падальщики напрыгивают друг на друга, строя этакую лесенку, чтобы добраться до меня. При этом давят ближних и отпинывают дальних. 

Мое логическое умозаключение: минуту назад я была чертовски хороша, но с перьевыми насадками на лопатках я стала и вовсе неотразима. Поклонники прямо обезумели от любви.  Как бы ни растащили по кусочкам на сувенирную атрибутику. Кому-то неотразимый нос, кому – неотразимое ухо, а кому неотразимый ноготок с неотразимого мизинца левой неотразимой ноги. 

В создавшейся кутерьме падальщики напрочь забывают о настоящих противниках. Ацелестий и котик остаются без внимания, тумаков и когтистых объятий. Но, по всей видимости, эпичная битва для парней тоже уходит на второй план. 

Ацелестий надолго замирает с неприглядно оттопыренной челюстью и с выпученными глазами, да и вообще выглядит так, будто услышал от одной из статуй моаи с острова Пасхи что-то вроде: «Чего стоишь? Подгребай ближе, будем фотаться».   

У сияющего вид, конечно, не сияющий, но он, по крайней мере, удерживает свою челюсть на месте. Честно говоря, котик и удивленным не кажется. Разве что серые глазищи расширены чуть больше нормы. 

Все это я замечаю буквально за секунду. А затем мощный толчок воздуха переворачивает меня с головы на ноги, возвращая в правильное состояние благовоспитанного прямоходящего гражданина. 

Вот только мои подошвы так и не нащупывают твердь земли. Я зависаю на фоне небес и в панике дергаю ногами, будто пытаясь запинать ветер. Чистосердечно сознаюсь, обучение по пилотированию крылатых причиндалов я не проходила и никаких соответствующих свидетельств не получала. Поэтому…

‒ Кто-нибудь, спустите шарик имени меня на ровную поверхность! ‒ кричу я, содрогаясь от взмахов крыльев за спиной. 

Сущая подстава запускать в открытый космос рожденного дефилировать по земле. Меня, то бишь. 

И помощь приходит. Только не совсем в том виде, в каком ее ожидаю. Один из падальщиков – особо ретивый – подскакивает ввысь и жадно вцепляется длинными пальцами в мои штанины. Ледяные когти прорезают джинсовую ткань и вжимаются в кожу бедер. Благо, что не острием.

Вес твари действительно тянет меня к земле. Вот только мягкой посадки мне явно не обеспечат. Да и в полете ко мне что-то не спешат длинноногие стюардессы. Стоп, ошибочка. Длинноногих тут как раз завались.. 

Но ваш авиаперевозчик все равно фуфло! 

Пытаюсь сбросить с себя падальщика, однако тот впивается в мои джинсы намертво. Наверное, обладай я знаниями о том, как рулить этими перьевыми куриными лопастями, у меня получилось бы удрать. Но, увы. 

Серая голодная масса все ближе. Длинные пальцы гнутся под немыслимыми углами, тонкие конечности тянутся ко мне, будто желая коснуться великого мессии, всего лишь на мгновение спустившегося с далекого небосклона. 

Тут явно не хватает взрывчатки. И огнемета. Да сейчас я и деревянному молотку обрадовалась бы как выигрышу в лотерее.

Со всей дури лягаю падальщика из «масс», пытающегося оттяпать мне полступни. 

Внезапно на голову твари, болтающейся на мне, со свистом опускается бита. Падальщик издает булькающий звук, откидывается назад, но не отцепляется. 

Рядом со мной в воздухе зависает котик. У него откуда-то тоже отросли лебяжьи крылья, и каждое перышко в них сияет, будто кусочек чистого света. 

Будь у меня время, я бы присвистнула от такого расклада. 

‒ Сбрось его, ‒ сухо командует он мне. 

Послушно ударяю коленом в кожистый участок между двумя пастями падальщика, но и это не помогает. Чудище хрипит, булькает, хрюкает и по-прежнему очень хочет кушать.   

‒ Не могу!

Кто-то мерзкий внизу уже скребет по подошвам моих ботильонов. 

Сияющий пропадает из виду, а несколько секунд спустя зависает прямо надо мной, протягивает руку и хватает меня за запястье. 

Ух, молнии, искры, фейерверки. Меня аж встряхивает от макушки до пят от такого прикосновения. Это круче, чем электрошокер! 

‒ Давай выше. ‒ Парень с крыльями тянет меня за собой в небеса. ‒ Они твари земли. Высота разбудит в них страх.

‒ Оу, оу, я тоже тварь земли, братан. ‒ Старательно выдираю руку из его хватки, не забывая при этом лупасить вцепившегося в меня падальщика. ‒ И во мне высота будит писк. 

Глаза парня вспыхивают серебром. Он хмурится, быстро смотрит ввысь, затем обхватывает мое запястье и второй рукой.

‒ Приготовься.

Но-но, какие команды пошли. 

‒ К чему? ‒ наивно интересуюсь я, отодвигая коленку от зубастой пасти падальщика. 

Котик не отвечает. 

И тут бросает меня. Буквально. 

Подбрасывает на несколько десятков метров к грязевым облакам. Меня и моего оголодавшего пассажира. 

Дыхание прерывается, воздух застревает в горле. 

‒ Ма-ма-ня!! 

Ясное дело, что орать можно и что-то более осмысленное. Но моя фантазия подтупляет, когда меня куда-то там швыряют. 

Неожиданно совсем рядом проносится белоснежная молния. Падальщика отрывает от меня, а сама я от рывка разок переворачиваюсь в воздухе. 

Далеко внизу котик с силой зашвыривает падальщика к его собратьям на земле. 

Фух. Спасена. 

Спина вдруг перестает ощущать давление. Вмиг понимаю, что белоснежные аксессуары не оглаживают воздушные потоки. А все потому, что гладить больше нечего.

Крылья пропали. 

   Вопросов у меня не меньше миллиарда. И тот, что касается крыльев и причин их появления, на вершине пирамиды. Но я с удовольствием оставлю все вопросы на потом и смирюсь с необходимостью прорезать платья и блузки на спине…

Только вернитесь, перьевые гады! Вернитесь, я все прощу!

Но мои мысленные мольбы так и не были услышаны. А потому смиренно лечу камнем вниз. 

Ну, как смиренно? Почти. Безысходность и гравитация, против которой не попрешь, делают свое дело. А я, в свою очередь, выражаю протест единственным доступным мне способом. 

Воодушевленно визжу. 

В мыслях проскакивают еще и крепкие словечки, но на язык не выпрыгивают. Попросту не успевают. Воздух сбивает их в горле на подлете.  

Неожиданно яркий свет вспыхивает прямо перед лицом, заставляя зажмуриться. Чьи-то ладони нащупывают мои локти и тянут вперед. Открываю глаза и сосредотачиваюсь на красивейших выпирающих ключицах. Кто-то подстроился под мою скорость и теперь пытается как можно мягче перехватить меня. 

Котик. Прелесть, а не котик. 

Его рука обвивает мою талию. 

‒ Хватайся за меня! ‒ рычит он. 

И я слушаюсь. Только, конечно же, снова все делаю через одно выпуклое место. Никакого от меня толку. 

Спина парня ходит ходуном от работы мощных крыльев. Мягкая ткань одеяния моего спасителя проскакивает между моими пальцами, а я сама, неловко барахтаясь, соскальзываю ниже по его телу.

‒ Держись же! ‒ шипит котик, вцепляясь сзади в воротник моей рубашки. ‒ Мне нужно поднять нас выше. 

Легко ему говорить. Смотрю через плечо. Падальщики внизу похожи на штормовое море. Рев смешивается с жадными хрипами. Чуть в стороне подпрыгивает Ацелестий. По-моему, он тоже что-то кричит. Но у меня не получается расслышать. В ушах ‒ свист ветра и проникновенно звучный голос котика. 

‒ Белянка! 

‒ Да-да, я крепко дер… ‒ примолкаю, осознавая, что сползла уже ниже отметки общей деликатности и стрелой мчусь к отметке легкой аморальности. А если проще, прямо сейчас я прижимаюсь щекой к причинному месту сияющего. 

Скорость нашего взлета увеличивается. Котик придерживает меня за шкирку, а второй рукой тянется ввысь, прокладывая себе путь сквозь плотные воздушные массы.  

По-моему, он не сильно обиделся, что я тут к святому жмусь и вообще веду себя не как благонравная барышня. Или я все же себя слишком накручиваю? 

Проблемы есть и посерьезнее. Монстры собираются мной похрустеть, а я беспокоюсь о том, что подумает обо мне едва знакомый парень, от, пардоньте, ширинки которого я никак не могу отлипнуть. Чисто физически, если честно. Ветер вжимает меня туда, да и сам сияющий придерживает и тащит как мешок с мусором. 

Короче, заминаем тему и пытаемся спасти остатки девичьей гордости. 

‒ Держись за бубенцы! – командует котик.

Вот вам и девичья гордость.

‒ Что, вот так сразу? – обалдеваю я. 

У нас даже с Петровичем отношения начинались с безобидного «почесать пузико». А тут прямо без подготовки и хватайся, блин, за бубенцы.

‒ Давай же! 

В мою ладонь ударяется кулак котика. Пальцы рефлекторно сжимаются, а секунду спустя я ошарашено пялюсь на два блестящих шарика, соединенных серебристой лентой. 

Точно. Бубенцы.

Какой конфуз, граждане! А я-то про другие бубенцы думала. Фу, Мила. Не зря тебя в Ад активно стараются пристроить. 

Наш полет наконец-то выравнивается. 

‒ Нужно покинуть Преддверие. ‒ Сияющий рывком подтягивает меня повыше и запихивает себе подмышку. ‒ Падальщики не отстанут. Давай сюда бубенцы. ‒ Он вырывает у меня из рук шарики, которые, к слову, так ни разу и не звякнули, и грубовато разжимает большим пальцем мой кулак. Смотрит на ладонь и удовлетворенно кивает. ‒ Отлично, получилось. 

‒ Что получилось? ‒ Тоже смотрю на свою ладонь.

На ней ровно посерединке сгустилось сияние, напоминающее застывшую и переливающуюся капельку. 

‒ Печать. ‒ Котик замахивается и кидает отобранные у меня бубенцы в сторону края поляны. ‒ Видишь Границу? Стену света? Как только опущу тебя на землю, сразу же ищи бубенцы. А как найдешь их ‒ скажи «Будешь моим талисманом, вещь». Поняла?

Кажется, накануне кто-то прибухнул. Красавчик, по моему мнению, несет лютую дичь. С другой стороны, если вспомнить, где я нахожусь, кто там хрипит и ревет под ногами, и что в небесах нас держат белые крылышки, прицепленные к спине пацана…

Ладно, ладно, что там надо орать бубенцам? 

Неистово киваю парню, давая понять, что суть уловила. 

‒ А затем хватаешь бубенцы и сразу же, слышишь, сразу же пересекаешь Границу. ‒ Котик встряхивает меня. Видимо, для того, чтобы информация хорошенько впиталась в мою голову и не вылетела раньше времени. ‒ Не забудь все время держать их в руках. Они будут твоим талисманом. Приготовься.

Ой, опять это ужасное слово. После него меня обычно швыряют. 

И правда. 

Котик, который за эту выходку теряет часть своей бонусной прелести, закидывает меня в гущу веток на ближайшее к «границе» дерево. Запредельная точность. Если бы меня расплющило о землю, я бы, пожалуй, высказала свое сугубое «фи» всему этому неприглядному мероприятию. 

‒ Шевелись, ‒ дает он мне новую команду. ‒ Я задержу падальщиков. 

Он пикирует вниз ‒ наперерез тварям, галопом мчащимся к моему дереву. 

Предложенный план действий не особо меня вдохновляет, но благодаря нему я, по крайней мере, хоть как-то трепыхаюсь, а не жду своей участи. 

С мелочами разберемся в рабочем порядке. 

Сползаю со ствола, плюхаюсь на колени и принимаюсь шарить руками по траве. Если бубенцы обязательно понадобятся для перепрыгивания через эту светящуюся черточку, то почему нельзя было просто отдать мне их в руки? Зачем кидать неизвестно куда? Сам же себе больше трудностей создал. Дольше придется сдерживать натиск падальщиков, пока я тут поисками колокольчиков занимаюсь.   

Сверху раздается шипение. Поднимаю голову и замечаю серую фигуру, скачущую по верхушкам ссохшихся стволов. Хитрюга. Решил обойти битву и в одиночку меня закусать? Может, это тот, который мой мобильный слопал? 

Евгений, секретарь ты образцовый, но на официальное трудоустройство все равно не надейся.  

Где же эти гадские бубенцы?! 

Стоит позвать котика на подмогу. Но из-за того, что мне неизвестно его имя, мозг ни в какую не хочет предложить альтернативу зову. На простое «спасите-помогите» разум тоже не расщедривается. 

Вот что получается, когда привыкаешь все делать самостоятельно. 

Мои пальцы упираются во что-то объемное в траве. 

Нашла?!

А падальщик уже скользит по земле, пуская слюни. 

«Будешь моим талисманом, вещь!» ‒ истошно воплю я, хватаю предмет и с разворота влепляю бубенцами по выпуклым глазам наскочившего на меня падальщика. 

Потом я извинюсь за варварское использование чужого имущества. А пока колокольчики и на это сгодятся.

Всматриваюсь в предмет в моих руках. 

Ошибочка вышла. Это не бубенцы. 

Я только что вмазала падальщику чьим-то белоснежным черепом. 

   Бедный Йорик! 

Горацио, спокуха, я его не знала. Так что о бренности бытия поговорим потом.

Здорово. Помимо того, что я – варвар, во мне еще обнаруживаются и замашки вандала. Чью могилу я уже успела мимоходом расхитить? 

Передо мной вырисовывается пасть падальщика. Из темного нутра несет смесью из вони подпорченных консервов, опрелых носков и подгнившей листвы. 

Хрясь! 

«Да чтоб тебя! – Дико вглядываюсь в пустые глазницы черепа, который вновь использовала в качестве оружия. – Опять огрела его черепушкой!» 

‒ Что ты делаешь, беляночка? – Метрах в пяти от меня к стволу дерева вальяжно прислоняется Ацелестий. Взгляд у него, к слову, не менее голодный, чем у падальщиков. 

‒ Веду дебаты, ‒ коротко поясняю я, посылая падальщика в нокаут еще одним ударом черепа по морде. – Обсуждаем разумность употребления в пищу прытко бегающих девочек. В итоге пришли к выводу, что сыроедение на сегодня отменяется. 

В подтверждение своих слов одариваю дезориентированного падальщика отменным пинком. Тот разъяренно хрипит, но затем все же отступает, попутно облизывая поврежденные белки глаз неимоверно длинными языками, высунувшимися сразу из всех пастей.   

Перевожу дыхание, а миг спустя уже встаю в подобие боевой позы и вытягиваю в сторону Ацелестия черепушку. Не время расслабляться. Этот экземпляр хоть и хорош собой, но спит и видит, как меня конвертиком сложить и побыстрее запихнуть в темные тесные конструкции. Я наконец-то спустилась с дерева, и если котик во время наших полетных бурных объятий сделал то, о чем просил его Ацетон, то прямо сейчас мне стоит опасаться не только падальщиков. 

‒ Сияющие – весьма упорный народец. И сильнее всего их усердие проявляется при спасении несправедливо измусоленных душонок. Крепкие орешки, ‒ с легкой ленцой в интонациях сообщает Ацелестий и кивает в сторону котика. – А особенно упорен вот этот фундук. Меня даже вид его напрягает.

‒ А ты зажмурься, ‒ советую я, одновременно шаря взглядом по траве. – Тогда и вид его напрягать не будет. 

‒ Не поможет, ‒ притворно скорбно вздыхает парень. – В башке так и крутится его образ. У нас, знаешь ли, бессмертные чувства друг к другу.

‒ Что ж, совет вам да любовь, ‒ бросаю я и почти сразу кидаюсь на землю. 

Колени проваливаются в пованивающую гнильцой травяную поверхность. Изо всех сил тянусь вперед. Кончики пальцев прочерчивают линии на боку одного из найденных бубенцов.   

Надо мной нависает тень. По обе стороны от меня, согнутой в неаппетитную баранку, на землю опускаются руки. Ацелестий присаживается на корточки подле и начинает шумно дышать мне в затылок. 

‒ Какая умничка, ‒ шелестит он над ухом. – Сохранила индивидуальность даже после путешествия в Великом Теле. Обычно там стирается все до последнего кусочка, до капельки, и остается только податливая пустота.  Но ты – иной продукт. 

‒ Да, да, продукт, вкуснятина. Еще свежачок, ‒ соглашаюсь я и боязливо подтаскиваю к себе бубенцы поближе. 

‒ Есть такое, ‒ усмехается Ацелестий и утыкается носом в мои волосы. – Даже запах другой… Я не стану тебя упаковывать.

Спасибо и на этом. Сжимаю кулак вокруг одного из бубенцов. Теперь бы как-то по-хитрому смотаться от сумрачного, пока он не передумал 

‒ Но ты пойдешь со мной, ‒ добавляет Ацелестий и оглаживает меня ладонью по рукаву. 

Зря расслабилась. Может, и его того… по макушке Йориком?

Рука парня добирается до моего кулака и устраивается сверху. Звуки боя доносятся до нас, будто сквозь толщу воды. Ни один падальщик больше не добирается до края поляны. Поразительно, что котик в одиночку успешно удерживает всю серую прожорливую волну.

‒ Пойдем, ‒ сладко шепчет Ацелестий. Глаза у него становятся почти прозрачными. Оттенок голубого светится из глубины, будто подсветка на дне аквариума. – Пойдем со мной. 

Гипнотизирует зараза. 

‒ Неа. Я лучше тут останусь. Как же тут без меня? Вон какая очередь на дебаты. Так и ломятся подискутировать. 

Из горла Ацелестия вырывается тихое шипение. Злится. Наверное, раньше его звериное очарование всегда действовало, но на мне система капитально засбоила. 

Внезапно сумрачный отпускает мой кулак и с диким видом принимается махать рукой, словно в попытке сбросить с себя языки пламени. 

‒ Жжется! – рычит он.

Похоже, бубенцы оставили на нем ожог. И обожгли только его, ведь я тоже в этот момент держала их. 

‒ Колокольцы. – Ацелестий скалится, морщится и баюкает обожженную ладонь. – Ягненок отдал тебе свои колокольцы?!

Молчу, внимательно наблюдая за кривляньями сумрачного. Дернется в мою сторону, и поцелуется с моим черепом. Серьезно. Йорик у меня нежный, ласковый и любит чмоки. А не поменяет стратегию общения, подпалю золотистые кудряхи бубенцами. И на любом суде докажу, что все это буйство – необходимая оборона. 

Ацелестий зализывает ожог и, задумчиво щурясь, оглядывает меня от ботильонов до разлохмаченной макушки 

‒ Знаешь, беляночка, бубенцы – это не то, чем можно раскидываться направо и налево. Ягненочек рискует… Ох-ох-ох, как рискует…

‒ Не тебе вещать о рисках, прислужник темных величий, ‒ раздается совсем рядом знакомый голос. 

‒ Котик!.. ой… ‒ быстренько прячу глаза и делаю вид, что это вовсе не я ору на всю округу постыдные вещи. 

Сияющий мельком смотрит на меня, на бубенцы в моих руках и встает между мной и Ацелестием. Тот недовольно фыркает и смотрит туда, откуда только что прибыл котик. Я тоже устремляю взор в том же направлении. 

Серая голодная масса мерзких существ с тонкими конечностями никуда не делась. Они все еще стремятся подобраться поближе ко мне, но теперь на их пути выросло препятствие. Что-то переливается в воздухе, как поверхность мыльного пузыря. Тонкая прослойка с разноцветными бликами. Падальщики напирают на нее, но вместо того, чтобы порваться или лопнуть, прозрачное препятствие натягивается и надежно удерживает тварей на месте. Их морды сплющивает о поверхность, будто о плотную пленку, пасти и молочно-белые белки нещадно деформируются, однако монстры и не думают униматься.

‒ Создал барьер? – Ацелестий скабрезно присвистывает. ‒ В Преддверии? По-моему, наш нейтралитет мчится в тартарары. Начальство будет в восторге.

‒ Благодарю за ценное замечание, ‒ холодно откликается сияющий. – Твое мнение чрезвычайно важно для меня. ‒ Он оглядывается. ‒ Бесхозяйная душа, живо через Границу. 

‒ Э, э, э. – Ацелестий вытягивает руку и игриво качает пальчиком с вытянутым когтем перед носом сияющего. – Не спеши, ягненочек. Кто разрешил тебе брать чужое?

Я делаю малюсенький шажок в сторону сверкающей стены Границы. Не факт, конечно, что прыгать неизвестно куда – верх разумности. Но мне бы не помешало выиграть немного времени на размышления. А здесь, в «Преддверии», не особо уютная атмосферка для глубоких философских дум. Другими словами, защищающий меня – хоть и не идеально – котик, выглядит в моих глазах более безопасным вариантом, чем обнюхивающий мои волосы златовласка. 

‒ Бегом, ‒ повышает голос котик и материализовавшейся из воздуха битой указывает в сторону стены из чистого света. – И брось проклятые кости. 

Йорик, прости великодушно. Аккуратно кладу череп на траву и делаю резкий рывок в сторону Границы, игнорируя протестующий вопль Ацелестия. 

Шарах!

Меня пружинит обратно, и я благополучно припарковываю свое седалище в ближайшем кустарнике. 

Процесс иммиграции провалился на старте. Чертов миграционный контроль!

   Пока я очухиваюсь, вокруг уже вовсю бурлит жизнь. 

Котик резко разжимает кулак, широко расставляя пальцы. И в тот же миг дернувшийся было ко мне Ацелестий со всей дури втемяшивается в материализовавшуюся преграду, очень похожую на ту, что не дает добраться до меня падальщикам. Красивое лицо размазывается по «пленке», а нос сплющивается до максимума, приобретая стопроцентное сходство со свинячьим пятачком. 

‒ Ф-фторая фрефграда? ‒ радостно фыркает он, едва шевеля перетянутыми пленочным препятствием губами. – Тфы такфой пфроказфник, ягфненочек. 

Не обращая внимания на барахтающегося в ловушке сумрачного, котик подскакивает ко мне. 

‒ Что произошло?!

‒ Ну, я протаранила воздух… ‒ медленно начинаю повествование, пока звездочки и искорки в голове, появившиеся от удара, танцуют страстную ламбаду. – А потом шлепнулась на землю…

Красивая история. Жизненная.

‒ Бубенцы при тебе?

Восхищает меня его деловитость. Прочь, мелочные обстоятельства, прыгаем сразу к сути. 

‒ А как же, ‒ меланхолично откликаюсь я и сую сохраненные колокольчики ему под нос. – Бубенцы всегда ношу с собой. Как помаду, тонер и мачете. 

С мачете я хватила лишку, но котик, по всей видимости, даже не заметил моей малюсенькой оговорки. Он выуживает свою вещь из моих рук, внимательно осматривает, а затем столь же скрупулезно изучает мою ладонь, украшенную сверкающей фигурой из завитушек.

‒ Талисман откликнулся на зов печати. ‒ Сияющий взвешивает бубенцы на собственной ладони – широкой и бледной. – Что могло пойти не так?

‒ У меня есть предположение. – Многозначительно поднимаю руку с оттопыренным указательным пальцем и строю серьезную мордуленцию. Звездочки в глазах уже преобразовались в черные точки и теперь наяривают макарену на фоне лица котика. – Полезную фразу про вещь я, конечно, в воздух покричала, но потом все пошло не по пунктам инструкции. Меня атаковал зубастый форс-мажор, так что пришлось вломить ему черепом. 

‒ Ты отбивалась от падальщика проклятыми костями?

‒ Черепом? Угу. 

На лице котика застывает очень интересное выражение. Даже не знаю, как правильно истолковать его. 

‒ После той… фразы… Ты коснулась этого черепа? – с предельной дотошностью выясняет парень под аккомпанемент из хлюпающих звуков, издаваемых Ацелестием. Тот рьяно пытается прокусить ловушку. Но пока выходит только слюнявить ее.

‒ Схватила первое, что под руку попалось, ‒ сообщаю я, мысленно радуясь тому, что мое зрение вернулось в норму. – Это плохо?

Вместо ответа сияющий рывком поднимает меня с холодной земли. Быстро оценивает успехи Ацелестия и начинает тащить меня за локоть к Границе. 

‒ Ягфнено-о-о-ок! – мурчит нам вдогонку Ацелестий, активно жуя растянутую поверхность пленочной ловушки. – А как же наш нейтралитет? Ты сделал мне бо-бо на территории Преддверия. Ай-ай-ай. Так как насчет сделки, сладенький? Малюсенькой такой тайной договоренности? Организуем секретик только для нас, чтобы гадкий я не пополз ябедничать?

Котик тормозит так резко, что я улетаю по инерции вперед. Если бы он не придержал меня, то мой нос наверняка пропахал бы несколько борозд для будущей грядки. 

‒ О-о, наконец-то мне досталось твое драгоценное внимание! ‒ торжествует Ацелестий. 

Он дергается еще раз, и пленка напротив его лица лопается. Голова, обрамленная мягчайшей золотистой копной, медленно просовывается сквозь образовавшуюся дыру, и Ацелестий одаривает нас дьявольской белозубой улыбкой. 

Прямо кадр из фильма «Сияние» с громогласным «А вот и Джонни!»

Ацелестий демонстративно облизывается и выразительно смотрит прямо на меня. 

‒ Я вовсе не жалею, что позвал тебя сюда, ягненочек, ‒ разглагольствует он, с усилием стягивая с себя прозрачный слой будто вторую кожу. – Ты очень помог с беляночкой. И поможешь еще больше, если продолжишь быть сладким хорошим мальчиком и до конца взломаешь ее докучливую защиту. 

Мои брови двигаются ввысь и едва не убегают до самой макушки. Да что там, они рвутся прямо к луне! Я им что, компьютерная программа, чтобы меня взламывать? Или дверной замок? Понятия не имею, чего они там вдвоем удумали, но ларчик для них так просто не откроется!   

‒ Неплохой расклад, да, сладуся? – изливается патокой Ацелестий, методично расправляясь с ловушкой. – А какая польза! И мы в плюсе, и вы благополучно остаетесь в местном фаворе. Идеально.

Эта торговля меня жутко нервирует. Незавидное чувство – быть товаром. Лотом на чьем-то изыскано мерзком аукционе. 

Предпринимаю попытку удрать, но хватка сияющего крепка. Меня отбрасывает обратно, и я впечатываюсь в его бок, будто мячик на веревочке в ракетку.

Паникую. И серьезно. Меня вот-вот продадут во имя сохранения чужой репутации. 

А котик тем временем стоит с постной миной и выглядит предельно отстраненным. 

‒ Вот и договорились. – Сумрачный истолковывает молчание котика по-своему. Он стряхивает с коленей остатки ловушки и демонстративно подносит к губам указательный палец с проявившимся длинным когтем. – Тсс… Мы же не хотим, чтобы кто-то знал о нашем междоусобчике? Да и конфликты нам совершенно ни к че… агрх-грх…

Ацелестий опрокидывается на живот и зарывается лицом в подгнившую траву. Первая волна падальщиков наконец-то прорвалась сквозь  препятствие и сразу же устремилась в мою сторону, затоптав мимоходом подвернувшегося на пути сумрачного.

‒ Живей. 

Успеваю разочек пискнуть, а мгновением позже котик уже куда-то меня волочит. 

Честно признаться, я его недооценила. Получается, он специально ждал момента, когда падальщики прорвут временную защиту и отвлекут Ацетона?

Можно ли надеяться, что котик не бросит меня на растерзание?