Единственная для убийцы

Я знала, что когда-то мне придется за это ответить. Я знала, что Рожжер пошлет по моему следу наемника, убийцу, который должен будет оборвать мою жизнь, раз уж я не готова отдать ее добровольно. Рожжер не принимает отказов и тем более он не принимает отказов от заклинательниц, которые когда-то делили с ним постель.

Я сбежала — и это была пощечина, след которой еще долго будет гореть на его самодовольном бородатом лице.

Я отказалась отдать свою магию — и это был плевок, и слюна еще долго будет стекать по его щеке, заставляя его рычать от унижения и злости.

С ним осталось еще двое из нас, и из этих двоих Рожжер наверняка выжмет все магические соки. Если нет — пройдется хлыстом по обнаженным спинам, напомнит, кому его маги обязаны жизнью, одеждой, отдельной спальней, в которую иногда заглядывает благодетель. Со временем он натаскает их, и они создадут свой собственный триумвират, и сила снова начнет ткаться вокруг них в кокон и тянуться нитями, и проступать узорами на довольных лицах.

Но это без меня... и без меня это будут просто три сильных мага-провидца. Со мной это была бы возможность не только видеть будущее... но менять его, магией и смертями. Рожжер одержим этим ритуалом. Ради такой возможности он готов на все.

Но я уже видела, что Рожжер сделает с нами после. Кровь, зубцы меча, раздирающего на части — нет, не меня, потому что если бы я увидела свое будущее, то была бы обречена, но Ингис, самую младшую из нас, которую — он клялся, что — любил.

Клятвопреступники так любят клясться.

Рожжер запер Ингис в клетку, когда заставил нас показать ему это будущее. И меня тоже ждала клетка, но я укусила одного стражника в шею и выплюнула кусок мяса и крови в лицо второму, и пока один фонтанировал на каменный пол своим страхом и жизнью, а второй блевал, я успела выбежать из подземелья и, накрывшись иллюзией, скользнуть во тьму за домом.

Я скитаюсь почти восемь лун, стараясь держаться подальше от Рожжера, но поближе к Истоку, от которого питается моя магия. Это опасно, но до недавнего времени я боялась покинуть город... была слишком слаба без триумвирата, отвыкла творить заклинания одна.

Рожжер это знает, и потому по моему следу бегает уже куча его ищеек.

Похоже, одна из них все-таки меня нашла.

Он сидит в темноте у опоры старого каменного моста: гибкий, ловкий, в черной одежде и маске, закрывающей нижнюю половину лица. Я знаю, что у него золотистые глаза — видение мне их показало еще две ночи назад. Я знаю, что на его счету не меньше дюжины магов и немагов, и что орудует он кинжалами из темного серебра — они разрывают магические путы, мешают творить защитные заклинания и легко проходят сквозь крепкий кожаный доспех.

Убийца знает, что я пройду здесь сегодня вечером. Ему известны мои приметы: невысокого роста женщина в сером одеянии и плаще, наброшенном на плечи для защиты от тумана и холода, голубые глаза, русые волосы, над бровью — тонкий белый шрам от укола кинжалом. Когда начинает заклинать, на лице проступает сетка магических меток, змеящаяся и черная.

Убийца знает, что я — темный маг, но это его наверняка не тревожит.

Темные маги такие же смертные, как и все остальные. Серебро в сердце способно отправить любого из них в Колесницу Энефрет.

Я останавливаюсь на мосту прямо над тем местом, где он стоит, и делаю глубокий вдох, позволяя магии окружить меня своей прозрачной силой. Сердце сходит с ума в груди, но снаружи я спокойна и собрана.

Я не собираюсь бежать. Я устала. Но я и не собираюсь сдаваться на милость наемника просто так.

— Я знаю, что ты здесь, убийца, — говорю я, и голос звучит как-то хрупко в окружающей нас вечерней тишине. — Я чувствую тебя своей магией. Покажись.

Из-под моста доносится негромкий мягкий звук — движение, а потом я беззвучно ахаю и отступаю, когда он оказывается прямо передо мной.

Убийца ненамного выше меня и кажется младше, чем в видении — мой ровесник или около того, — и темные волосы, заплетенные в мелкие косы, рассыпаются по его плечам. У него высокие скулы и тонкие, вразлет, брови, будто нарисованные тушью. Слишком смуглая для этих краев кожа. Золотистые глаза, тканевая маска — все, как в видении.

И два серебряных кинжала в руках, готовых ударить мне прямо в грудь.

Мои пальцы начинают сжиматься в кулак — бросить в него магией, причинить боль первой, чтобы выиграть хоть немного времени — когда неожиданно раздается его голос.

— Ты почувствовала меня? Лжешь. На мне магическая защита. Ее наложил сам Рожжер.

Голос, заглушенной тканевой маской, полон опасного огня. Я знаю: убийца наверняка думает, что я просто пытаюсь отсрочить неизбежное, но мои губы уже объясняют так, будто он просил объяснения, и слова звучат уверенно и спокойно:

— Рожжер обманул тебя, когда накладывал заклинание. Он не закрыл тебя от меня, а наоборот. Он хотел, чтобы я почувствовала тебя и поняла, что пора готовиться к смерти. А раз так, убийца, значит, ты действительно хорош. Других он от меня скрывал.

В золотистых глазах я вижу проблеск любопытства.

— И много было этих других?

Мои пальцы шевелятся, перебирают магические нити, когда я отвечаю:

— Да. Кое-кто жив, кое-кто уже нет... — Я смотрю прямо ему в глаза, когда продолжаю. — Я должна предупредить тебя, убийца. Я не боюсь причинять боль и не боюсь боли. Я не владею оружием, но у меня есть магия. Я буду сражаться с тобой до последней капли крови.

— Это хорошо, — говорит он, и я чувствую по его голосу, что он так и считает. — Правда, я тоже должен предупредить тебя. На моем счету есть маги сильнее тебя и даже Рожжера. — Убийца делает паузу, будто чтобы придать следующим словам больше веса. — И я все-таки скажу тебе то, что говорил другим. Твоя смерть наступит быстро и будет менее мучительной, если ты просто сдашься.

— Никогда, — говорю я.

Он чуть наклоняет голову, и что-то откликается во мне на это движение, заставляет замереть. Я чувствую, как вспухают под кожей черные метки-змеи, разбегаются по лицу. Должно быть, я сейчас выгляжу откровенно отвратительно, мелькает неуместная мысль. Я заставляю себя ее отбросить.

— Я так и думал. Рожжер не стал бы нанимать меня для простого дела. — Золотистые глаза разглядывают меня в упор. — Ты сказала, что почувствовала меня. Почему тогда ты не попыталась сбежать?

— Потому что я знала, что наша встреча неизбежна, — говорю я прямо. — Я... видела тебя в своих видениях. Я знала, что мы должны встретиться в этом моменте, в эту ночь. Это была судьба.

— Судьба, — повторяет он странно медленно, все так же не отрывая от меня взгляда. — Ты очень красивая, ты знаешь? Даже с этими магическими метками на лице.

Мое сердце бьется быстрее от него слов, магия пульсирует сильнее на кончиках пальцев. Он сбивает меня с толку, он хочет ослабить мою бдительность, я не должна поддаваться.

— Я удивлена твоими словами, убийца, — говорю я, но голос звучит совсем не так решительно, как мне бы того хотелось. — И тем, что ты еще не нанес первый удар.

Он не меняется в лице после моих слов, только становится чуть более задумчивым взгляд.

— Я должен был уже убить тебя, — признается он, и голос неожиданно выдает неуверенность. — Ты — беглый заклинатель магического круга, и заказчик заплатил за твою смерть. Но что-то в тебе... притягивает меня. Расскажи мне, кто ты. Я должен понять, что с тобой не так.

Я отвожу взгляд от его лица и некоторое время просто смотрю на ветки кустарников, волнующиеся под ночным ветром под самым мостом. Я не могу ударить его первой, я знаю, что не могу. И меня тоже что-то притягивает в его облике и словах. Не потому, что он несет смерть на кончиках своих серебряных кинжалов.

Здесь что-то другое.

— Что именно ты хочешь знать, убийца? — наконец спрашиваю я, и магия отступает, а метки — я это чувствую — почти исчезают с моего лица. — Как ты понимаешь, меня не очень радует идея неотвратимой гибели, так что... спрашивай. Я обещаю, что расскажу тебе только правду.

— Только правду? — повторяет он, и неожиданно я слышу смешок. — Ну что ж. Расскажи мне о своей силе. Твои метки черные, но узор мне незнаком. Ты — темный Ловец, я угадал?

— Да, убийца, — говорю я. — Я владею магией душ, которая появляется ночью. Темнота движет меня вперед. Она вдохновляет меня. В темноте я живу и чувствую острее, я сильнее и проворнее. А что насчет тебя?

— Я живу и чувствую острее, когда я охочусь, — говорит он медленно, и голос становится ниже, как если бы он мне угрожал. Но он мне не угрожает. Это странно, этого не должно быть, но все же... Я стою лицом к лицу с одним из лучших наемников Рожжера и он не пытается меня убить. — Но я понимаю, что ты чувствуешь в темноте. Ощущение опасности и неизвестности заставляет сердце биться быстрее. А темнота — это всегда неизвестность. И ты — тоже неизвестность.

Я неожиданно чувствую себя так, будто стою на берегу и готовлюсь шагнуть с обрыва.

— Я не неизвестность, — говорю я, заставляя себя отступить от этого обрыва, и даже кутаюсь в плащ, хотя холоднее не стало. — Я всего лишь еще один заклинатель на твоем пути. Еще одна жертва.

— Жертва, — повторяет он задумчиво. — Так я должен тебя воспринимать. Но я вижу в тебе что-то еще. Что-то, что не дает мне нанести удар... пока.

Я замираю от его последнего слова. В нем такой холод, что волосы на моем затылке становятся дыбом.

— Я не понимаю твоей игры, убийца, — говорю я, быстро и уже не скрываясь сплетая вокруг себя паутину магии.

Маска на его лице двигается так, что я понимаю: он заметил мое плетение. И он улыбается.

— Нет никакой игры, Рослинн, — мое имя в его устах звучит, как лунный свет, призрачно и недосягаемо. — Ты и сама это чувствуешь. Притяжение. Магию. Мы тянемся друг к другу, разве ты способна это отрицать?

Он протягивает руку и касается моего плеча. Его ладонь скрыта кожей перчатки, но пальцы — нет, и оттого рука кажется беззащитной, уязвимой, обманчиво слабой.

Но я знаю, что если она сомкнется на моей шее, то не отпустит, пока я не сделаю свой последний вдох.

А если коснется голой кожи в ласке?

— Я... не отрицаю.

Золотистые глаза вспыхивают от моих слов, и мое тело отзывается на это еле заметной дрожью.

— Ты сказала, что это судьба, Рослинн, — говорит он почти нежно, и я понимаю: он ощутил эту дрожь. — Я чувствую... я вынужден с тобой согласиться.

— Что ты предлагаешь мне, убийца? — спрашиваю я тогда, хотя уже знаю.

— Я предлагаю тебе сделку, Рослинн. Ты остаешься со мной на эту ночь, и мы пройдем по краю отсюда и до самого утра. Я клянусь богиней, что не попытаюсь тебя убить или причинить тебе вред... если ты согласишься.

— И если я соглашусь, то утром ты меня отпустишь?

Он кивает.

— Да. Я отпущу тебя. Ты дашь мне свою вещь и кровь, и я отдам их Рожжеру как доказательство твоей смерти. У тебя появится время. Оно тебе и нужно, ведь так? Что же до меня, — он пожимает плечами, — я готов рискнуть. Я получу большее удовольствие от тебя живой, нежели от мертвой. Думаю, что и ты тоже.

Я обдумываю его слова, стоя на холодном ветру. Я не девственница, а он не похож на насильника, и хоть мы оба и знаем, что выбора у меня нет... Ночь с темным Ловцом позволит ему получить чуточку магической силы. Ночь с убийцей позволит мне выжить.

— Хорошо, убийца. Я принимаю твои условия, — говорю я спокойно. — Я останусь с тобой на ночь и лягу с тобой в постель, если ты захочешь.

Он смеется неожиданно мягко и тепло, а потом легким движением опускает маску, открывая мне свое лицо. Я разглядываю его твердый подбородок, четкую линию челюсти и мягкие губы, но совсем недолго: через мгновение эти губы прижимаются к моим губам в легком поцелуе.

— Ты решительная, Рослинн, — говорит он, отстранившись еще через мгновение, но обхватывая меня рукой за плечи, — и мне это нравится. Но не называй меня больше убийцей. Мое имя Кейд.

Кейд. Ему идет это имя, думаю я, пока мы идем к дереву, возле которого он оставил свою кошку. Лоснящаяся серая с белым шкура зверя чуть заметно светится в темноте, леоар при нашем приближении зевает, демонстрируя огромные клыки. Кейд берет меня за руку, когда мы подходим вплотную, подставляет наши ладони под влажный кошачий нос. Леоар внимательно обнюхивает мои пальцы, дыхание тоже влажное и теплое.

— Зарра, — говорит Кейд, и кошка смотрит на него. Это ее имя, понимаю я. — Зарра, эта женщина со мной. Она не враг.

Кошка внимательно смотрит на меня, как будто проверяя правдивость его слов. Я отвожу взгляд — с леоарами лучше не играть в гляделки, если не хочешь неприятностей, — и тогда Зарра тычется носом мне в ладонь, лижет и отстраняется.

— Теперь она запомнила тебя, — говорит Кейд. — Ты можешь не опасаться.

Он забирается в седло и ждет, пока я усядусь сзади. Его тело защищает меня от поднявшегося холодного ветра, и я с удовольствием прижимаюсь к нему. Кейд накрывает рукой мою руку, которой я обняла его за талию, но это не ласка. Он хочет привлечь мое внимание.

— Рослинн? Я повторяю обещание еще раз, и я клянусь честью: я отпущу тебя, как только придет утро. Я дам тебе уйти и не стану тебя преследовать.

— Спасибо, Кейд, — говорю я. — Я верю тебе.

Он не говорит больше не слова. Леоар прыжком срывается с места, и мне остается только прижаться ухом к спине Кейда и позволить кошке нести нас куда-то по мосту, мимо домов, прочь от места, где я должна была встретить свою смерть.

Мы почти сразу покидаем городские пределы, дома становятся реже, улица спотыкается на последнем переулке и открывается в бескрайнюю равнину, испещренную полосами Истока — длинными трещинами в земле, откуда сочится магия. Я чувствую ее шепот в своем ухе, покалывание на коже, там, где она впитывается в мои руки и лицо. Исток делает меня сильнее, метки сами выступают на лице. Кейд должен это знать.

— Ты не боишься, что я прямо сейчас опутаю тебя сетью магии и задушу? — спрашиваю я, прижимаясь щекой к его спине.

Она вибрирует, когда он издает низкий смешок.

— Ты не сделаешь этого.

Он прав. Я и сама не знаю, зачем спросила. Я и сама не знаю, какого ответа ждала.

Леоар сворачивает с колеи, оставленной сотнями тысяч колес, проехавших по пути из города и обратно за последние сотни Жизней, и устремляется к мрачному каменному дому, укромно притаившемуся в небольшой, неизвестно откуда тут взявшейся роще. Лунный свет серебрит стены, листья кустарника, окружающего дом плотным кольцом, но окна темны и неприветливы.

Ветер как будто становится чуть холоднее, когда мы приближаемся, треплет мои волосы настойчиво и без ласки.

— Это ведь не твой дом, Кейд, — говорю я.

Его тело под моими руками чуть заметно напрягается.

— Нет. Но это безопасное место. И оно защищено магией. Ты сама сейчас все увидишь.

Зарра делает последний прыжок — и мы на месте. Я сползаю с седла прямо в руки Кейда, и он не отстраняется, чтобы дать мне место, нет. Скорее наоборот. Он чувствует все изгибы моего тела, а я — его, настолько мы близко. Золотистые глаза глядят мне в лицо, поблескивая в свете луны, когда Кейд говорит:

— Я дам тебе немного времени освоиться, Рослинн. Впереди вся ночь. Нам некуда торопиться.

Я киваю. Мы оба знаем, зачем я здесь. Притворяться, играть нет смысла.

— Я сделаю все, чтобы ты получил удовольствие этой ночью, — говорю я, как мне кажется, рассудительно и спокойно, и пытаюсь отодвинуться, чтобы Кейд не почувствовал, как стало чуть быстрее биться мое сердце, но неожиданно его пальцы касаются моей щеки.

Я замираю, а он смотрит на меня и говорит:

—  Ты очень скоро поймешь, что делать тебе особенно ничего и не придется. Я простой мужчина с простыми потребностями, Рослинн. Я говорю прямо, что мне нравится и чего я хочу, и не скрываю своих желаний. И мое желание сегодня — это ты.

Кейд накрывает мои губы своими в сокрушающем поцелуе. Меня как будто выбрасывает из этого мира куда-то в другое место, где нет времени и ничего вокруг — только движения его языка, губ, мои собственные губы и мой собственный язык. Он не лжет, он точно знает, чего хочет, и не скрывает своих желаний. Его рука ложится мне на талию, мое тело оказывается прижато к его телу. Холод серебристых кинжалов у бедра совсем не отрезвляет, наоборот: целовать человека, который может убить тебя в мгновение ока, оказывается... притягательно.

Опасно притягательно.

Я увлекаюсь поцелуем настолько, что даже легонько прихватываю нижнюю губу Кейда своими губами. Пальцы его на моей спине чуть сжимаются, в груди вибрирует низкий глубокий звук. Я готова целовать его и дальше, но неожиданно он отстраняется.

— Идем внутрь.

Мое лицо вспыхивает от смущения, но Кейд делает вид, что его не замечает. Он подает мне руку, переплетает свои огрубевшие от оружия пальцы с моими мягкими, знающими только ткачество магии, и ведет меня к дому.

— Мне нравится, что ты не сдерживаешься, — говорит он, и я понимаю, что мои красные щеки он все-таки заметил. — Я был бы разочарован, если бы ты вела себя, как пугливая девственница.

Я хмыкаю.

— Пугливой девственницей я была очень давно.

Кейд бросает на меня косой взгляд.

— Сколько тебе Жизней, Рослинн?

— Тридцать.

Я тоже кошусь на него, и он не успевает изменить выражение лица: на нем неприкрытое изумление.

— Тридцать? Ты выглядишь старше.

Он настолько честен со мной, что я даже не обижаюсь.

— Я знаю. Спасибо Рожжеру. Как думаешь, почему я сбежала?

— Почему?

Мы останавливаемся у массивных каменных дверей, запечатанных магией. Кейд забирается под ворот своего одеяния и достает серебристый амулет на тонкой цепочке. Амулет мягко светится молочно-белым светом. Кейд «показывает» его двери, раздается негромкий хлопок.

Защита снята.

Кейд берется за ручку двери и открывает ее передо мной. За порогом — тьма, расчерченная магией, но почти сразу в ней начинают вспыхивать свечи: дом приветствует своего хозяина и его пока еще непонятного гостя. Я слышу мягкий шепот пламени — загорается огонь в камине. Так много магии может быть только там, где Исток совсем рядом, где он питает ее постоянно, беспрерывно, день и ночь.

— Проходи, — блеснув глазами, говорит Кейд, а после чуть отстраняется и произносит короткую фразу-команду: — Будь как дома.

Я переступаю порог, и магическое присутствие окутывает меня мягким ласковым туманом. Дом услышал слова Кейда и встречает меня, как свою, он рад мне и хочет, чтобы я тоже была ему рада.

Я берусь за завязки плаща, и Кейд показывает, где я могу его оставить. Он разглядывает меня, пока я снимаю плащ и складываю его на скамье у стены, я чувствую его полный затаенного ожидания и предвкушения взгляд. Я оборачиваюсь и успеваю заметить приподнятый в одобрительной ухмылке уголок губ.

Кейд отстегивает свои кинжалы и кладет их рядом с моим плащом так запросто, как будто они вовсе не хотели совсем недавно испить моей крови.

— Идем к камину. Там теплее.

Он снова берет меня за руку. Я снова чувствую тепло его пальцев, уверенность прикосновения, которое он дарит открыто и честно. Ему нравится к тебе прикасаться, говорят эти пальцы. Мне тоже нравится, отвечают им мои.

Возле камина — толстые шкуры и низкий стол, на котором лежит раскрытая книга в кожаном переплете. Я не знаю языка, на котором она написана. Кейд закрывает ее, не отпуская моей руки, а потом поворачивается ко мне лицом.

— Так почему ты сбежала?

Он тянет меня вниз, на шкуру, и я с удовольствием опускаюсь на нее, поджав под себя ноги. Пламя камина — как теплое прикосновение на озябшей от ветра коже. Я впитываю это тепло всем телом, только сейчас понимая, что продрогла.

— Рожжер хотел использовать мою магию для своих целей, — наконец отвечаю я, и бровь Кейда чуть приподнимается. — Он хотел использовать мой дар видеть будущее, чтобы... менять его.

— Менять будущее? — Кейд выглядит потрясенным. — Но это же невозможно.

— Это возможно. — Я отнимаю свою руку, чуть отворачиваюсь, чтобы золотистые глаза не заглядывали в мою душу. — Нужны Ловцы и человеческие жертвы... много человеческих жертв, чтобы Ловцы были буквально переполнены ими. И тогда в момент видения можно не просто увидеть будущее... можно отдать эти души, чтобы его изменить.

— Он уже делал это?

Я вздрагиваю: серебро клинка в его голосе настолько острое, что режет слух. Кейд теперь не просто ждет моих следующих слов, он буквально поджидает их, как охотник поджидает жертву.

— Мы были уже близко. Но в последнем видении я увидела судьбу одной из своих подруг, Ингис... Увидела, во что она превратится после ритуала, увидела, как Рожжер убьет ее, чтобы закрыть ритуал последней жертвой. Ему пришлось запереть Ингис в клетку, чтобы она не сбежала. Он попытался запереть и меня, но мне удалось уйти.

— Почему ты вообще помогала ему? — спрашивает он холодным тоном мага-инквизитора.

Я приподнимаю брови.

— Ты допрашиваешь меня, Кейд?

Его голос мгновенно смягчается.

— Нет. Но я не понимаю. Ты ведь знала, в чем суть ритуала, так?

Я киваю.

— Почему ты согласилась помогать Рожжеру?

Я недолгое время молчу и смотрю на свои сложенные на коленях руки, по которым пляшут отблески огня.

— Однажды, уже очень давно, у меня было видение, — говорю я тихо, не поднимая взгляда. Так не легче говорить, совсем не легче, но смотреть сейчас на Кейда я не могу. — Я видела, как мой отчим... совратил мою младшую сестру. Он вынудил ее...

Мне приходится сглотнуть ком в горле, чтобы продолжить.

— Он вынудил ее делить с ним постель... не лишая ее девственности. Он... получал удовольствие... другим путем.

Эти образы до сих пор иногда приходят ко мне в снах. Ялли, едва-едва вступившая в пору девичества, улыбчивая и светлая, как солнце в яркий полдень, Ялли, смело запрыгивающая на руки к Вейлу, который кружит ее и называет своей маленькой девочкой... Ялли, задыхающаяся от боли под тяжелым мужским телом, уткнувшаяся в подушку, чтобы не кричать.

— Это видение повторялось каждый день ровно тридцать шесть дней. Я ничего не могла сделать. Мать не поверила бы мне тогда, а Ялли умоляла меня молчать. Вейл насиловал ее тридцать шесть дней подряд, Кейд. А на тридцать седьмой она бросилась в реку. Ее тело нашли спустя еще два дня, с выеденными рыбами глазами и губами.

Молчание висит между нами так долго после этих слов. Кейд не пытается меня утешить или прикоснуться — откуда-то у этого убийцы больше чуткости, чем у Ингис и Маджюн вместе взятых. Он молча поднимается и куда-то уходит, а когда возвращается с двумя кружками и бутылкой вина, я уже могу дышать, думать и успела высушить слезы, повисшие на ресницах.

Он наливает мне в кружку вина.

— Попробуй, Рослинн. Осталось от предыдущего владельца. Он был своего рода коллекционер... оставил мне наследство.

Я отпиваю: горько, травянисто, терпко. В несколько больших глотков я опустошаю кружку до дна и протягиваю Кейду. Он наливает еще.

— Мне жаль.

Кружка глухо стучит о горлышко бутылки, когда я вздрагиваю.

— Да.

— Ты же знаешь, что сделала все правильно. Будущее нельзя менять. Не ценой человеческих жизней. Даже если от этого зависит другая человеческая жизнь.