От звуков этого голоса я остановилась резче, чем следовало, и не спешила обернуться. Что ж, простой городской аптекарше можно было не опасаться нарушить этикет, и всё же стоять спиной к говорящему столь высокого положения и происхождения было недопустимо.
Да, я осознавала, что допускаю грубость, но ничего не могла с собой поделать. Разговаривать с ним вот так, один на один, было невыносимо.
Я всё ещё боялась выдать себя хоть чем-то. Словом, жестом. Взглядом.
- У меня небольшая личная просьба.
- Вот как? А я-то уж подумала, вы собирались поинтересоваться состоянием здоровья рессы Велги.
Серые глаза Норджена блеснули сталью, как будто мой скрытый упрёк в безразличии к состоянию его беременной жены неожиданно попал в цель.
Но он произнёс вполне нейтрально:
- И как же здоровье рессы Велги?
- Слабость, но в целом всё в порядке.
- Я рад, – без особой радости отозвался Норджен. Помолчал – и продолжил:
- Так вы выслушаете мою просьбу?
- А я могу отказаться? В таком случае это не просьба, а приказ. Давайте не тратить время на этикетные расшаркивания. Меня ждёт ребёнок, уже очень поздно, а он привык, что я читаю ему перед отходом ко сну, иначе он не засыпает. В чём ваша проблема?
- У меня проблема со сном.
- Бессонница? – предположила я, проглотив неуместное «Вам некому читать?», мысленно прикидывая, смогу ли я составить нужный отвар из имеющихся трав. Разумеется, я могла составить его из любых трав, а Норджен вряд ли поинтересуется составом, но рисковать не стоило.
- Нет. Я неверно выразился. Проблема скорее с... со снами.
- Кошмары? – это было неожиданно. Норджен Флортон не казался существом, которого во снах преследуют чудовища или что-нибудь в таком роде.
- Не совсем. Нет... – он явно колебался, а потом сделал шаг вперёд, сокращая между нами дистанцию до минимума.
Мне отступать было некуда, и я продолжила стоять, делая вид, что ничего особенного не происходит.
- Уже девять лет мне снится одна и та же девушка, похожая на вас.
- Вы уже десять лет женаты, – отозвалась я, пытаясь подавить нарастающую внутреннюю панику. – Мы с вашей женой похожи: тот же цвет волос, и в целом... Может быть, она вам и снится?
Норджен Флортон вытянул руку и коснулся моего подбородка, не давая мне возможности опустить лицо. Разглядывая меня.
- Нет, – тихо ответил он. – То есть, да, вы немного похожи. Но это не она, ресса Марга. Можете ли вы избавить меня от этого сна? Он... тревожит меня. Заставляет тосковать о несуществующем. О несбыточном…
Тоска о несуществующем и несбыточном – я лучше, чем он, знала, что это такое.
Опустила голову, разрывая мимолётное волнительное прикосновение.
- Я приготовлю вам снотворное, ресс, как только…
- Я приду к вам вечером после ужина и сам почитаю перед сном вашему ребёнку, – ровно произнёс Норджен, и от неожиданности я прикусила язык. – Не запирайте дверь.
Повернулся и ушёл, а я осталась стоять, прижимаясь спиной к стене, глядя ему в след в полном смятении, не понимая, что чувствую и как мне его остановить.
Мужчина лежал на земле ничком, неподвижно, уткнувшись лицом во влажную прелую листву. Светловолосый, широкоплечий, одетый в синий, изрядно потемневший от влаги камзол. Я отметила про себя, что он, вероятно, был не из бедных: волосы почти до плеч, так стриглись те, кто могли позволить ухаживать за собой. Может быть, преподаватель из академии или гимназии или владелец ресторана. Сапоги явно новые и из хорошей кожи.
Запаха горячительного я не почувствовала, как и прочих запахов, свойственных пропойцам, одному из которых ничего не стоило сбиться с пути и забрести в лес. Скорее всего, незнакомец был мёртв.
Нас, женщин из рода Градалис, нередко называют ведьмами, как злую лесную нечисть из детских сказок, обычно принимающую облик уродливых старух. Но мы не злы, если нас не трогать, и не лишены способности к разумному состраданию. Сострадание очищает душу. Так говорила мне мать, а я всегда тщательно запоминала её наставления.
Как только я сама стану матерью, то буду учить нашей родовой мудрости свою дочь. Нас не обучают в школах и закрытых пансионах, как обеспеченных юных леди из верхнего мира. Наши учителя и наставницы – сёстры из семи родов Серого Ковена. Мы должны быть образованными в должной степени, чтобы при необходимости выдать себя хоть за крестьянку, хоть за знатную даму. Притвориться, чтобы выжить, ибо мы все – вне закона.
Я оглянулась на мать, несколько удивлённая, что она молчит и не пытается увести меня подальше от несчастного. «Разумное сострадание» не предполагало длительную скорбь по мертвецу ночью в лесу. Скорбными взглядами мы ничем ему не поможем, а у нас важное дело: собрать цветущий исключительно во второе новолуние осени травочайник. Собственно, уже давно было доказано, что травочайник сохраняет свои целебные свойства не только в ночь второго осеннего новолуния, но и еще двое суток после, но завтра в Сирском Лесу будет ночь Кивады Затейника, шумный народный праздник с обильными возлияниями, жареным на кострах мясом жертвенных ягнят и телят, танцами и кострами, дабы простые люди могли хоть ненадолго забыть о повседневных горестях.
Вытопчут наш травочайник и вообще всё, что выше уровня мха.
Мать стояла, как вкопанная, и смотрела на незнакомца задумчиво, словно на незнакомое растение или редкий в наших краях гриб «драконий зуб». А потом, кивком велев мне подвинуться в сторону, подошла и присела рядом, сдвинула густые волнистые пряди, прислушиваясь к чему-то, ведомому ей одной.
- Он ещё жив. Жив, но на грани. Вероятно, отравление сильным ядом, к тому же у него сломано бедро... неудачно.
- Ты что же, хочешь… – растерялась я. Путь до ближайшего селения, где можно было бы кому-нибудь передать ответственность за незнакомца, занял бы около двух часов. Продержится ли незнакомец четыре с лишним часа, пока мы найдём, разбудим, убедим и приведём кого-нибудь из крестьян с телегой?
- Мне нужна вода. Кора дуба, хвощ и… листья пеларгонии. Нет, нет, – забормотала она, обрывая себя саму. – Сейчас просто вода и кора. Остальное дома. Марга, ищи ручей.
Что значит «остальное дома»? Уж не собирается ли матушка тащить ночную находку к нам домой?! Он не толст, но высок и крепок и весит, вероятно, почти столько же, сколько две худощавые невысокие ведьмы. Далеко мы его не утащим.
- Воды! – матушка не без труда перевернула бедолагу на спину. В полумраке я не могла разглядеть его лица, мне показалось лишь, что он ещё не стар, а на подбородке запеклась пена.
Конечно, дар у меня ещё не проснулся, он крепко спал внутри, ожидая того момента, когда я сама стану матерью малышки Градалис. Так уж заведено у женщин Серого Ковена. Но даже со спящим даром я вполне могла почувствовать и позвать воду.
Ручей обнаружился в десятке шагов, довольно глубокий – воды в нём было мне по середину голени. Сперва прислушиваться к незнакомой недоведьме он не желал – вода двигалась по давно проложенному удобному пути, по земляному склону вниз. Повиноваться вздорной девке означало повернуть вспять и, кряхтя и негодуя, направиться вверх вопреки закону, положенному природой. Но я настояла, и вода, стылая и чистая, недовольно побурлив несколько мгновений, повернула в указанную сторону, вызвав настоящую панику среди ползучей лесной мелюзги. Двигалась за мной, извиваясь серебристой змейкой.
- Посмотри-ка! – велела мне мать, не отходившая от внезапного пациента. – Как думаешь, что за яд использовали?
Она ещё и меня проверять решила?!
- Смотри внимательнее. И вспоминай!
Я покорно оглядела внезапное учебное пособие. Чуть, поколебавшись, опустилась на колени рядом, расстегнула несколько пуговиц рубашки незнакомца, разглядывая кожу шеи, приподняла веки, заглянула в приоткрытый рот. И осторожно начала:
- Кожа чистая, но на дёснах и языке пузырьки, склеры красноватые, дыхание едва различимое, учащённое, розовая пена на подбородке. Скорее всего, перезрелый родаранис или…
- Близко, но нет. Впрочем, об этом ты вряд ли знаешь. Мизонник – яд из родараниса и сланина, по свойствам сходного с паслёном. Судя по всему, отраву приготовили в Ковене, он не определяется при исследовании крови магами из Верхнего мира. Такую даже на Теневом Торже давно уже не продают. Сланин почти весь уничтожили ещё в Огненную триаду.
Мать снова склонилась над мужчиной. В её руке был кусочек дубовой коры, который она, вероятно, отыскала, пока нерасторопная дочь договаривалась с ручьём. Я смотрела, как она отламывает кусочки коры и бросает их в воду беснующегося ручья.
Давным-давно уже люди обнаружили, что растения обладают различными свойствами, могут быть опасными ядами или нести исцеление. Но мы, сёстры из Серого Ковена, знаем, что обычный человек может воспользоваться лишь сотой доли их силы. И только мы, ведьмы, способны извлечь её целиком и распорядиться ею по своему усмотрению. Травы – проводники нашей особой магии в мир. Так, пустырник всего лишь успокаивает, совсем немного, но в руках умелой ведьмы отвар из пустырника способен усыпить страждущего на несколько дней – или лет. При этом очень, очень умелая ведьма способна сморить сном даже при помощи зверобоя или шенного корня, обычно оказывающих полностью противоположное воздействие. В руках моей матери заговорённая кора дуба сделала обычную воду целебной, хотя это и потребовало огромных вложений сил.
Тем временем мать опустила руки в ледяную воду лесного ручья, очищая кожу и успокаивая дух. Приложила ладонь к бледному мужскому лбу, оставив вторую руку в воде и заговорила, глухим бесстрастным голосом, как всегда, когда она погружалась в транс перед прямым использованием силы:
- Мощь текущей воды, уведи от беды, за порогом горной гряды, очисти кровь от руды, сделай чище слюды, обереги душу от злой вражды…
И уже совсем другим голосом – окликнула меня.
Я покорно зачерпывала воду и вливала ее в полуоткрытый рот светловолосого, пока он глотал хоть что-то. Наконец раздались глухие булькающие звуки: заговорённый матерью настой дубовой коры проник в его желудок, а теперь выходил наружу, промывая внутренности от яда, часть которого, впрочем, уже успела всосаться в кровь.
Пеларгония будет воздействовать сильнее и эффективнее, ибо посыл ведьмы соединиться с природной силой цветка.
Помедлив, мать поднялась, подошла к ближайшему кусту горького боярышника и стала обрывать кисти с терпкими кроваво-красными ягодами, что-то шепча себе в ладони.
А потом резко взмахнула рукой – ягоды разлетелись, разрезая густую тьму леса пылающими шариками, точно внутри каждого из них горел маленький непокорный огонёк.
- Почему ты никогда не учила меня… нужным словам? – прервала я молчание.
- Словам? – эхом повторила мать. Она будто прислушивалась к чему-то. Ждала.
- Словам, которые ты говорила воде. И ягодам. И травам.
- Слова вообще никогда не имеют смысла. Ты подберёшь свои, когда придёт время.
Я едва успела отшатнуться от высокого тёмного силуэта: нечто огромное, раскидистое, как дерево, с шумом протопало мимо меня и остановилось аккурат там, где только что сидела я.
Лось?! Здоровенный какой. Когда у них там период гона?
- Мама… – начала было я, но мать явно не была настроена на разговоры. Она сжала кулак с оставшимися в нём ягодами – пылающая алая мякоть брызнула в разные стороны – и лось, хрипя и подвывая, подошёл к ней вплотную, тряся массивной головой, будто его тянули на привязи.
Рядом с лесным великаном Вада Градалис казалась совсем хрупкой и тоненькой, толстая рыжая коса болталась вдоль спины до середины бедра. И при этом мать ухватила лося за рог безо всякого почтения и заставила его лечь плашмя. Прикрикнула на меня:
Я стряхнула оцепенение. Молча, стараясь не пыхтеть похлеще лося, принялась помогать матери в её безумной затее: взгромоздить тяжёлого высокого и крепкого мужчину без сознания на спину дикого, необъезженного и не взнузданного лося.
Не будь матушка сестрой из Серого Ковена, история непременно закончилась бы крайне печально либо для неё, либо для повреждённого груза, либо как минимум для лося, но сила позволила ей на время укротить неукротимое. Стоило нам стащить на землю свою находку у порога небольшого крепкого домика, как освобождённый от магической уздечки зверь, взревев, умчался, снеся часть кладбищенского забора.
Местные между собой называли наш дом «Дом у Погоста».
Жить у кладбища недорого, да и соседи тихие.
Я набрала полную корзинку трав в стылом земляном подполе, и мать отправила меня греть воду для отваров. Я старалась быть исполнительной и незаметной: занятая, Вада Градалис проявляла обычно не свойственную ей раздражительность и даже сварливость.
- Эй! Что ты копаешься? – я торопливо прошла в свою комнату, удерживая при помощи полотенца увесистый котелок с кипящей водой – за неимением отдельной комнаты для гостей мы затащили незнакомца именно туда, и теперь он лежал на моей кровати, которая с появлением в ней рослого мужчины стала казаться маленькой и неказистой. – Как ты научишься чему-нибудь, если не будешь смотреть за моей работой?!
- А то я не смотрю. Как я научусь чему-нибудь, если ты владеешь магией, а я нет! – проворчала я себе под нос. Мать, разумеется, услышала:
- Магия даёт лишь силу, а не умения. Если ты думаешь, что как только родишь дочь, получишь и то, и другое, перевязанное тесьмой, то сильно ошибаешься.
- Что мне делать сейчас? – кротко отозвалась я. Наверное, я неправильная ведьма. Мысли о грядущем обретении дара меня почему-то не вдохновляли.
Что ж, у нас не может быть обычной семьи с любимым мужем и желанными детьми, о которой я читала в книгах – вот они, занимают целых две стены из свободных трёх. И мужчины, и дети для ведьм – только средство.
Представительницы семи родов Серого Ковена были единственными в Фелграсе женщинами, кто владел магией. По давней легенде золотоглавый Коррум, проживавший в Небесном чертоге, прогневался на весь женский род из-за измены ветреной Майны, любимой первой жены. Лишь одна из женщин мира сохранила его благосклонность: юная благочестивая травница Триана. Ей даровал он способность исцелять через силу трав во благо человечества. Но Майна, ведомая ревностью и завистью, прокляла травницу, и отныне не суждено было ей и её потомкам найти суженого среди людей. Триана родила семь дочерей от семи разных мужчин, которые взяли ее силой после того, как соплеменники осудили «проклятую ведьму-магичку», а спустя семь лет сожгли заживо. Считавшаяся старшей из девочек, Тимедис, смогла сбежать от той же участи вместе со своими сёстрами и спрятаться в лесах, окружавших Фелграс.
Когда дочери Трианы выросли, то объединили силы и узнали свою судьбу, после чего поклялись никогда не ссориться и никому не выдавать тайну своего происхождения и силы. Чтобы ни один мужчина не стал более для них причиной грусти или раздора, сестры приняли великий обет: каждая из женщин, в которой есть кровь травницы Трианы, познает мужчину лишь однажды, по достижению возраста силы, чтобы зачать с ним дочь и продолжить род...
- Раздень его, – коротко приказала мать, шагнула, задела ногой котелок, который я неосмотрительно поставила на пол – и опрокинула его. – Лухай тебя побери, Марга! Всё надо делать самой… Раздень его, говорю! И не смотри на меня, действуй.
Легко сказать!
Незнакомец был худощав, но в бессознательном состоянии показался мне тяжёлым настолько, что было странно, как под его весом кровать не провалилась в подпол. Я только стянула камзол, неприятно холодный и мокрый, как уже выдохлась и не без коварства покосилась на небольшой кинжальчик с н-образной рукоятью и четырёхгранным лезвием, лежавший на столике у кровати – он выпал из кармана нашего внезапного пациента. Красивая, явно дорогая вещица, с выгравированными инициалами «Н.Ф.». Таким было бы очень удобно разрезать тонкую шёлковую сорочку…. Но делать этого я не стала: запасной мужской одежды у нас нет, а если незнакомец выживет, не отправим же мы его восвояси голым!
И я продолжила пыхтеть над рубашкой, попутно невольно обращая внимание на разные мелкие детали – если честно, это был первый мужчина в моей жизни, которого я увидела без одежды, и как же мне теперь было любопытно!
Волос на груди у него не было, а должны быть, наверное… интересно, это потому, что он светловолосый, или он их удаляет порошком из сахара, купены и куркумы? Соски… зачем вообще нужны мужчинам соски, если они не кормят детей, вот уж глупость какая! Щёки и подбородок тоже гладкие, никакой колючей щетины, и кожа мягкая. Похоже, он следит за собой, а почему бы и нет, если есть время, силы и деньги. Волосы, почти доходящие до плеч, мокрые и грязные, но явно ухоженные. Никаких шрамов, родинок или других отметок. Мужественный, но неженка! Может быть, не преподаватель, а музыкант, вон какие сильные и тонкие пальцы, и ногти короткие и чистые. Брачной метки на запястье не обнаружилось, впрочем, тётка Райя, любящая брать у матери отвар от изжоги, как-то сплетничала о рессе, магией скрывшим свою метку, чтобы «развратничать вволю козлу похотливому!»…
Какая мне разница, женат он или нет?
Гораздо больше меня заинтересовало украшение на его шее, синий огранённый камушек на простой верёвке. Может быть, так принято в верхнем мире. Амулет от врагов – в данном случае он явно не сработал. Может быть, это подарок его невесты…
Сапоги уже были сняты, и я занялась брюками, проклиная мелкие тугие пуговки. И как эти аристократы вообще… размножаются?! Пока разденешься – уснёшь или устанешь!
На волне праведного гнева я стянула и брюки, так что гость остался в довольно тонких кальсонах и чулках и выглядел теперь донельзя забавно. Вообще-то, он при смерти и надо бы поторопиться. Но…
Мне так глупо захотелось погладить его – по выступающим рельефным мышцам, по впалому животу и даже ниже… Никогда не видела обнажённого мужчину, а в моих любимых книгах авторы всё время использовали поэтические, но не имеющие никакого отношения к реальности сравнения. Непристойные фантазии оборвало появление матери с новым кипящим чайником.
- Копуша. А это ты ему зачем оставила? Последний оплот благочестия? – мать фыркала, стаскивая кальсоны с гостя, но всё же накрыла его пах полотенцем – только тогда я рискнула поднять опущенные было глаза и взять предложенную её тряпку.
- Давненько не слышала ничего о мизоннике. И этот перелом… ладно, с ногой позже, это терпит, только воспаление сниму.
Противоядие от мизонника следовало принимать сразу же, да и делается оно по-хорошему не менее суток. Но на то мы и ведьмы, чтобы делать невозможное – с противоядием каждый может, а у нас в распоряжении был хоть и обширный набор трав, но всё же не рассчитанный на все на свете существующие яды. Зато мы могли усилить их действие в разы, и простой подорожник оказывался эффективнее редкой вертишейки или медовой колдуницы в руках обычного травника. Зверобой, иссоп, дубовая кора, перечник, пеларгония – мать бросала всё на глаз в слабо булькающую воду, что-то бормоча себе под нос, явно не стараясь, чтобы я услышала.
- Остуди! – бросила она мне через плечо, поглаживая незнакомца по груди – в этих движениях не было порочной ласки, мать поддерживала лёгкие и сердце перед серьёзной работой. – Готово? О, Лухай… Дай сюда!
Она напоила кандидата в покойники заговорённым отваром – тот закашлялся, но сглатывал, водяные струйки стекали по его подбородку и шее. Мать схватила меня за руку и положила мою ладонь на живот пациента.
- Нужно убрать яд. Это-то ты можешь, немощь!
Нужно, кто ж спорит, да без дара это всё равно, что стучаться к спящему через глухую дубовую дверь… Несколько лет назад для моего обучения мать водила меня на кладбище к свежей могиле, недрогнувшей рукой разрезала тесаком брюшину и грудину – могилу для нас услужливо разрыл Дажер – и продемонстрировала внутренние органы и их расположение. Пару раз я упала в обморок и три дня потом ничего не ела, но урок усвоила накрепко – во избежание повторения оного.
«Трудно делать то, чего не ведаешь» – с этим замечанием матери трудно было поспорить.
Так… Почки выводят яд, можно подключить печень, кишечник и мочевой пузырь, потовые железы… я принялась вытирать обильно выступавший пот, и неосознанно вдруг тоже стала что-то бормотать себе под нос: не так складно, как мать, а невпопад, обращаясь то к яду, то к дубовой коре и пеларгонии, то к незнакомцу, то к Лухаю, то ко всему Небесному чертогу....
Силы оставили меня внезапно. Я испытала огромное желание упасть на кровать по соседству, да так и заснуть на груди незнакомца, когда мать дёрнула меня за руку.
- Видишь, когда захочешь – и слова найдутся. Ладно, иди уже… дальше я сама.
- Щадишь? – хмыкнула я. Судя по всему через четверть часа бедолагу снова начнёт рвать, да ещё и в туалет потянет, не самое приятное зрелище, если к тому же пациент без сознания.
Мать только на дверь кивнула, безапелляционно, и я повиновалась, отправившись в её комнату. Но не уснула сразу.
Снова и снова представляла, как в темноте, прислушиваясь к ровному дыханию матери, выбираюсь из кровати и на цыпочках иду в свою комнату. Как стою в темноте, глядя на силуэт спящего, накрытого покрывалом, а потом делаю шаг, чтобы… сама не знаю, зачем! Моего целительского вмешательства в данный момент не требовалось, мать отлично справилась со всем, что было в её силах. Дальнейшее зависело только от сил его организма. Тогда зачем я..?
Кажется, я даже начала дышать в ритме его дыхания.
***
…он пришёл в себя через три дня. Был слаб, но, кажется, быстро вспомнил, кто он и что с ним произошло. Негодовал и требовал отвезти его в город – но с матерью не поспоришь, а на своих двоих идти ему было пока рановато, хотя меня несколько удивило, почему заживление перелома идёт так медленно.
- У нас тут места глухие и дикие, – сухо сказала мать. – Экипажи ездят раз в три десятка дней, до ближайшего города пешком часа три, не меньше, это ежели быстрым шагов да на здоровых двоих. Не дойти вам.
- Что ж, никого здесь не бывает? – я не заходила в комнату к негодующему страдальцу, но его раскатистый голос был мне прекрасно слышен, каждое проговоренное им слово вызывало рой щекочущих мурашек. – Вы же как-то покупаете мясо, молоко… что ещё вы там покупаете?! Книги вон стоят…
- Отчего же, бывают, – никто, кроме меня не распознал бы насмешки в материнском голосе. – Раз в десять дней почтальон приходит. Вчера вот был.
Столь частые визиты почтальона объяснялись вовсе не его трудовым рвением, а каплями от изжоги, которыми снабжала его мать, но для незнакомца это была лишняя информация.
Я отошла от двери, перестав подслушивать чужие разговоры. Разумеется, мать могла бы и вылечить его ногу, и отправить бедолагу в город не позднее завтрашнего заката – но по какой-то причине не желала этого.
И я даже представить не могла, в чем же тут дело.
- На-ка, отнеси нашему гостю, – мать кивнула на стоящую на низеньком деревянном столике дымящуюся кружку. Я распознала запахи мяты и валерианы, а чтобы различить более редкие травы следовало бы принюхаться основательнее или даже сделать глоток.
Я уже собиралась взять кружку, но мать жестом остановила меня. Подошла ближе и стянула с моих плеч плотную шаль. Потянула за конец стягивающей волосы ленты, растрепала длинные каштановые пряди.
Мои щёки вспыхнули. Под шалью было только тонкое домашнее платье. Умывшись после ужина, я не стала надевать нижнюю рубашку и чувствовала себя почти голой.
- Так иди! – мать чуть повысила голос. – Дождись, пока выпьет всё до конца. Заведи разговор, о чём угодно. Поговори с ним. Негоже дичиться. Не дитя уже. Сама скоро матерью должна стать.
- Он же запомнит нас, – неловко пробормотала я. – И может... догадаться о чем-нибудь. Заподозрить. Попробовать разузнать. А потом... – в последнее не верилось, но я все же договорила. – Вернуться?
Мать опустилась в плетёное кресло. Скрестила тонкие руки перед собой.
- Мужчина - и вернуться? За тобой?! Не смеши меня, девочка. Но даже если на миг представить, что подобное возможно... Этот отвар, помимо... прочего, бодрит и придаёт сил, его действие продлится примерно до утра. После чего начнётся обратное воздействие, и наш гость крепко заснёт. А проснувшись, ничего не вспомнит. Ничего из последних дней. Не волнуйся. Я уже договорилась с Дажером. Наутро он поможет вывезти его подальше от нас.
Дажер – кладбищенский сторож, присматривающий за Сирским Погостом, единственный мужчина, к которому мать иногда обращалась за чисто мужской помощью в обмен на целебные отвары от подагры и ревматизма. Владелец небольшой повозки без рессор, на которой помогал беднякам привозить на погост гробы, и полудохлой тощей лошадёнки Найды. Плохо слышащий и неважно соображающий любитель выпить.
… ничего не вспомнит из последних дней?
Да, мать могла заговорит травы подобным образом, непостижимым для целителей-мужчин. Не сомневаюсь.
- Он же забудет о том, кто покушался на его жизнь.
- Это не нашего ума дела.
Что ж… так-то оно так, но…
Я приложила ладонь к слишком уж глубокому вырезу платья.
- Я ничего о нем не знаю! – беспомощно произнесла я, глядя в бесстрастное лицо матери. – Даже имени! Он... Он может просто посмеяться надо мной. Прогнать меня. Он... Может быть, он женат! Мать взглянула на меня с усталой жалостью.
- Женат он или нет, не имеет никакого значения для одной-единственной ночи. Он молод и хорош собой, он тебе подходит. Ты уже взрослая девочка, Марга. Ты знаешь свою судьбу. После того, как ты родишь дочь, ты откроешь доступ к собственной силе. Зачем тебе его имя? После этой ночи вы никогда больше не встретитесь. Что же касается того, что он не пожелает тебя... – мать криво улыбнулась, кивнула на кружку. – Поверь мне, этого не будет. Просто не упусти момент.
Я не без труда толкнула тяжёлую деревянную дверь, и та недовольно скрипнула, сопротивляясь моему вторжению. Мужчина полусидел на кровати и выглядел он куда бодрее, чем в прошлые разы. Увидев меня, он улыбнулся и попытался приподняться повыше, но сломанная нога не дала ему сделать это без небольшой гримасы боли.
- Вот… горячее питьё на ночь.
Я промолчала. Мать говорила, что не нужно дичиться… завести разговор. О чем мне с ним разговаривать?!
Незнакомец помог мне с этим.
- Я просил рессу Ваду отправить письма ко мне домой. Не подскажите, удалось ли ей это?
Разумеется, никакое письмо мать не отправляла, но я коротко кивнула.
- Прекрасно. Не хотелось бы обременять вас сверх необходимого. За мной скоро приедут.
- Вы не обременяете, – выдавила я наконец. – Долг… наш долг…– помогать страждущим.
- Я бесконечно вам благодарен, – он принял кружку из моих рук и вдохнул аромат, а я на миг замерла от ужаса, что он о чём-нибудь догадается. Но нет, мужчина вдохнул мятный запах, сделал большой глоток и продолжил. – Никогда бы не предположил, что смогу оказаться в таком… бедственном и глупом положении.
Он сделал ещё глоток, а я следила за ним, делая вид, что смотрю в пол. Наверное, ему кажется странным, что я молчу и при этом не ухожу.
- Как вас зовут? – кружка опустела наполовину, а у меня сердце стучало всё быстрее и громче, как будто этот отвар пила я, а не он. Какое-то возбуждающее средство. Наверняка, сильное. И всё же он хорошо воспитан и вряд ли накинется на меня, как дикарь. Я должна сама что-то сделать… сама. Дать ему понять, что я не против.
Мне действительно было не так уж важно его имя, но вопреки здравому смыслу, хотелось спросить, женат ли он и есть ли у него уже дети.
Наверное, стоило назвать любое другое выдуманное имя, но если мать сказала, что наш гость всё забудет, у меня не было оснований сомневаться в её словах, а любая ложь требует сосредоточения и хорошей памяти. Правду говорить проще.
- Как вы себя чувствуете?
Кажется, если отвар и оставался в кружке, то на самом дне.
- На удивление неплохо. Только вот нога… Конечно, в такой глуши тут нечего поделать. Вы и так мне очень помогли. В новолуние… я мог бы и вовсе не выбраться. Когда я вернусь домой, то прослежу, чтобы вы были щедро вознаграждены. Вы спасли мою жизнь после… неважно.
- Вы из Шорвена? – предположила я. Джен покачал головой.
…столичный господин. Далёко же его занесло. Может быть, я могу спросить его хотя бы про это?
- Как же вы оказались в наших краях? Приехали отмечать Кивадину ночь?
Он поколебался, но ответил:
- Нет. Неподалёку от Сирского Леса расположены Ледяные пещеры. Они меня заинтересовали по ряду причин… неважно. Не забивайте свою прелестную головку чепухой, ресса. Марга. Тебе удивительно идёт это имя…
Да, средство несомненно действовало, он выглядел куда более расслабленным, чем когда я только зашла к нему, глаза заблестели. Наверное, эффект отвара был схож с тем, что производит на людей горячительное.
- Позвольте мне посмотреть вашу ногу, – кротко произнесла я. –Странно, что она не заживает так долго.
…наверняка мать излечит его сразу же после того, как он уснёт. Для неё это не составит никакого труда.
Джен кивнул, не отрывая от меня взгляда. Я наклонилась и стянула с него одеяло – он снова был в тонких кальсонах, закатанных до колен, не скрывающих очертаний тела. Присела на край кровати и коснулась рукой бедра, чуть выше колена. Мягко погладила.
- Как ни странно, но нет. Просто она меня не слушается! – он пожаловался с интонацией обиженного ребёнка, и я с трудом сдержала улыбку.
- Хотелось бы верить, – он всё смотрел на меня, и я заставила себя поднять взгляд на него, не отнимая ладони от его бедра. – Сколько тебе лет, Марга?
- И ты… дочь той милой, гостеприимной женщины, что приютила несчастного больного?
- Джен! Чем ты занимаешься, Марга? Кроме того, что скрашиваешь вечера несчастным обездвиженным страдальцам?
- Я собираюсь стать сестрой милосердия.
- Так ты милосердна? – он осторожно погладил меня по щеке, сдвигая в сторону прядь волос. Было сложно оставаться невозмутимой и не поддаваться панике: меня вообще практически никто никогда не касался, кроме матери – в раннем детстве.
- Доброе сердце – главное украшение девушки, – я по-прежнему смотрела ему в глаза, невольно отмечая некую странность, которую никак не могла облечь в слова. Что-то такое было в них… необычное.
- Согласен, но такой красавице, как ты, дополнительные украшения не требуются, – пробормотал он, уже откровенно любуясь моим лицом. И хотя я знала, что это не более чем действие возбуждающего отвара и на самом деле он вовсе так не думает, мне отчего-то был приятен и этот взгляд, и эти слова.
Я забрала опустевшую кружку из его рук.
- Хотите, я сделаю вам массаж, чтобы лучше спалось? Я хорошо это умею… – тихо сказала я, внутри всё замерло от ужаса и – самую капельку – предвкушения.
Мои пальцы уже смелее прошлись по его здоровой ноге, от колена мужчины вверх по направлению к паху, сдавливая, поглаживая и разминая крепкие, даже напряжённые мышцы через тонкую ткань. Вверх. Вниз. И снова вверх, пока недвусмысленно не остановились на завязках кальсон.
Единственная ночь. Для меня, женщины из рода Градалис, это будет единственная в жизни проведённая с мужчиной ночь. Он забудет меня, но я… я буду помнить её всю жизнь. Вспоминать о нём, глядя в глаза нашей дочери, о которой он никогда не узнает, как не знает обо мне мой собственный отец.
Впрочем, не уверена, что мать вспоминает о нём, глядя на меня. Жаль, что я совсем не похожа на неё не только внешне, но и в её непоколебимой душевной стойкости.
- Остановись, – прошептал Джен, отворачиваясь. – Безумие какое-то, девочка, я… Не нужно. Я не могу. Я связан обязательствами с женщиной… я не люблю её, но это было решено сразу после моего рождения, и я не вправе…Ты выглядишь такой неискушенной и чистой. Совсем невинной. Но ты прекрасна, как лесная нимфа. Не стоит нам…
- Внешность порой обманчива, ресс, – я стала расстёгивать пуговички на его сорочке. – Не волнуйтесь ни о чём. Всё будет хорошо.
Он откинулся на подушки и сжал в кулаке синий камушек, висевший на его шее. Я уже знала, что это такое – мать рассказала. Артефакт, препятствующий зачатию при близости. Крайне удобная и очень дорогая вещица, говорившая о том, что его владелец – богатый человек. Богатый человек, вероятно, не гнушающийся порочными случайными связями – что бы он там ни говорит об «обязательствах».
И я – всего лишь одна из многих.
Вот только судьба женщин из Серого Ковена сильнее любых артефактов. Впрочем, Джену знать об этом необязательно. Пусть будет спокоен.
Я погладила его по голой груди, сперва осторожно, потом более уверенно. Скользнула рукой по впалому животу, обвела аккуратный пупок и замерла на границе кальсон. Провела пальцем по ткани, слегка надавливая на выпуклую мужскую плоть, ощущая движение его бёдер мне навстречу.
- Это безумие какое-то, – хрипло повторил Джен. – Я должен прогнать тебя прочь, но мне кажется, что если ты сейчас исчезнешь, растворишься в воздухе, я просто умру. Прекрасное видение… я почти уверен, что это сон, но я не хочу просыпаться. Не понимаю, что со мной происходит, знаю, что надо остановиться, но не могу. Ты… Твоя мать крепко спит? Дверь закрыта?
Не отвечая, я повернулась к тумбе и дунула на свечу. Загасила масляную лампу – масло у матери было дорогое, отличного качества, не чадящее и без запаха. Джен чуть зашипел, приподнимая бёдра, когда я стягивала с него кальсоны – сломанная нога всё же причиняла ему неудобства.
Я замерла, не желая делать ему больно.
- Не останавливайся! – его ладонь скользнула по моему предплечью, не давая мне отстраниться.
- Как прикажете, ресс.
***
- Почему ты не сказала сразу? – Джен легонько поглаживал меня по спине, рисуя кончиками пальцев неведомые узоры вдоль позвоночника.
- Не сказала что?
Втайне я надеялась, что он все же уснёт раньше, чем наступит рассвет. Или сделает вид, что спит, чтобы не разговаривать со мной. Было неловко и немного больно. Целоваться и гладить друг друга оказалось очень приятно, но вот всё остальное...
Ужасно стыдно.
Вероятно, возбуждающее зелье и его уверенность в том, что я уже не девственница, поспособствовали тому, что тратить время на долгие прелюдии, уклончиво, но многословно описанные в любовных романах, он не стал.
- Свет убывающей луны более тусклый, чем у растущей, – я не придумала более удачного варианта смены темы разговора, но Джен меня не поддержал.
- Прости, – он явно тоже чувствовал себя неловко и вроде как действительно сожалел. – Я... Почему ты мне не сказала, что у тебя еще никого не было?! Я бы...
- Ты бы что? – я отвернулась от луны и уставилась в его лицо. – Не понимаю, что вообще в этом находят. Откуда столько шумихи и разговоров.
На лице Джена проступила явная досада.
- Я не был бы столь... Нетерпелив и эгоистичен, – почти сердито произнёс он. – Я бы вообще не стал... Боги, я ведь совсем тебя не знаю. Никогда раньше не срывался вот так. В моей семье не приняты подобные… выверты. Не знаю, что и сказать. Не бойся, последствий не будет. И если нужна будет моя помощь… нет, не так. Я обязательно…
Он снова сжал артефакт в ладони. Я хмыкнула.
- Это не то, что думаешь! – вскинулся Джен. – Я ношу его не потому, что постоянно клею девиц налево и направо! Это... В некотором роде семейная реликвия. И необходимость. Семейные заморочки.
Я пожала плечами. Утро приближалось неумолимо.
- Можно я еще раз тебя поцелую? На прощание, – я потянулась к его лицу. – Конечно, ты не такой, но один поцелуй уже ничего не изменит, верно?
- На прощание? – переспросил Джен.
- Ты человек городской и небедный, у тебя своя устоявшаяся жизнь, в которой нет места простой незаконнорождённой девушке, живущей у погоста, – вздохнула я, сетуя на его непонятливость. – Да ещё и «обязательства». Надеюсь, ты не будешь врать про мгновенно вспыхнувшую любовь до гроба или про то, что останешься со мной здесь навсегда. Это всё испортит.
Он приподнялся, и я физически ощутила, каким жаром полыхнуло вдруг от его сильного поджарого тела. Странно... Неужели действие возбуждающего отвара еще не прошло?
- Тебе не понравилось, – он не спрашивал, а констатировал факт.
- Говорят, первый раз всегда бывает немного... некомфортным, – уклончиво отозвалась я. Да, мать предупреждала меня.
- Это и так, и... Не совсем так. Позволь мне... Я сам тебя поцелую, –:теперь Джен смотрел на меня снизу вверх. Казалось, его глаза светятся в полумраке, а зрачок вытягивается вертикальной узкой щелкой, как ребро монеты. Странная иллюзия. – Я облажался. И должен реабилитироваться в твоих глазах, девочка.
Не знаю, что это значит.
Что было дальше, вспоминать было так же стыдно. И сладко. На этот раз он никуда не торопился, был обстоятелен – если это слово применимо к тому, что происходило между нами. И я, зажатая и растерянная, постепенно расслаблялась, подчиняясь его умелым рукам.
…умелым. Сколько таких дурочек, как я, побывало в его постели? Сколько ещё побывает?
У моей дочери, возможно, будут его глаза. Такие же серые, со светлым ободком вокруг радужки – таким светлым, что кажется, будто он светится. Может быть, такая же улыбка и ямочка на подбородке. Наверное, девушка, с которой он связан, несмотря ни на что, она… очень счастлива.
Я и сама не заметила, как моё напряжённое, ожидающее повторение недавней боли тело стало с ним податливым, мягким и непривычно влажным. Как я перестала контролировать движения рук, ног и бёдер, будто совершенно не знала собственное тело, доселе предсказуемое и послушное. Но с Дженом оно обрело собственный голос, выставило право на собственные решения и шаги, даже бесстыдные и отчаянные, и мне пришлось считаться с его безрассудными желаниями. Я до последнего сдерживала то сиплые гортанные звуки, сами собой вырывающиеся откуда-то из горла, то конвульсивные сокращения мышц, но тело оказалось сильнее меня. Это я, я, а не он полностью утратила контроль.
…а ведь я не пила никакого, совершенно никакого отвара.
***
- Так значит, ты живёшь здесь с самого рождения? В этой глуши? Вдвоём с матерью?
- Иногда мы добираемся до города. Там много людей.
Мне было непривычно и даже неприятно рассказывать что-либо о себе, настолько вбиты были в меня с раннего детства понятия об осторожности – всё равно что железные гвозди. Но Джен, не знающий о том, как быстро истекало отпущенное нам время, явно был настроен поговорить.
- Трудно в это поверить. Ты разговариваешь, как человек, получивший хорошее образование.
- У нас много книг. Мать говорит, что книги – лучшие наставники. И она сама меня учила. Многому.
- И при этом ты поразительно неразговорчива.
Я молчала. А что сказать? Мне хотелось не рассказывать о себе, а узнать что-нибудь о нём. Но мать права: даже имя было лишней информацией. Чем меньше знаешь, тем меньше поводов вспоминать.
- Не знаю, что мне делать дальше с этим, – неожиданно пробормотал Джен. – Ты, кажется, не слишком-то мне веришь, но я никогда ранее не злоупотреблял… я хотел сказать, что подобное поведение с женщинами мне не свойственно. Отец мне бы голову оторвал. Он у меня был чудесным, но очень строгим. После смерти матери в сторону других женщин даже не посмотрел, хотя мог бы – он был ещё молод. Не говоря уже о том, чтобы изменять жене при жизни.
Я прижалась щекой к его груди, ожидая продолжения.
- Молчишь, слушаешь, не перебиваешь, не упрекаешь, не задаёшь вопросов, и отчего-то кажется, что тебе можно рассказать всё, что угодно, даже то, что я себе говорить боюсь, – Джен погладил меня по голове, пропуская мои волосы между пальцев. – Я скучаю по нему. Он погиб пятнадцать лет назад. Остались только воспоминания.
«Воспоминания – это уже немало», – хотела я возразить, но не стала. Хотела бы я иметь хотя бы воспоминания о своём собственном отце. И о Джене мне только они и останутся.
- Скажи хоть что-нибудь, иначе я буду думать, что ты моя галлюцинация.
- Как его звали?
- Отца? Джарен. А зачем тебе?
- Просто так. Чем ты занимаешься в жизни?
- Да всем помаленьку. Слежу… за порядком.
Ветер пошевелил занавеску сквозь чуть приоткрытое окно. До рассвета оставался ещё примерно час – я чувствовала это так же отчётливо, как запах валерианы и мяты в отваре.
- Правила… Всю жизнь я жил по правилам и по совести, и счастья мне это не прибавило, – неожиданно произнёс Джен, разворачиваясь ко мне. –Меня пытались убить, а ведь этот человек… Плевать. Пошло оно всё к Лухаю. Сейчас хочу думать лишь о тебе.
Мне хотелось расспросить его о покушении, но я не успела – Джен снова меня поцеловал.
И мысленно я согласилась с ним.
Пошло оно всё к Лухаю.
***
- Прощай, – повторила я вслух, глядя, как солнечные лучи робко-робко золотят деревянную раму. – Ты ре-а-би-ли-ти-ро-ван. Я правильно произнесла это слово?
- Я не прощаюсь, – отозвался он, нарочито беспечно и небрежно. – Скажи, зачем ты всё-таки это сделала? Я думал… думал, невинность до брака что-то да значит для девушки.
- А это тебя не касается, ресс, – я поднялась, ловко увернувшись от его объятий, и торопливо натянула платье. – Я желаю тебе счастья. Как бы то ни было. С кем бы то ни было.
- Я вернусь к тебе, – сказал он мне в спину. – Проведаю, все ли у вас в порядке. Когда… слушай, мне действительно нужно уехать как можно скорее и решить ряд вопросов. Как я тут оказался и… кто в этом виноват, это всё очень серьёзно. Но потом я… Не знаю, что на меня нашло, но не в моих правилах бросать девушку, какого бы происхождения она не была. Я…
- Не извиняйся и не раздавай обещаний, ты только всё портишь, – я всё же обернулась, запоминая. Какой же он… славный. Как жаль.
- Марга…
Он заснул с моим именем на губах, и я вышла, пожалуй, быстрее, чем оно того стоило. Увидев меня, мать удовлетворённо кивнула, не задав мне ни одного вопроса.
Всё прошло по намеченному плану. Уже спящему Джену мать излечила ногу, вывела остатки яда из крови, а потом, с помощью равнодушного ко всему Дажера, отправила незнакомца в соседний с Ажданом городок Жогль, где спящего ресса со всем комфортом устроили на одной из скамеек. Дажер сделал вид, что дремлет на лавочке, дождался, пока его пассажир придёт в себя, вскочит на обе ноги, оглядываясь и тряся головой, словно вылезший из речки охотничий пёс, после чего удалился, справедливо рассудив, что дальше тот сам разберётся, как ему вернуться домой.
Надеюсь, так и произошло.
С тех самых пор я запретила себе думать о нём и о той ночи. Месяц спустя женские дни не пришли, и я не без трепета коснулась рукой живота. Ребёнок… у меня! Это не укладывалось в голове. Я же совсем не знаю, как обращаться с детьми! У меня даже в детстве не было друзей среди детей. Сколько я себя помню, я всегда жила здесь, в одноэтажном деревянном домике у погоста, где единственными моими приятелями были чёрные сварливые куры, беспорядочно снующие по двору. Иногда я общалась с гробовщиком Дажером, с постоянными покупательницами трав и зелий матери, в основном благообразными старушками старше её раза в полтора-два. Мечтать о сестре или, боги упаси, брате было столь же невообразимо, как о крыльях или дополнительной паре ушей. И вот теперь у меня будет ребёнок… мой… только мой! Любящий меня. Тот, кого смогу любить и я. Мать редко обнимала меня и почти никогда не целовала, но, наверное, я-то смогу целовать и обнимать её, сероглазую светловолосую девочку, мою маленькую Дженни, которую я никому не дам в обиду. Я так хотела бы, чтобы она никогда не чувствовала себя одинокой, несчастной и никому не нужной!
Мать вошла в комнату – и заметила мой немудрёный жест. Сухо улыбнулась одними уголками губ, усаживаясь с вязанием в плетёное кресло.
- Завтра сообщу в Ковен. Род Градалис будет продолжен. Это хорошо.
Я кивнула. Села за стол и принялась за недоделанную работу: обрывать листья мяты от стеблей. А потом не выдержала:
Она не удивилась этому вопросу и не стала хмурится. Но ответила коротко.
- Один… человек из Аждана. Я не узнала его имени.
Я вздрогнула – надо же, какое совпадение. Впрочем, столица – большой и многолюдный город, ничего удивительного в том нет, там живёт очень много разных людей. Прикусила губу.
- И ты никогда… никогда не хотела его найти? Разузнать, как он? Никогда не сожалела? Как это вообще произошло? Я имею в виду, как вы познакомились?
Спицы глухо стукались друг о друга, и я была уверена, что она не ответит.
- Это был последний год Огненной Триады.
Про Огненную Триаду я слышала, хотя это было ещё до моего рождения. Три года особо яростного преследования сестёр из Ковена – и множества невинных, не владеющих даром травниц, акушерок и аптекарей – тогдашним Верховным инквизитором, к счастью, недолго продержавшимся на своём посту.
- Я приехала на Теневой Торж со своей матерью, твоей бабушкой. Она осталась там на всю ночь, а мне сняла комнату на постоялом дворе, строго наказав никуда не выходить. Я ослушалась её наказа. Спустилась вниз, при постоялом дворе была небольшая таверна. Я никогда не видела ничего подобного: столько шума, столько людей. Столько мужчин.
Я слушала её, затаив дыхание. Никогда прежде мы вот так не разговаривали: не о том, что нужно сделать – или о том, почему что-то не сделано или сделано неправильно, а просто так. Потому что хочется поговорить.
Разумеется, я слышала о Теневом Торже, хотя сама никогда ещё там не была. Строго запрещённый для порядочных жителей Фелграса, но известный и в Нижнем, и в Верхнем мире рынок зелий и отваров, где наряду с противоядиями и лекарственными средствами можно было приобрести и яды.
- У меня было с собой немного денег, я заказала местный напиток из ягод, ужасно сладкий – и села за единственный свободный столик, разглядывая посетителей.
О, я как никто понимала её. Конечно, я бывала иногда в Шорвене, самом близком к нам небольшом, но оживлённом городке, бывала и на ярмарках, и на базарах, заходила в местные лавки, но всё это было несравнимо с тем, чтобы остаться первый раз одной в столичной таверне!
Но, казалось, мать сочла поток откровений достаточным.
- Он подсел за мой столик. Такой взрослый, постарше этого твоего. Мне тогда был уже двадцать один год, и я понимала, что должна исполнить свой долг. Вот и всё.
- Бабушка не ругалась? – с моей стороны это была неуклюжая попытка пошутить и придать разговору уместную между близкими родственниками фривольность.
- В ту ночь в столице была большая облава. Тогдашний инквизитор был непримирим к таким, как мы. За три года казнили или запытали больше женщин, чем за последние двадцать, и большинство из них не имели к Ковену никакого отношения. Мою мать взяли на Теневом Торже и сожгли заживо на ажданской площади. Я сбежала из таверны – туда тоже нагрянули служители. Выпрыгнула со второго этажа. Тот человек ещё спал. Вот и всё.
Я осеклась. Об этом я не знала. Мать никогда даже близко ничего подобного не рассказывала.
Сколько вопросов роилось в моей душе! Но мать вдруг продолжила.
- Это версия, которую я рассказала Ковену.
- А… на самом деле? – осторожно спросила я.
- На самом деле… – Вада Градалис безучастно смотрела на клубок голубой шерсти, на мелькавшие в руках спицы. – Когда я проснулась, его уже не было в комнате. Решётки на окнах были закрыты на ключ, дверь заперта с внешней стороны. А таверна… таверну подожгли. Я чувствовала запах.
У меня, кажется, даже язык отнялся.
- Не нужно лишних вопросов, всё уже в прошлом, – мать цокнула языком и не без досады распустила пару рядов. – Меня выпустила служанка, чудом вернувшаяся в горящий дом за котёнком.
- Котёнка спасли? – кротко уточнила я, пытаясь собрать расползавшиеся мысли. Верно говорят – многие знания несут в себе многие печали.
- Я на него похожа? – не знаю, что я хотела услышать в ответ. Я не хотела верить в то, что человек, который был моим отцом, обрёк мою мать на мучительную смерть. Возможно, это был вовсе не он, ведь никто не видел, как он запирал дверь. Вышел... по делу, а уж потом...
- Немного. Ты похожа на девушку в его медальоне.
- Девушка? Его жена? Сестра?
- Не знаю. Я открывала, пока он спал, – мать остановила причудливый танец спиц. – Как видишь, я прекрасно понимаю, что такое – остаться с силой, но без умений и без поддержки семьи. На тот момент я была уверена, что мать всегда будет рядом и поможет мне по первому щелчку. Всему научит, всегда подскажет. Как оказалось, я ошибалась. И я тоже не вечно буду сопровождать тебя. Нужно взрослеть, Марга. Учиться. Тем более сейчас, когда ты отвечаешь не только за себя.
Не только за себя… Я снова положила ладонь на живот, прислушиваясь, пытаясь поверить и принять. В какой-то момент мне показалось, что ребёнок толкнулся мне в ладонь, хотя этого, конечно, просто не могло быть.
- Забудь, как забыла я, – спокойно продолжила мать, словно подводя черту. – Жить нужно настоящим, с мыслями о будущем. Ты – Марга Градалис, и единственное, что тебя должно беспокоить: как ты назовёшь свою дочь. И чему сможешь ее научить.
- Дженна, – сказала я, надеясь, что моё лицо хотя бы на десятую долю столь же невозмутимо, как лицо матери. – Я уже обо всём забыла, просто... еще не успела осознать.
- Это нормально, – коротко кивнула она.
Десять с лишним месяцев спустя.
Я утверждала, что всё забыла, но, сказать по правде, ждать возвращения Джена я перестала только к концу следующего лета. Не стоило ни злиться, ни огорчаться: во-первых, я не желала повторить судьбу своей бабушки, а хранить тайну, поддерживая регулярные отношения с мужчиной, было бы невозможно. Во-вторых, отвар матери не мог не сработать: он напрочь забыл обо мне, и в этом не было ни его вины, ни моей. Наверное, Джен уже женат или хотя бы помолвлен – и счастлив. Должна быть по-своему счастлива и я, просто у нас разные пути.
Беременность протекала легко, даже материнские отвары для укрепления сил, долго. тошноты и отёков, мне не требовались. Легко – но как-то очень уж долго. К матери нередко заходили девушки в тягости, уж они-то любили поболтать, и я знала о том, что ребёнок должен родиться девять месяцев спустя после зачатия – или даже немного раньше. И хотя я действительно чувствовала себя прекрасно, иногда мне всё же казалось, что что-то идёт не так.
Слишком долго! Девять месяцев, на которые я рассчитывала, миновали два с половиной месяца назад. Пару раз я даже набралась храбрости попросить у матери свозить меня в город к целителю, но она только буркнула про безруких городских неумех, а потом – что всё у меня идёт хорошо, что с ребёнком всё в порядке и надо всего лишь дождаться естественного хода развития событий.
Так она чувствовала.
Хорошо, так хорошо, у меня не было оснований не доверять материнскому дару. Но я не могла избавиться от смутного ощущения некой подступающей беды, неявной, но назойливой тревоги, с которой мне не с кем было поделиться, и оставалось лишь жить и стараться привыкать к новому для себя состоянию.
Тем вечером я взбивала куриные яйца для омлета, чувствуя в душе непривычное умиротворение. Мучавшая меня примерно с месяц одышка прошла, дышать стало легче, а вот форма живота изменилась, словно ребёнок переместился ниже. И толкаться он почему-то перестал, хотя во всём остальном я чувствовала себя просто прекрасно.
Мать, непривычно задумчивая в последние дни, сидела с пучком сушеных трав и колдовала над составом очередного зелья.
- Мама, а ты знаешь что-нибудь о Ледяных пещерах? – я постаралась проговорить это непринуждённо, так, что сразу стало ясно, что спрашиваю я это не просто так.
- Пещеры за Сирским лесом, там холодно на протяжении всего года и внутри лёд. А почему ты…
Внезапно она подняла голову, прислушиваясь к чему-то, мне неведомому.
- Оставь это! – резко сказала мать, поднимаясь так стремительно, что крошево сушёных трав разлетелось в разные стороны. – Иди… руки помой. И лицо. И лохмы свои причеши. Ну, же!
Я тоже торопливо встала, инстинктивно придерживая рукой живот и ничегошеньки не понимая. О гостях или покупателях можно было бы предупредить заранее, но в такое время…
В дверь постучали, тихо, уверенно – и мы с матерью замерли на месте, уставившись друг на друга.
***
- Я открою, – было непривычно видеть мать такой встревоженной, и я вдруг поняла, что она боится, по-настоящему боится, может быть, первый раз в жизни. Облава? Но если пришла облава, инквизиция, военные, жандармерия – или кто сейчас этим занимается, почему мы не бежим, не прячемся в погребе… Стали бы жандармы или инквизиторы так деликатно стучать? И какое им дело до того, причёсана я или нет?!
- Мама…
- Молчи и будь послушной.
Я услышала, как щёлкнул замок.
Три фигуры, проскользнувшие в нашу тесную кухоньку, были, несомненно, женские. Уж точно не жандармы... Первая из них откинула с головы тёмно-зелёный капюшон плаща, и я узнала Анну Тимедис, старшую из сестер Серого Ковена. Конечно, в Ковене не было единой правительницы, мы все были формально равны, но... У рода Тимедис всегда было особое положение. Светлые волосы Анны с характерным голубоватым отливом волнами соскользнули на плечи, лицо было преисполнено величественного спокойствия.
- Вада, – вместо приветствия произнесла она низким, глуховатым голосом и уставилась на меня. – Так это и есть твоя Марга? Когда мы виделись в последний раз, она была совсем малышкой.
Да… тогда мне было лет семь… или восемь? Мать не брала меня на собрания сестёр Ковена, да и сама всего пару раз выбиралась на них предпочтя затаиться в глуши.
- Совсем на тебя не похожа, – бросила вторая, совершенно седая женщина с непривычно смуглой кожей и пронзительными голубыми глазами.
Третья, темноволосая и темноглазая, промолчала.
- Ты редкая гостья среди сестёр, Вада, – продолжила Анна, не делая попытки присесть на одну из табуреток. Спина у неё была прямая, как ствол молодой берёзки, и стоять ей явно было легче, чем мне. – Затаилась тут, в своей глуши…
…как мысли мои прочла! А может, и впрямь прочла? Что я знаю о женщинах из других родов Серого Ковена, кроме их имён? Лимарис, Венерис, Аргалис, Кирадас…
- Что вам нужно? – мать уже взяла под контроль собственный страх, стояла прямо и говорила ровно. – Я не нарушаю ни одного из…
- Верно, – мелодично подхватила седовласая. – У Рики, – она кивнула на молчаливую брюнетку, – было видение. Как тебе известно, женщины из рода Аргалис умеют предвидеть будущее. Вчера Рика увидела твою дочь и её дитя, которое должно родиться через пару-тройку дней.
Я вздрогнула, почувствовав кожей, как напряглась мать. Но смогла промолчать, хотя внутри всё заходило ходуном. Пара-тройка дней?!
- Это честь для нас, – отозвалась мать сдержанно. – Я и Марга, мы обе… признательны за ваше участие в судьбе рода Градалис и рады вашему визиту. Можем ли мы узнать…
Анна Тимедис повернулась ко мне и смерила меня долгим, ничего не выражающим взглядом глубоких болотных глаз.
- Ты ждёшь ребёнка.
Очень глубокомысленное замечание, особенно с учетом того, что это видно невооружённым глазом с расстояния в полсотню шагов!
- Да, я уже оповестила об этом Ковен ещё прошлой осенью, – вставила мать, кажется, немного приободрившись, твёрдо приподняв подбородок. Что бы ни увидела Рика Аргалис в своём видении, ребёнок – гарантия моей безопасности. Новая сестра, поддержание рода и дара – наша общая цель.
- Ты ждёшь ребёнка, – холодно повторила Анна, полностью игнорируя мать и глядя только мне в глаза. – Этот ребёнок не должен родиться. Мы поможем тебе от него избавиться.
Я невольно отступила, скрещивая руки на животе. Открыла рот, чтобы что-то сказать – но ни звука не смогла издать, кроме какого-то сдавленного невнятного мычания.
Женщины из Серого Ковена не были склонны шутить или бросать слова на ветер. И я услышала ровно то, что было сказано.
- Любое содействие сестёр во благо ценно для нас. Не могли бы вы пояснить… в чём необходимость этого шага? Моя дочь продолжает род Градалис, ответственно выполняя свой долг перед Ковеном. В чём она не права?
Как, как она может быть настолько спокойной?! Откуда в ней столько выдержки… или может быть, ей действительно нет никакого дела ни до меня, ни до первой и единственной внучки? Ей проще отойти в сторону, чем переубеждать обезумевших старух…
Что ж, я мало знаю о жизни, но достаточно, чтобы понимать – так бывает. Мы с моей Дженни никому не нужны… ну и пусть. Я сцепила зубы. Даже если мне придётся выступить против всего Ковена, ни с того ни с сего решившего, что мой ребёнок может им в чем-то помешать – я это сделаю. Не знаю, как, но я буду стоять до конца.
- Да, продолжение рода – первоочередная обязанность каждой младшей сестры из Ковена, – проговорила седоволосая. – Разумеется, в том случае, если у неё рождается дочь.
- Но, – заговорила я, от ужаса забыв о необходимости «молчать и быть послушной», – разве… разве может быть иначе? У женщин из Серого Ковена всегда рождаются только девочки! Всегда!
- Всегда только солнце встаёт на востоке, – внезапно рассмеялась брюнетка, звонко и молодо. – Я Рика. Прости, девочка, но мои видения не обманывают, как и этот жёлтый горячий шар. Ты ждёшь сына.
Рика перестала смеяться и уставилась на меня так пронзительно, что я усомнилась в старшинстве и главенстве Анны. Это был страшный взгляд безжалостной к любым мольбам и слезам насмешливой бессердечной судьбы.
- Ты ждёшь мальчика, не знаю почему, но это так. Ни один представитель мужского пола не имеет права носить фамилию Градалис! – вздохнула она. – Ты не получишь силу, род Градалис будет исключён из Серого Ковена. Это недопустимо. Твой выродок не должен появиться на свет живым. Мы избавим тебя от него. Ты сможешь попробовать зачать дочь снова, как только восстановишься. Ты молода… есть ещё время, Марга. Не повторяй ошибок своей матери. Привязанность к мужчине… любому мужчине никогда не должна становиться выше долга.
И она протянула ко мне руку, тонкую, как и у других, лишённую морщин и старческих пятен, несмотря на возраст – старшим сестрам было чуть больше шестидесяти лет, с длинными полупрозрачными заострёнными ногтями. Моя бабушка, будь она жива, была бы сейчас среди них.
В руке черноглазой ведьмы была зажата стеклянная капсула с тёмным непрозрачным содержимым.
Я дёрнулась назад, врезаясь спиной в шкаф с посудой.
- Тебе не будет больно, ты уснёшь и ничего не почувствуешь, – произнесла седовласая. – Всё пройдёт быстро. Тело исторгнет мёртвый лишний плод, только и всего.
- Вы не понимаете… – зашептала я, отчаяние затопило меня изнутри, казалось, вот-вот – и оно выплеснется кровью из глаз, ушей и ноздрей. Бежать было некуда, за спиной – шкаф с посудой, а до двери шагов пять… их трое, и почтенный возраст визитёрш ничуть меня не обманывал – за этой троицей таилась такая сила, что нам с матерью и не снилась. Далеко мне в любом случае не убежать, я и хожу-то, как утка – вразвалочку. – Вы что, вы не понимаете… он же живой. Живой! Он только позавчера толкался внутри, я его чувствую, как же так…
Я почти год думала о светловолосой сероглазой девочке, но её образ никак не желал нарисоваться в бедной моей голове. А вот образ малыша сложился моментально, словно картинка из кусочков – и реальность этого нерождённого существа, у которого в целом мире не было никого, кроме меня, стала неоспоримым фактом.
Сейчас мне не было дела до рода Градалис. До целого мира!
- Марга Градалис, – Анна шагнула ко мне, и от моего толчка упали и разлетелись на осколки несколько глиняных кружек, стоявших в шкафу за моей спиной. – Речь идёт не о тебе и твоём недовыкормыше. Речь идёт о традициях и существовании всего Серого Ковена! Будь благоразумной, не заставляй нас применять силу. Ты же понимаешь, всё закончится так, как нужно, что бы ты ни делала сейчас.
- Вы можете ошибаться, – нет, я не шептала, но мой голос сипел, как во время сильной простуды. – Давайте подождём. Дайте ему родиться. Он имеет право на жизнь. Можно что-то придумать, всегда. Я могу отдать его в другую семью, я могу родить второго ребёнка, только не убивайте его. Пожалуйста. Пожалуйста, не надо! Не заставляйте меня, я…
- Она сделает всё, что нужно, – внезапно вмешалась мать, и я снова дёрнулась от звука её голоса, как от пощёчины, очередная кружка рухнула на пол с грохотом. Мать протянула руку к Анне. – Позвольте мне самой, наедине, без принуждения и насилия. Она сделает всё, как полагается. Я воспитала хорошую, послушную дочь.
Три женщины, не мигая и не произнося ни слова, посмотрели на неё.
- Под твою ответственность, Вада. Однажды ты отказалась выдать имя того, кто пытался убить тебя, – наконец, сказала Анна Тимедис, и вложила в руку матери маленькую стеклянную пробирку с тёмным содержимым. – Теперь у тебя есть шанс вернуться в наши ряды и занять подобающее тебе место. Мы зайдём завтра вечером и проверим. А это… чтобы у тебя не было желания проявить неуместную мягкотелость.
Она кивнула седовласой, в чьём имени я не была уверена, а представлять её не стали, и та неожиданно стремительным жестом приложила ладонь к щеке матери, словно норовя погладить её. Миг – и мне показалось, что в воздухе запахло чем-то палёным.
…не показалось. Седовласая ведьма отняла руку – и на щеке матери остался чёрный след пятерни, как давний обугленный ожог.
- Мы вернёмся завтра вечером, Градалис, – тихо пропело слаженное трио, отступая в темноту.
Низ моего живота свело болезненной короткой судорогой.
- Что стоишь? – буркнула мать, стоило нам остаться вдвоём. Повреждённой щеки она не касалась, и за исключением этого жуткого следа выглядела совершенно точно так же, как всегда.
Двадцать лет своей жизни я не чувствовала от неё тепла. Она воспитывала меня, она присматривала за мной, я всегда была сытой, ухоженной и здоровой. Мать старательно выполняла свой долг перед родом Градалис и перед Ковеном.
А сейчас её долг заключался в том, чтобы убить мою Дже… моего Дже… нет, называть ребёнка именем отца я не хочу. Пусть будет Дж… Дж… арен – имя само всплыло в памяти.
Неважно. Имя можно дать любое.
- Пожалуйста… – забормотала я, понимая, что опуститься на колени не смогу физически. – Пожалуйста, ты можешь сделать со мной всё, что угодно, ты никогда меня не любила, я знаю, но он… Он уже есть, он настоящий, он двигается, у него сердце бьётся, я знаю. Мама, не надо. Пожалуйста! Только не он, только не ты, только не так! Это должно прекратиться! Я прошу тебя. Не делай этого. Только не ты. Только не его!
Наверное, я была не в себе в тот момент.
- Что должно прекратиться? – холодно отозвалась мать, как ни в чём не бывало, пряча склянку в карман, наклоняясь и принимаясь споро собирать с пола глиняные осколки.
- Ты не понимаешь… – твердила я, обхватив руками живот и продолжая вжиматься спиной в острые деревянные полки. – Это… это всё. Мы проклятые все, мы не в любви, ты же знаешь, что произошло с Трианой! Семь её дочерей – плод ненависти, насилия и отчаяния, и мы продолжаем…
Мать легонько тряхнула меня за плечи. Втолкнула кружку с водой мне в руки и проследила, как я пью. Из-за колотившей меня дрожи треть воды расплескалась на пол.
- И что же ты предлагаешь? – едко спросила она. – Вернуться в прошлое и изменить его? Ты не поменяешь человеческую природу, ненависть, насилие и отчаяние – его неотъемлемые части. Можно подумать, этот твой ресс был зачат как-то иначе. В любви! – она хмыкнула, но отчего-то не зло, а просто снисходительно и устало. – Зря ты в детстве читала так много книжек, Марга, и так мало слушала рассказы живых женщин, да хотя бы моих покупательниц. Кого бьют мужья, кого сыновья, кто-то сам от измен травиться пошёл… Нужна ты тому парню! Да если бы он захотел вернуться к тебе по-настоящему, никакое бы зелье на него не подействовало. Дура ты, Марга!
- Может и дура, – упрямо отозвалась я и подумала о Джене. Такой бы бить не стал… Могла бы я полюбить его? А он меня?
Не знаю. И не узнаю никогда.
Мне было хорошо с ним. Одну ночь. Он так обнимал меня – а меня никто никогда не обнимал. Так смотрел…
- Почему сестра сказала, чтобы я не повторяла твоих ошибок? – спросила я неожиданно для себя самой. – О какой ошибке шла речь.
Мать взглянула на меня исподлобья.
- Тот человек, который запер меня и поджёг таверну… Ковен был уверен, что я знаю его имя.
- Он пытался убить меня. Ковен защищает своих сестёр.
- Защищает даже ценой невинной жизни нерождённого ребёнка?!
Мать неопределённо качнула головой.
- И ты… действительно не знала, как его зовут?
Ответа я не дождалась. Да и ждать его не стоило.
- Женщины Серого Ковена столько лет избегали всего того, что доступно… обычным людям, – прошептала я, оседая на пол, чувствуя единственное желание – лечь и закрыть глаза. – Мы закрылись в своём одиночестве, в своей злобе и гордыни, а я бы… да почему бы и нет? Вернулся бы Джен за мной, я бы с ним ушла.
- И предала бы свой дар? Свой род? Свою судьбу? Меня? Уйти легко, да только куда придёшь потом, – в голосе матери по-прежнему не звучало злых ноток, и я подумала, что никогда ещё мы не говорили так долго, так честно и просто.
- Кто знает, в чем моя судьба. Может, он, – я ткнула в живот пальцем, – моя судьба? Он… и Джен? Или не Джен, а кто-нибудь ещё. Дар… да, нас преследуют, но мы могли бы… Ведь люди просто не понимают, что нас не надо бояться! Мы лечим, мы помогаем, мы…
Я замолчала, восстанавливая сбившееся дыхание, глядя, как мать извлекает из кармана запечатанную сургучом стеклянную пробирку, которая внушала мне лютый ужас своей неотвратимостью. Мать была сильнее. Она могла заставить меня, принудить к чему угодно… да хотя бы своими травами, от одного запаха некоторых из которых я просто перестала бы сопротивляться. Пальцем не смогла бы пошевелить. Я привыкла слушаться её во всем, беспрекословно.
- Лечим и помогаем тем, кто просит лечить и помогать. И делаем яды для тех, кто просит убивать и калечить. Какой ты, в сущности, ещё ребёнок, Марга.
Мать вдруг разжала пальцы – и стеклянная капсула упала на пол, разлетевшись на мельчайшие осколки. Чёрная жидкость быстро впитывалась в деревянные доски, и я тупо разглядывала тёмное сырое пятно, похожее на крылатого ящера.
- Быстро собери вещи, – отрывисто произнесла мать, медленно опуская руку. – Много не нужно, не утащишь. Вещи для ребёнка, одежду себе… пару смен платья и белья, чулки. После родов кровить будет, и не один день. Травы… смотри. Я готовила…
С неё словно спало оцепенение, годами сковывавшее её природную живость, и она резво метнулась к резному комоду, стоявшему у противоположной стены. Принялась складывать в холщовый мешок маленькие разноцветные мешочки, бормоча себе под нос:
- Синий – сбор от желудочных колик ребёнку, красный – когда схватки начнутся, он боль снимает, розовый – если молока хватать не будет, зеленый – восстанавливающий, после попей, бежевый – если послед сам не выйдет, коричневый – на раны и ссадины, и сильное кровотечение остановит, а вот ещё… пуповину обработать…
Я взмахнула руками, останавливая её сбивчивый монолог.
- Что ты делаешь, – мать сделала акцент на этом самом «ты». – Ты сейчас собираешь свои вещи и уезжаешь в город. Разбудишь Дажера, дашь ему денег, уедешь… уезжай в Аждан. Там нетрудно затеряться.
- Не дури, Марга, – мать говорила быстро, отрывисто, но она не выглядела ни безумной, ни перепуганной. – Если ты хочешь сохранить ребёнка – уезжай. Забудь, что ты из рода Градалис. Начни новую жизнь. Как ты и хотела. Я дам… я дам тебе адрес. Ты скажешь, что от меня. Тебе помогут. Родишь – устроишься в какую-нибудь аптекарскую лавку помощницей аптекаря…
Она досадливо закусила губу.
- Я не знаю, получишь ли ты силу, если родится мальчик. Ну так… сама же сказала – разве в даре счастье? Строй свою жизнь. Не возвращайся. Никому не доверяй полностью, особенно – мужчинам! Не болтай зря. Забудь о Сером Ковене. И о даре. Скажи… да, скажи, что работала служанкой в большом доме, тебя обрюхатил сын хозяйки, а сама хозяйка прогнала прочь. Будь хитрей, будь умней. Этого своего… не ищи. Ты ему не нужна, да и не то с ним что-то. Точнее сказать не могу, просто чувствую. Живи.
- А ты? – мне отчаянно хотелось потрясти головой, слёзы покатились из глаз, и я почувствовала себя маленькой беспомощной девочкой, готовой вцепиться в материнскую юбку. – ты же пойдёшь со мной? Вместе со мной?! Пожалуйста, я… Я же не справлюсь. Я не смогу, я… Я боюсь одна, и в Аждане я никогда не была, я же там заблужусь, и... Мама, поедем вместе, я клянусь, я сразу начну работать, как смогу, я буду нас содержать, а потом мы вместе… И зачем уезжать сейчас, если сёстры придут только на закате? Дождёмся утра. Мамочка, пожалуйста…
- Я останусь, – мать поколебалась, опустила глаза – а потом вдруг уставилась на меня. – Этот след на лице… это не просто след, Марга.
И вот именно сейчас, именно здесь и сейчас мне стало страшно по-настоящему. Страшнее, чем когда Анна Тимедис протянула мне пузырёк со смертью.
- Это проклятие, Марга. «Черная длань». Снять его может лишь тот, кто наложил, так что… я уже мертва. И насколько я знаю сестёр, они придут завтра на рассвете. Я должна остаться, не хочу… мне нужно навести здесь порядок. Есть у меня травы, которые никому не должны достаться. Мне нужно время, чтобы убрать всё и быть готовой.
Готовой к смерти? Я помотала головой, отказываясь признавать её слова. Просто не в силах их признать.
- Не может быть, чтобы… Этого быть не может, ты что такое говоришь-то?!
- Уходи! – выкрикнула она, отталкивая мою руку, которой я попыталась её коснуться. – Беги отсюда! Отныне ты – просто Марга… Марга Далис. Кошель в мешке, дашь Дажеру серебрушку и не больше, все равно пропьёт всё за вечер. Уходи же!
Она ухватила меня за плечо, подталкивая к двери и одновременно вталкивая мне в руки мешок, и пока я стояла, не в силах пошевелиться, сама торопливо собрала вещи: кое-что из сшитого для ребёнка, нижнюю сорочку, платье… Сунула бумажку с адресом аптекарской лавки в Аждане, где её знали, и записку с рекомендацией от себя, мне в карман, а ещё заставила выпить какого-то тошнотворно горького отвара – «чтобы не растрясло по нашим ухабам раньше времени». Горечь так и запеклась на губах.
Словно много-много лет она притворялась другим человеком, носила маску – и вот эта маска наконец-то спала с лица, и мне хотелось обнять эту новую Ваду Градалис, доселе незнакомую мне. Посидеть рядом с ней.
- Ты – Марга Далис, и ты справишься, поняла?! Иди!
Единственное, что я успела прихватить сама – кинжал. Тот самый, с инициалами «Н.Ф.», который выпал тогда из кармана Джена, да так у нас и остался, и который с тех пор я хранила, как талисман – и единственное, кроме живота, воспоминание о нём, которое можно было потрогать.
Я и сама не заметила, как дверь открылась, и тёплая накидка появилась на плечах словно из ниоткуда. Ступенька. Ещё ступенька. Живот казался большим и тяжёлым, как никогда, грудь неприятно тянуло, а ноги шагали, словно ватные и чужие, голова кружилась. Наверное, уже далеко за полночь.
Слёзы текли по моему лицу, и ветер размазывал их по моим щекам.
Надо дойти до погоста, надо заставить Дажера проснуться и поехать.
Вчерашний день был влажный, ночью похолодало, и теперь кругом клубились густые сгустки тумана. В этих сгустках я и шла, больше всего боясь споткнуться и упасть. Всё произошедшее не желало укладываться в голове, оно попросту было невообразимым: приход старших сестёр, смертельное проклятие матери, сероглазый малыш Джарен, который должен вот-вот появиться на свет… Что с ним будет? Что будет с нами со всеми?! До Аждана не меньше пяти часов езды, по колдобистой тряской дороге в неудобной телеге, годящейся разве что для ко всему безразличных трупов – собственно, для них-то Дажер её и использовал.
Каморка кладбищенского сторожа издалека казалась нежилой и тёмной. Переваливаясь с ноги на ногу, как хромоногая утка, волоча неудобный увесистый куль, я двинулась по узкой дорожке между могил, чтобы срезать путь.
Если бы речь шла только о моей жизни, я никогда не оставила бы мать, пусть даже нам обеим предстояло быть заживо похороненными в домике у погоста. Но сын… Я не могла позволить, чтобы его убили, даже не я, а что-то во мне, доселе крепко спящее где-то на дне души, некая священная ярость, изрядно сдобренная отчаянием.
Дажер, естественно, оказался дома, ветхая дверь, как водится, была не заперта и чуть поскрипывала от едва различимого ветерка, а сам хозяин – тощий бесцветный мужичонка в возрасте от сорока до семидесяти – смачно храпел на полу, так, что сразу было очевидно: вот его скосила огненная вода, а никакой не мизонник.
С четверть часа я безуспешно пыталась пробудить пьянчужку, что было более чем проблематично – я и нагнуться-то была не в состоянии. Низ живота то и дело сводило, заставляя меня останавливаться и делать глубокий вдох. Разозлившись, я принесла воды из чугунка, довольно затхлой и вонючей, поднесла к ней ладонь и забормотала:
- Дай ясность уму… дай ясность уму… да не моему… а ему!
Другие слова на мой собственный, не вполне ясный ум, не шли, но что было пенять на слова?! Силы у меня всё равно нет, и, возможно, уже никогда не будет. Марги Градалис больше нет!
Я выплеснула на спящего пьянчужку холодную воду, не рассчитывая на результат – судя по всему, выпитого было столько, что тут надо было сразу бросать это полудохлое тело в ледяную речку, но неожиданно старик открыл мутные глаза и приподнялся, обалдело тряся головой.
- А ты хто? – уставился он на меня, хотя последний раз мы виделись всего пару дней назад: Дажер заходил к матери за очередной порцией зелья от подагры.
- Призрак в меховом манто! – рявкнула я, хотя прежде никогда не позволяла себе повышать голос. – Вставай, едем!
- Вставай и поехали, – я всё же наклонилась и ухватила мужичка за редкие волосы, потянула. – Я спешу. Серебрушку дам.
- Тебе что одну, что горсть, а всё разом спустишь.
- Дык не доядешь, с пузом-то, – вполне резонно возразил он. – Тябе и в тялегу-то не забраться, горемыка…
Охая, стеная и кряхтя, Дажер кое-как поднялся, почёсываясь, точно блохастый пёс. Я вышла за ним в туман, и смотрела, как он выводит ко всему равнодушную лошадь и запрягает её в жуткую древнюю телегу, наполненную грязной пыльной соломой. Меня замутило – ехать предстояло примерно до рассвета, а эта колымага выглядела так, словно развалится на втором же ухабе.
Откуда-то мой возница притащил пенёк, протянул мне подрагивающую мозолистую руку, за которую я взялась не без брезгливости – но без помощи я бы и вовсе не смогла бы вскарабкаться внутрь. Лухай, что же я делаю-то… Всего это просто не может быть. Мама, мама всю мою жизнь решала за меня все вопросы, спасала от любых неприятностей, мама должна быть рядом, а я должна быть дома, но теперь…
Нет, я не могу думать о матери. Иначе я разрыдаюсь и не смогу и шагу ступить. Пока не родится мой Джарен – нельзя об этом думать.
Лежать на спине было тяжело не то что в тряской телеге, а и дома на кровати, сидеть – немыслимо. Мы проехали не больше четверти часа, а у меня уже онемели ноги и перед глазами мерцали красные блёстки, а к горлу подкатывала тошнота. Кое-как я улеглась фасолиной, зажав мешок с тряпьём между ногами.
Не глядя, запустила руку в мешок, отыскала наощупь мешочки с травами – розовый, бежевый… мне было так плохо, что в тот момент я действовала инстинктивно, как раненое животное. Конечно, сбор надо было заварить кипящей водой, а я просто сунула в рот щепотку сушёного разнотравья, закашлялась, но в голове немного прояснилось, а тянущие сокращения внизу живота не то что бы стали слабее, но перестали восприниматься как нечто неправильное. Наверное, легче было бы уснуть, но сон не шёл. Я обхватила руками живот, чтобы хоть немного сдерживать тряску, лошадь шла медленно и ровно, однако размытая осенними дождями дорога явно не годилась для столь хрупкого и ценного груза, как мой маленький Джар. Сцепила зубы, чувствуя отрезвляюще горький привкус трав во рту, неожиданно начав отчётливо различать каждую из них, не по вкусу, а просто так: имбирь, перечная мята, мелисса… грейпфрут?
Сила не могла прийти ко мне.
Внезапно повозку тряхнуло так, что мои зубы впились в нижнюю губу, и привкус трав сменился ржавым привкусом крови. Я приподняла гудящую голову – повозка стояла, как вкопанная, сильно накренившись вправо. Тихо пофыркивала лошадь, сквозь зубы сдавленно ругался Дажер, поминая Лухая и других, неведомых мне злокозненных духов, их предков и срамные части тела в самых причудливых сочетаниях.
- Что? – проскрипела я, чувствуя, что стала сама неотъемлемой частью телеги, как какая-нибудь оглобля. Солома набилась в волосы. – Что там?
Я крикнула, но крик не получился. Какой-то жалкий сип, не более того.
ТЕЛЕГРАМ
Книжный Вестник
Поиск книг
Любовные романы
Детективы
Фантастика
Классика
ВКОНТАКТЕ