Её долг - Его месть. Их любовь

Весеннее солнце играло в струях старого фонтана, разбрасывая по ветру радужные брызги. Я прищурилась, подбирая оттенок для мокрого мрамора.

«Кадмий желтый с каплей ультрамарина», — прошептала я, уверенным движением касаясь кистью холста.

Мой мир в этот момент состоял из трех вещей: запаха свежей краски, шепота воды и рождающегося на полотне образа. Я не замечала ни восхищенных, ни равнодушных взглядов прохожих. Пока не пришли они.

Группа рабочих ворвалась в мой уединенный уголок парка грубым скрипом подошв по гравию и громкими голосами. Я нахмурилась, пытаясь игнорировать вторжение. Но одного из них игнорировать не получалось.

Молодой парень в простой белой футболке, запачканной пылью. Он не кричал и не смеялся, а стоял, вглядываясь в фонтан с таким сосредоточенным видом, словно читал древнюю рукопись.

Внезапно порыв ветра, словно самый настоящий проказник, подхватил несколько моих эскизов со скамейки и понес к воде.

«Ах!» — вырвалось у меня, и я бросилась ловить улетающие листы.

Он оказался проворнее. Длинные, сильные ноги за два шага преодолели расстояние, и его рука с легкостью поймала мой самый удачный скетч, который уже почти приземлился в чашу фонтана.

— Ваш? — его голос оказался низким и на удивление спокойным.

Я, запыхавшись, лишь кивнула, забирая у него слегка помятый лист. Его пальцы были шершавыми, с легкими следами застарелых царапин и въевшейся глины, но держали бумагу с удивительной аккуратностью.

— Вы... художник? — переспросил он, и его взгляд скользнул с моего лица на мольберт.

— Мечтаю им стать, — поправила я его, вдруг почувствовав необъяснимую необходимость быть точной.

— А вы... реставратор?

Он коротко усмехнулся, и в уголках его карих глаз собрались лучики мелких морщинок.

— Вроде того. Строитель-дизайнер, если быть точным. Нас наняли, чтобы оценить состояние этого старца и вернуть ему былое великолепие. — Он снова повернулся к фонтану, и в его глазах вспыхнул настоящий огонь.

— Смотрите, видите эти трещины у основания? Это не просто повреждения. Это шрамы. Он стоит здесь уже сто лет, видел больше, чем мы с вами.

Я замерла. Никто — ни один из моих знакомых, ни преподаватели в художественной школе — никогда не говорил об архитектуре вот так, словно это живой человек.

— Вы... видите его душу, — тихо сказала я, сама не ожидая таких слов.

Он обернулся и пристально посмотрел на меня, словно видя впервые.

— А вы уловили ее в своих красках. Большинство рисует просто «старый фонтан». А вы... вы передали его характер. Упрямство. Достоинство.

От его слов по моей коже пробежали мурашки. Он увидел. Он действительно увидел.

— Меня зовут Нафиса.

— Камиль, — представился он, и его имя показалось мне на удивление подходящим — твердым и мелодичным одновременно.

— Так что же с ним не так, господин дизайнер? — спросила я, снова подходя к мольберту.

— С медицинской точки зрения, конечно.

Он рассмеялся, и это был приятный, грудной звук.

— Диагноз? Общее истощение и нарушение циркуляции жизненных сил, — он подошел ближе, и я уловила легкий запах свежего дерева и солнца, исходящий от него.

— Система подачи воды почти умерла. Его «сердце» нужно полностью менять. Но костяк, структура... они еще крепки. Его можно вернуть к жизни.

— Как пациента после тяжелой операции, — улыбнулась я.

— Именно так. Только скальпелем мне служит перфоратор, а лекарством — новый бетон и мраморная крошка.

Мы стояли молча несколько секунд, глядя на фонтан. Мой мир, состоявший всего из трех вещей, внезапно раздвинул свои границы, чтобы впустить четвертую — это странное, внезапное чувство связи с незнакомцем, который говорил с камнями на их собственном языке.

— Значит, вы надолго здесь? — наконец спросила я.

— До тех пор, пока не закончим работу. Дней на десять, не меньше.

— Тогда, возможно... — я сделала паузу, собираясь с духом.

— Возможно, я смогу нарисовать его «до» и «после». Для истории.

Камиль снова улыбнулся, и на этот раз его улыбка была теплой и открытой.

— Думаю, он будет только рад. Мне кажется, вы единственная, кто действительно его понимает.

В этот момент кто-то из его коллег громко окликнул его: «Камиль, иди сюда, нужно обсудить!»

— Мне пора, — кивнул он мне.

— Удачи с вашей работой, Нафиса.

— И вам с вашей, Камиль.

Он отошел, а я еще долго смотрела ему вслед, держа в руках тот самый спасенный эскиз. На нем теперь остался едва заметный отпечаток его пальца — след от шершавой, трудовой руки. Я провела по нему подушечкой пальца. И почему-то знала, что этот след стереть будет уже невозможно.

Солнце следующего дня казалось мне на удивление ярким, а воздух — особенно свежим. Я шла к парку с таким чувством, будто несла в себе маленький, но очень горячий секрет.

Под мышкой — новый альбом для зарисовок, в сумке — коробочка с дорогими итальянскими пастельными карандашами, которыми я почти не пользовалась, берегла «для особого случая». И почему-то сегодняшний день казался именно таким случаем.

Фонтан был уже обнесен легким строительным забором, но рабочие еще не начали грубую работу — они снимали замеры, устанавливали какие-то приборы. И среди них был он. Камиль, стоя на небольшой стремянке, что-то горячо обсуждал с пожилым мужчиной в каске.

Его жесты были энергичными, лицо озарено внутренним светом. Он не просто выполнял работу; он творил, он спорил с этим старым камнем, пытаясь найти к нему подход.

Я пристроилась на своей вчерашней скамейке, раскрыв альбом, но не начала рисовать. Мне было интереснее наблюдать за ним. Прошло минут двадцать, прежде чем он заметил меня. Закончив разговор, он спрыгнул со стремянки и направился ко мне, снова вытирая руки о пыльную ткань штанов.

— Вы снова здесь, — произнес он, и в его голосе прозвучала не констатация факта, а легкое, приятное удивление.

— Я думал, наш шум и гам вас спугнут.

— Меня не так-то просто спугнуть, — улыбнулась я в ответ.

— К тому же, я дала обещание. Запечатлеть историю преображения.

— Ну, тогда вам придется запастись терпением. История, как выяснилось, имеет дурную привычку сопротивляться. — Он кивнул в сторону фонтана.

— Мой прораб считает, что проще снести и построить новый, бетонный муляж. Говорит, дешевле и быстрее.

В его голосе прозвучала такая горечь, что я нахмурилась.

— Но вы не согласны?

— Согласиться с этим — все равно что согласиться отрезать человеку голову только потому, что у него болит нога, — страстно возразил он. Его глаза горели.

— Этот фонтан — часть души этого парка. Посмотрите на эти завитки, на эту лепнину! Это ручная работа. Каждый мастер сотни лет назад вкладывал сюда часть своего таланта. Сегодня так уже не строят. Сегодня штампуют. Вы можете своим художественным взглядом оценить разницу между ручной работой и конвейерной штамповкой?

Его вопрос застал меня врасплох. Со мной редко говорили на такие темы с такой прямотой и жаром.

— Конечно, — сказала я.

— Штамповка идеальна, но бездушна. В ручной работе всегда есть небольшая асимметрия, легкая небрежность... в этом и есть жизнь. Это как... почерк. По нему можно угадать характер.

— Именно! — он будто ждал этого слова.

— Именно характер! Я хочу сохранить характер этого места, а не заменить его безликой пластиковой копией. Я вчера вечером изучал старые архивы, нашел чертежи инженера, который его проектировал. Он был влюблен в жену мэра и построил этот фонтан в знак своей страсти. Эти два дельфина у основания, — он указал на почти стершиеся скульптуры, — они символизируют их душ, пойманных в одном потоке чувств.

Я завороженно смотрела на него. Он говорил не о кубометрах бетона и не о смете расходов. Он рассказывал легенду.

— Вы... вы настоящий романтик, Камиль, — прошептала я.

Он смущенно усмехнулся и провел рукой по волосам, оставив на темных прядях легкий след белой пыли.

— Мой отец говорит, что романтика — это роскошь, которую не могут позволить себе те, у кого на хлеб нет денег. Он парикмахер, он стрижет и бреет людей вот уже сорок лет. Он говорит, что мир держится на практичных людях.

— А вы что думаете? — мне страстно захотелось узнать его ответ.

— Я думаю, что мир держится на балансе, — задумчиво сказал он, присаживаясь на край скамейки на почтительном от меня расстоянии.

— Да, нужно быть практичным. Я должен кормить семью, платить за учебу младшей сестры, помогать матери с лекарствами. Но если в твоей жизни нет места чему-то прекрасному, чему-то, что заставляет твое сердце биться чаще... тогда какой смысл во всей этой практичности? Зачем вставать утром, если ты не веришь, что можешь что-то изменить, что-то создать, а не просто заработать?

Его слова отозвались во мне глухим, тревожным эхом. Они были так созвучны моим собственным мыслям, которые я боялась произнести вслух в нашем доме.

— Мой отец считает, что искусство — это хобби для богатых девочек, — сказала я, глядя на свои пальцы.

— Несерьезное занятие. Настоящая жизнь — это бизнес, связи, статус.

— А что вы считаете, Нафиса? — его вопрос прозвучал тихо, но настойчиво. Он смотрел на меня так, словно действительно хотел услышать ответ, а не просто поддержать светскую беседу.

Этот прямой взгляд, полный искреннего интереса, заставил меня говорить то, о чем я обычно молчала.

— Я считаю, что искусство — это единственное, что делает меня по-настоящему живой, — слова полились сами, тихо и исповедально.

— Когда я рисую, я не дочь своего отца, не представительница какой-то семьи. Я просто Я. Я чувствую... я чувствую связь с чем-то большим. С историей, с эмоциями, с людьми, которых я никогда не знала. Как вы с вашим фонтаном. Это не хобби. Это способ дышать.

Мы сидели в тишине, и это молчание было самым громким и значимым разговором в моей жизни. Он понимал. Он не просто кивал из вежливости; он понимал меня на каком-то фундаментальном уровне.

— Значит, вы художник не по желанию, а по необходимости, — наконец произнес он.

— Как я. Я не могу не пытаться вдохнуть жизнь в старые камни. Это моя форма дыхания.

— Да, — выдохнула я, и в груди что-то болезненно и сладко сжалось. — Именно так.

— А ваша семья? Они давно давят на вас? — спросил он, и в его голосе не было праздного любопытства, а лишь желание понять контекст моей вселенной.

— Всю мою жизнь, — горько улыбнулась я.

— Моя комната — это галерея моих несбывшихся надежд. Дипломы экономиста, которые я не хочу получать. Фотографии с благотворительных балов, где я должна улыбаться сыновьям отцовских партнеров. Иногда мне кажется, что я — еще один проект моего отца. Красивый, престижный, но лишенный собственной воли.

— Это должно быть невыносимо тяжело, — тихо сказал Камиль. В его глазах не было жалости, что я ненавидела, а было понимание.

— Мои родители... они давят на меня из лучших побуждений. Они хотят для меня стабильности, они боятся, что мои «романтические бредни» оставят нас без куска хлеба. Иногда их страх давит на меня сильнее, чем любая строительная плита. Я должен быть успешным. Я не имею права на провал. За мной — моя семья.

Впервые в жизни я говорила с кем-то так откровенно. С подругами — нет, они были из того же круга, и наши жалобы были ритуальными, поверхностными. А он был другим. Он был из другого мира, но его битва была так похожа на мою.

— Мы оба боремся за право дышать по-своему, — подвела я итог, глядя на него.

— Да, — кивнул он.

— Только вы — с кистью, а я — с перфоратором. Но, кажется, мы штурмуем одну и ту же стену.

Он посмотрел на мою коробку с карандашами.

— Вы так и не начали. Я, наверное, отвлекаю.

— Напротив, — возразила я, открывая коробку.

— Вы помогаете мне увидеть объект. Можете рассказать больше? О том инженере и его возлюбленной.

И он рассказал. Говорил о том, как инженер тайком наблюдал за женой мэра в этом самом парке, как он проектировал изгибы фонтана, повторяя изгиб ее шеи, как вплетал в орнамент цветы, которые она любила.

Это была история такой силы и страсти, что у меня перехватило дыхание. И я начала рисовать. Но на бумаге появлялся не просто фонтан. Под моей рукой оживала история любви, трагедии, надежды. Я рисовала так, как не рисовала никогда — легко, смело, вдохновленно.

Когда я наконец оторвалась от альбома, прошло больше часа. Камиль сидел рядом, молча наблюдая за моей работой, не мешая.

— Вот, — я протянула ему альбом.

— Первый сеанс. «До».

Он взял его с той же бережной осторожностью, с какой вчера держал мой эскиз. Его лицо стало серьезным, когда он изучал рисунок.

— Это... невероятно, Нафиса, — он произнес мое имя так, будто это было само по себе произведение искусства.

— Вы нарисовали не камни. Вы нарисовали чувства. Вы увидели его историю.

— Благодаря вам. Вы дали мне ключ.

Наши взгляды встретились и замерли в тишине, которая снова стала оглушительной. В ней было столько всего: понимание, признательность, и что-то еще, новое и трепетное, что заставляло мое сердце биться как сумасшедшее.

— Камиль! Планеры привезли! — снова позвал его коллега.

Он вздохнул, словно возвращаясь из далекого путешествия, и встал.

— Мне правда пора. Спасибо. За рисунок и за... разговор.

— Спасибо вам, Камиль.

Он ушел, а я осталась сидеть со своим альбомом, полным линий и теней, которые теперь казались наполненными новым смыслом. Я провела пальцем по краю рисунка, там, где я изобразила тех двух дельфинов, пойманных в одном потоке. И подумала, что странное совпадение — быть пойманной в одном потоке мыслей и чувств с человеком, которого вчера еще не знала. И от этой мысли стало одновременно страшно и безумно радостно.

Дождь застал меня врасплох . Крупные, тяжелые капли начали барабанить по моему зонту и размывать только что нанесенную акварель. Я поспешно стала собирать кисти, проклиная свою непредусмотрительность.

Пять дней. Пять дней я приходила в парк, и пять дней мы с Камилем разговаривали. Каждый день наш диалог становился длиннее, глубже, каждый день я открывала в нем что-то новое. Он рассказывал о том, как в детстве мастерил скворечники и продавал их соседям, чтобы помочь матери, как тайком от отца ходил в библиотеку и изучал труды великих архитекторов.

Я же рассказывала ему о Ван Гоге и его безумии, и его золотом периоде, о том, как мечтаю увидеть «Рождение Венеры» не на репродукции, а вживую.

И вот сегодня дождь решил прервать нашу традицию. Я уже мысленно прощалась с надеждой на встречу, когда из-за шума ливня до меня донесся знакомый голос.

— Нафиса!

Я обернулась. Он стоял под струями воды, без всякого зонта, в промокшей насквозь футболке, смеясь и размахивая рукой. Выглядел он как безумный, но счастливый.

— Камиль! Вы промокнете до костей! — крикнула я, подбегая к нему и пытаясь накрыть его своим зонтом, что было безнадежной затеей, учитывая разницу в росте.

— Пустяки! Я как раз закончил. У нас возникла небольшая проблема с дренажной системой, как раз кстати этот дождь. Но я не об этом. У меня есть для вас кое-что. Но мы не можем говорить здесь.

В его глазах плясали озорные искорки. Он был взволнован, как ребенок.

— Где тогда? — спросила я, чувствуя, как мое собственное сердце начинает биться чаще.

— Вы доверяете мне? — его взгляд стал серьезным.

Без тени сомнения я кивнула. Это было странно, иррационально, но я доверяла ему больше, чем людям, которых знала годами.

— Тогда пойдемте. Я знаю одно место.

Мы побежали по залитым дождем аллеям, свернули за угол старого здания городского архива, и он остановился перед неприметной деревянной дверью, почти скрытой плющом. Он достал из кармана ключ и повернул его в замке.

— Это... твоя? — удивленно спросила я.

— В некотором роде. Это старая котельная, ее не использовали лет десять. Я нашел ее, когда изучал коммуникации парка. Иногда я прихожу сюда, чтобы подумать. Или порисовать. — Он распахнул дверь. — Входите.

Я переступила порог и замерла. Это было не заброшенное помещение. Это была... мастерская. Сводчатый кирпичный потолок, высокое запыленное окно, сквозь которое пробивался рассеянный свет, создавая мистическую атмосферу.

Вдоль стен стояли мольберты, на некоторых были натянуты холсты, зачехленные тканью. На большом деревянном столе в беспорядке лежали рулоны бумаги, карандаши, уголь, банки с кистями. Но самое удивительное ждало меня на стенах.

Они были расписаны фресками. Не законченными, скорее, эскизами, набросками. Я узнала руку Камиля — смелые линии, точная передача перспективы, но здесь был и полет фантазии. Фантастические города, парящие мосты, здания, которые, казалось, росли из земли, как живые существа.

— Боже мой, Камиль... — прошептала я, медленно поворачиваясь на месте.

— Это все... твое?

— Мои мысли, мои мечты, — тихо сказал он, запирая дверь.

— Здесь я могу позволить себе быть не просто строителем, а творцом. Никто не стоит над душой, не говорит, что это непрактично или слишком дорого.

Я подошла к одной из фресок. Она изображала тот самый фонтан, но преображенный, окруженный не парком, а сказочным лесом, и из его струй взлетали не брызги, а стаи птиц.

— Это гениально, — выдохнула я.

— Это... твой внутренний мир. И он прекрасен.

Он смущенно потупился.

— Спасибо. Но я привел вас сюда не чтобы хвастаться. У меня для вас подарок.

Он подошел к одному из зачехленных мольбертов и с торжественным жестом снял покрывало. Я ахнула. На мольберте стояла картина. Мой фонтан. Но не тот, что я рисовала с натуры.

Это был фонтан из его истории — новый, сияющий, с игривыми струями, а рядом с ним стояли две фигурки — инженер и его возлюбленная, их руки почти соприкасались. Картина была написана маслом, с такой любовью и тщательностью, что казалось, вот-вот услышишь шум воды.

— Камиль... это... Я не знаю, что сказать.

— Это то, каким я его вижу. Таким, каким он должен быть. Таким, каким я хочу его сделать. Я писал его по ночам, после работы. — Он сделал паузу.

— Я хотел, чтобы вы увидели его первыми. Потому что только вы сможете понять, что он значит для меня.

Слезы подступили к моим глазам. Это был самый щедрый и самый проникновенный подарок в моей жизни.

— Это самый прекрасный подарок, который я когда-либо получала, — голос мой дрогнул.

— Но почему я?

Он подошел ко мне ближе. В полумраке мастерской его лицо казалось особенно одухотворенным.

— Потому что с того дня, как я вас встретил, все в моем мире обрело новые краски, Нафиса. Раньше мои мечты были черно-белыми. Я видел структуру, форму, функциональность. А вы... вы показали мне душу, которая живет внутри формы. Вы научили меня видеть не просто камень, а историю, которую он хранит. Когда я рассказывал вам ту легенду, я смотрел в ваши глаза и видел, что вы не просто слушаете. Вы верите. Вы чувствуете. И это... это значит для меня больше, чем вы можете представить.

Он взял мою руку. Его пальцы были шершавыми, но его прикосновение было нежным.

— Я знаю, что мы из разных миров. Я знаю, что у вас есть обязанности, ожидания, своя жизнь. И у меня есть свои долги, своя семья, за которую я в ответе. Но когда я с вами, все эти барьеры исчезают. Остается только... это. Чувство, что я нашел того, кто говорит со мной на одном языке. Я не прошу ничего. Я просто хочу, чтобы вы знали. Чтобы вы видели мир таким, каким вижу его я.

Я не могла отвести от него взгляд. Его слова падали прямо в мое сердце, растапливая лед сомнений и страхов, которые копились там годами.

— Мой мир тоже изменился с тобой, Камиль, — прошептала я, наконец решившись на «ты».

— Ты дал мне смелость. Я всегда рисовала в тени, словно извиняясь за свое искусство. А ты... ты выставляешь свои мечты на стенах, не боясь, что тебя не поймут. Ты показал мне, что мое искусство может быть не просто «хобби». Оно может быть... дыханием. Так же, как и твое.

Я сделала шаг навстречу, все еще держа его за руку.

— Ты помнишь, ты сказал, что мы штурмуем одну и ту же стену? — Он кивнул, не сводя с меня глаз.

— Мне кажется, что здесь, в этой комнате, этой стены просто не существует.

Он медленно, давая мне время отступить, приблизил свое лицо к моему. Я почувствовала запах дождя на его коже, смешанный с запахом масляной краски и старого дерева.

— Можно? — тихо спросил он.

Вместо ответа я закрыла глаза. И его губы коснулись моих. Это был нежный, почти робкий поцелуй, полный невысказанных обещаний и тихой надежды. В нем не было страсти, которая пугает. В нем была уверенность.

Уверенность в том, что мы нашли друг друга. Когда мы наконец разомкнули губы, в мастерской стояла полная тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стеклу.

— Знаешь, что это значит? — тихо сказала я, все еще держась за его руку, как за якорь.

— Что все стало еще сложнее? — улыбнулся он.

— Нет. Что все стало проще. Теперь я знаю, за что я борюсь.

Я окинула взглядом мастерскую, его картины, наш мольберт с сияющим фонтаном.

— Это наш тайный вернисаж, Камиль. Вернисаж наших надежд. И я хочу, чтобы он никогда не заканчивался.

— Он и не закончится, — он провел рукой по моим волосам.

— Пока мы верим в это. Пока мы создаем это вместе.

Мы просидели в той мастерской до самого вечера, пока дождь не утих. Мы говорили обо всем и ни о чем. Мы строили планы. Глупые, фантастические планы о том, как однажды мы откроем свою галерею-мастерскую, где его архитектура будет жить в гармонии с моими картинами.

Мы знали, что за стенами этого убежища нас ждут суровые реальности, но в тот момент мы были просто двумя людьми, нашедшими родную душу в самом неожиданном месте. И это чувство было сильнее любых социальных преград, сильнее любых долгов и обязательств. Оно было настоящим. И мы были готовы бороться за него.

Недели текли как вода в нашем фонтане. Тайные встречи в старой котельной стали центром моей вселенной. Мы с Камилем говорили без умолку. Я рассказывала ему о том, какая у меня скучная жизнь, как меня водят на дурацкие приемы, где все только и делают, что говорят о деньгах. Он слушал, кивал, и в его глазах не было ни капли осуждения.

— Ну и что, они там все в смокингах? — спрашивал он, смеясь. Мы сидели на старом диване, который он нашел на улице и отремонтировал. Я принесла печенье, он — бутылку домашнего лимонада.

— Да! И ходят такие важные. А говорят только о курсе доллара и о новых машинах. Такая тоска.

— А ты что делаешь?

— Я улыбаюсь и стараюсь ни с кем не разговаривать. Прячусь в углу. Иногда тайком рисую в блокноте. Один раз нарисовала одного такого толстого дядю, у него были смешные усы. Он выглядел как тюлень.
Камиль залился смехом.

— Покажи мне когда-нибудь свои секретные рисунки. Обещаю, никому не расскажу про тюленя.

Мне было с ним так легко. Так просто. Я могла быть самой собой — не Нафисой, дочерью богатого бизнесмена, а просто Нафисой. Девушкой, которая любит рисовать и смеяться.

Но однажды вечером, когда я вернулась домой, атмосфера в доме была грозовой. Отец ждал меня в кабинете. Он сидел за своим огромным столом, и лицо его было темным, как туча перед грозой.

— Где ты была? — спросил он без предисловий. Его голос был тихим и опасным.

— В парке. Рисовала, — ответила я, стараясь говорить спокойно.

— Одиннадцать вечера. Ты рисуешь в парке до одиннадцати вечера? Не надо меня считать идиотом, Нафиса.

— Я не одна, — вырвалось у меня. Я сразу же пожалела об этом.

Отец медленно встал.

— А с кем же? С этим… Камилем? С сыном парикмахера?

У меня похолодело внутри. Как он узнал?

— Папа, он…

— Мне всё рассказали! — он ударил кулаком по столу, и я вздрогнула.

— Мне сообщили, что моя дочь, моя единственная дочь, днями напролет проводит время с каким-то рабочим! С безродным строителем! Это правда?!

Он кричал. Он редко повышал на меня голос, и от этого становилось еще страшнее.

— Он не безродный! — вскрикнула я, и слезы выступили у меня на глазах.

— Он талантливый дизайнер! Он умный и добрый! Он…

— Замолчи! — прошипел он.

— Я не позволю тебе позорить нашу семью. Ты понимаешь, что о нас подумают люди? Что дочь Ахмада связалась с грязным оборванцем, который копается в земле!

— Он не грязный! — я плакала теперь уже не от страха, а от злости.

— Он чище всех этих твоих друзей, которые только и делают, что лгут и пьют!

— Ты ничего не понимаешь в жизни! — отец подошел ко мне вплотную. Его лицо было искажено гневом.

— Твоя судьба — выйти замуж за достойного человека. За того, кто сможет тебя обеспечить. Кто будет равен тебе по статусу. А не за того, кто будет чинить у нас в доме трубы!

— Я не хочу выходить замуж за «достойного»! Я хочу быть с тем, кого люблю!

— Любовь? — он фыркнул с таким презрением, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Любовь не накормит тебя. Любовь не даст тебе крышу над головой. Твоя мать вышла за меня по любви, и посмотри, во что это вылилось! Вечные долги, вечные проблемы! Я не хочу для тебя такой жизни!

— Но я счастлива с ним! По-настоящему счастлива!

— Твое счастье — это мое дело! — окончательно взорвался он.

— С завтрашнего дня ты не выйдешь из дома без сопровождения. Никаких парков. Никаких рисунков. Ты будешь ходить на курсы экономики и готовиться к поступлению в университет. И забудь об этом… этом Камиле. Навсегда.

Он повернулся к окну, давая мне понять, что разговор окончен. Я выбежала из кабинета, не в силах сдержать рыдания.

На следующий день я не пришла в парк. Я сидела в своей комнате, уставившись в стену, и чувствовала себя в самой настоящей тюрьме. Вечером мне позвонил неизвестный номер. Я знала, что это он.

— Алло? — мой голос дрожал.

— Нафиса? Это я. Что случилось? Ты в порядке? Я ждал тебя весь день.

— Я… я не могу больше приходить, Камиль. Отец все узнал.

На том конце провода повисла тишина.

— Что он сказал? — наконец спросил Камиль. Его голос был напряженным.

— Он сказал… что ты грязный оборванец. Что ты не пара мне. Что я позорю семью. Он запретил мне с тобой видеться.

— И… и что ты скажешь? — в его голосе послышалась надежда, такой хрупкой, что я боялась ее разбить.

— Я не знаю, Камиль! — закричала я.

— Я не знаю! Он мой отец! А ты… ты…

— Я всего лишь сын парикмахера, да? — его голос внезапно огрубел.

— Так он и сказал?

— Да… но это не имеет значения!

— Имеет, Нафиса! — теперь кричал он.

— Это имеет значение для всех! Для твоего отца, для твоей семьи, для всего этого вашего круга! Для тебя это не имеет значения, пока ты в своей теплой комнате с видом на парк. А для меня? Для моей матери, которая моет головы твоим подружкам? Для моего отца, который бреет твоего отца? Для нас это имеет значение каждый день!

Мы молчали, тяжело дыша в трубки. Мы никогда еще не ссорились.

— Прости, — наконец прошептал он.

— Я не хотел…

— Я знаю, — перебила я.

— Я тоже. Но что нам делать? Я не могу просто так сдаться.

— А я не могу просить тебя идти против твоей семьи, Нафиса. У меня тоже есть семья. Я знаю, что это такое.

— Значит, все кончено? — мое сердце разрывалось на части.

— Нет! — его ответ был твердым и быстрым.

— Нет, не кончено. Мы просто… мы просто должны быть осторожнее. Тайно. Я найду способ. Мы будем встречаться там, где никто не узнает. Только скажи, что ты не хочешь сдаваться. Скажи, что ты готова бороться.

Я закрыла глаза. Передо мной стояли лица отца, матери… и его лицо. Его карие глаза, полные веры в нас.

— Я готова бороться, Камиль. Я не хочу терять тебя.

— Хорошо, — он выдохнул с облегчением.

— Тогда слушай внимательно. Завтра, в три часа, в городской библиотеке, в зале старых книг. Там никого не бывает. Я буду ждать тебя.

— Я приду.

— И, Нафиса…

— Да?

— Я люблю тебя.

Он положил трубку. Я сидела с телефоном в руке, и по моим щекам текли слезы. Но теперь это были не только слезы отчаяния. Это были слезы надежды. Мы начали нашу первую настоящую битву. И мы были вместе.

Прошло две недели с того дня, как отец запретил мне видеться с Камилем. Две недели тоски. Я стала тенью самой себя. Перестала рисовать. Сидела в своей комнате и смотрела в окно на тот самый парк, который теперь казался таким далеким.

Мама пыталась со мной говорить.

— Нафиса, дорогая, папа хочет как лучше. Ты должна понять, у него столько забот. Бизнес... не все идет гладко.

— А при чем здесь Камиль? — отвечала я, не отрываясь от окна.

— Речь не о нем, а о тебе. О твоем будущем. Ты представляешь, что скажут люди?

— А мне все равно, что скажут люди! — почти кричала я.

— Они не живут моей жизнью!

Мама только вздыхала и уходила. Она не понимала. Никто в этом доме не понимал.

Однажды вечером отец вошел ко мне в комнату без стука. Его лицо было странным — не злым, а каким-то уставшим.

— Одевайся, — сказал он коротко.

— Мы идем на ужин.

— Я не хочу никуда идти.

— Это не обсуждается. Сегодня к нам присоединится Идрис. Я хочу, чтобы ты хорошо выглядела.

Идрис. Сын самого богатого человека в городе. Я видела его пару раз на тех самых скучных приемах. Высокий, симпатичный, но с таким самодовольным взглядом, что мне сразу становилось не по себе.

— Папа, пожалуйста, не надо...

— Нафиса, — его голос прозвучал как хлопок.

— Я сказал, одевайся. Не заставляй меня тебя упрашивать.

Ужин был пыткой. Мы сидели в самом дорогом ресторане города. Я молча ковыряла вилкой салат. Отец и Идрис говорили о бизнесе, о деньгах, о каких-то сделках. Идрис время от времени бросал на меня оценивающие взгляды, как будто я была очередным его приобретением.

— Нафиса, — обратился ко мне Идрис сладким голосом.

— Твой отец говорит, ты художница. Это так мило. У моей матери есть целая комната, где она рисует цветочки. Может, как-нибудь покажешь мне свои работы?

В его словах не было искреннего интереса. Была снисходительность. Как будто мое искусство было забавной игрушкой.

— Я не рисую цветочки, — холодно ответила я.

— А что же ты рисуешь? — он улыбнулся, и его идеально белые зубы сверкнули.

— Старые фонтаны, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— И людей, которые на них работают.

Отец замер, его лицо побелело. Идрис поднял бровь.

— Как интересно. Рабочие... Ну, у каждого свое хобби.

После ужина, когда мы ехали домой, отец взорвался.

— Ты специально вела себя как невоспитанная девочка! — кричал он.

— Я стараюсь, а ты... «Старые фонтаны»! Ты что, хочешь нас погубить?

— А что я такого сказала? — огрызнулась я.

— Я сказала правду!

— Забудь свою правду! Забудь этого мальчишку! Идрис — идеальная партия для тебя. Для нас всех!

— Я не хочу выходить замуж по расчету!

— Это не расчет! Это необходимость! — он резко свернул к дому и заглушил двигатель.

— Ты не понимаешь, в каком мы положении. Идрис может нас спасти. Только он.

В ту ночь я не спала. Я смотрела на луну и думала о Камиле. О его простых и честных словах. О его теплых руках. Я достала свой старый блокнот и начала рисовать. Я рисовала его лицо. Его улыбку. Его глаза.

На следующее утро я пошла на риск. Вместо курсов экономики я поехала в городскую библиотеку. Я знала, что Камиль иногда бывает там, изучая архитектурные справочники.

Он был там. Сидел в углу за столом, заваленном книгами. Увидев меня, он вздрогнул, и его лицо озарилось такой радостью, что у меня защемило сердце.

— Нафиса! — он прошептал, оглядываясь по сторонам.

— Что ты здесь делаешь? Если твой отец узнает...

— Пусть узнает, — сказала я, садясь напротив него.

— Я не могу больше так жить.

— Что случилось? Ты плакала?

— Мой отец... он сводит меня с другим. С Идрисом.

Лицо Камиля потемнело.

— Идрис? Тот, чей отец владеет половиной города?

— Да. Отец говорит, что это «необходимость». Что наш бизнес на грани краха, и только Идрис может нас спасти.

Камиль сжал кулаки. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль.

— Значит, это правда, — тихо проговорил он.

— Социальное неравенство. Богатые и бедные. Я всегда знал, что это существует, но не думал, что коснется нас так близко.

— Камиль, послушай меня, — я потянулась через стол и взяла его за руку.

— Мне все равно на их деньги. Мне все равно на их статусы. Я люблю тебя.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была не только любовь, но и боль.

— Я не могу дать тебе того, что может дать он, Нафиса. Я не могу купить тебе платья из Парижа или бриллианты. Я не могу спасти бизнес твоего отца. Все, что у меня есть, — это мои руки и моя любовь к тебе. И этого недостаточно в их мире.

— Это достаточно в моем мире! — страстно прошептала я.

— Ты мне нужен, а не его деньги! Мы можем быть счастливы и без всего этого!

— А твой отец? Твоя мать? Ты готова отказаться от них ради меня?

— А они готовы отказаться от меня ради денег? — ответила я вопросом на вопрос.

Мы сидели молча, держась за руки через стол с книгами. Мы были как два островка в океане чужих правил и предрассудков.

— Что нам делать, Камиль? — спросила я, чувствуя, как слезы снова подступают.

— Я не знаю, — честно признался он.

— Я знаю только одно: я не могу тебя потерять. Мы будем бороться. Тайно. До последнего.

— А если проиграем?

— Тогда хотя бы будем знать, что боролись. Это лучше, чем сдаться без боя.

В этот момент в библиотеку вошел пожилой мужчина, и мы испуганно отдернули руки. Притворились, что просто случайные знакомые. Но под столом наши ноги все еще касались друг друга, напоминая о нашей тайной связи.

— Я должна идти, — грустно сказала я.

— Если меня не будет на курсах, папа начнет искать.

— Когда я снова увижу тебя? — спросил он, и в его голосе слышалась тоска.

— Я найду способ. Я всегда найду способ.

Я ушла из библиотеки с тяжелым сердцем, но с новой надеждой. Мы были из разных миров, но наша любовь была сильнее этих миров. Мы были готовы к войне. И мы знали, что эта война только начинается.

Прошла еще одна неделя. Я стала настоящим мастером побегов. Говорила отцу, что иду на курсы, а сада садилась в автобус и ехала на другой конец города, где Камиль сейчас работал на небольшом участке.

Он занимался ремонтом старого каменного забора вокруг какой-то усадьбы. Мы могли говорить только несколько минут, пока не появился прораб, но даже эти минуты были для меня как глоток свежего воздуха.

Однажды я приехала, и он был не один. Рядом с ним стояла худенькая девочка лет пятнадцати, с большими грустными глазами, так похожими на его глаза.

— Нафиса, это моя сестра, Аиша, — представил он ее.

— Аиша, это та самая Нафиса, о которой я тебе рассказывал.

Девочка робко улыбнулась мне.

— Привет, — сказала она тихим голосом.

— Камиль много о тебе рассказывает. Он говорит, ты очень красиво рисуешь.

Мое сердце растаяло.

— Привет, Аиша. Я очень рада тебя видеть.

Камиль выглядел озабоченным.

— Аиша принесла мне обед, — объяснил он.

— И... кое-какие новости. Не очень хорошие.

Я посмотрела на него с беспокойством.

— Что случилось?

Аиша потупила взгляд. Камиль тяжело вздохнул.

— У мамы снова ухудшение. Врач говорит, нужно новое лекарство. Оно... дорогое. Очень дорогое.

Я посмотрела на его уставшее лицо, на его рабочие руки в ссадинах и мозолях. Я представила его мать, которую никогда не видела, больную, нуждающуюся в помощи. И мне стало так больно, что я не могу ничего сделать.

— Сколько? — спросила я тихо.

— Сколько нужно?

— Неважно, — резко сказал Камиль.

— Я справлюсь. Возьму больше подработок.

— Но Камиль...

— Нет, Нафиса! — его голос прозвучал резко, и я отшатнулась. Он никогда так со мной не разговаривал. Он тут же пожалел.

— Прости. Я не хотел... Просто... я не могу принимать от тебя деньги. Ты понимаешь?

Я понимала. Слишком хорошо понимала. Его гордость была единственным, что у него оставалось в этом мире, который постоянно пытался его унизить.

— Хорошо, — кивнула я.

— Но если что... если будет очень трудно...

— Я знаю, — он улыбнулся усталой улыбкой.

— Спасибо.

В этот момент его телефон зазвонил. Он посмотрел на экран и нахмурился.

— Мне нужно ответить. Это по работе. Аиша, побудь с Нафисой.

Он отошел в сторону, и мы остались с Аишей одни. Неловкое молчание повисло между нами. Я не знала, о чем говорить с этой девочкой, которая смотрела на меня с таким любопытством и легким недоверием.

— Ты действительно любишь моего брата? — неожиданно спросила Аиша, глядя куда-то в сторону.

— Да, — ответила я без колебаний.

— Очень.

— А твои родители? Они не против?

— Против, — горько улыбнулась я.

— Очень против.

Аиша кивнула, как будто это было именно то, что она ожидала услышать.

— Мама говорит, что мы с Камилем должны держаться своего круга. Что богатые девушки приносят только несчастье. Что они играют с парнями а потом бросают, когда надоедает.

Ее слова ужалили меня, потому что я знала, что многие думают именно так.

— Я не такая, Аиша. Я люблю твоего брата. И мне все равно, что думают другие.

— А если твои родители выгонят тебя из дома? Оставят без денег? Сможешь жить как мы? — ее вопросы были прямыми и недетскими.

— Проснешься в пять утра, чтобы успеть на работу? Будешь есть самую простую еду? Носить простую одежду?

Я посмотрела на свои красивые туфли, на свое модное платье. Я представила, что всего этого у меня нет. И мне стало страшно. Не потому, что я не могла без этого жить, а потому, что я никогда не жила иначе.

— Я не знаю, — честно призналась я.

— Но я готова попробовать. Ради Камиля я готова на многое.

Аиша внимательно посмотрела на меня, и ее взгляд смягчился.

— Ладно. Я верю тебе. Пока. Только... не причиняй ему боль. Он и так слишком много всего на себе несет. Иногда ночью я слышу, как он ворочается и не может уснуть. Он все время думает о маме, о деньгах, о работе... и о тебе.

Камиль вернулся. Лицо его было мрачным.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Ничего особенного, — он махнул рукой, но я видела, что он лжет.

— Просто рабочие проблемы. Нафиса, тебе пора. Сюда может приехать прораб.

Я кивнула. Мне не хотелось уходить, но я понимала, что должна.

— Хорошо. Я... я поеду тогда.

Я повернулась к Аише.

— Было очень приятно познакомиться, Аиша.

— Взаимно, — улыбнулась она, и на этот раз улыбка была искренней.

Я уже хотела уйти, как Камиль тихо окликнул меня.

— Нафиса.

— Да?

— Неважно, — он покачал головой и улыбнулся.

— Просто иди. До завтра.

Я уехала с тяжелым сердцем. Дома меня ждал новый сюрприз. В гостиной сидел Идрис. Он пил чай с моими родителями и улыбался своей самодовольной улыбкой.

— Нафиса, дорогая! — воскликнула мама.

— Смотри, кто к нам зашел!

— Мы как раз вспоминали тебя, — сказал Идрис. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, и мне захотелось спрятаться.

— Говорили о том, как важно получить хорошее образование. Я, например, заканчивал университет в Швейцарии.

— Как интересно, — безразлично произнесла я.

— Идрис приглашает нас всех на свою виллу в выходные, — сообщил отец. Тон его голоса говорил, что это не предложение, а приказ.

— Там будет небольшой прием. Ты поедешь с нами, Нафиса.

Я посмотрела на его лицо. На лицо матери. На улыбающееся лицо Идриса. Они все уже решили за меня. Они строили мою жизнь, как строят дом, не спрашивая, хочу ли я в нем жить.

— Хорошо, — тихо сказала я.

— Что? — переспросил отец, приставив ладонь к уху.

— Я не расслышал.

— Я сказала, хорошо! — выкрикнула я и выбежала из гостиной.

Я заперлась в своей комнате, упала на кровать и зарыдала. Я была зажата между двумя мирами. В одном — Камиль, его больная мать, его сестра, его тяжелая жизнь и его честная, настоящая любовь. В другом — Идрис, мои родители, деньги, статус и красивая, но пустая жизнь, которую они для меня приготовили.

Я не знала, что делать. Я чувствовала, что тону. И единственный человек, который мог меня спасти, сам тонул вместе со мной.