Ее несносный студент

— Ну здравствуй, Александровна, — я запираю дверь в аудиторию, скрывая нас от посторонних глаз и двигаюсь на ту, что меня с ума вот уже почти год сводит.

Как ни старался, как ни пытался вытравить эту заразу из своего воспаленного мозга, так и не смог забыть. И что в тебе такого особенного, почему от одного лишь твоего вида, от запаха неповторимого, я дурею, с ума схожу, теряю разум? Это, сука, ненормально. Надо же, почти год прошел, а я все еще ею болен и как ни доказывал себе обратное, так и не смог доказать.

Она буравит меня своими синими омутами, с ума сводит, с тормозов срывает. И взгляд ее, страхом наполненный, меня убивает просто. Ну чего ты испугалась малышка? Разве я хоть раз тебя обидел? Разве позволил себе причинить тебе боль? А ты позволила. Растоптала практически, уничтожила. Я же не жил, не дышал без тебя, оказывается. Не жизнь это была, суррогат какой-то.

— Как жизнь супружеская? Счастлива?   

Она молчит, продолжает таранить меня взглядом, и пятится медленно к доске. Смотрит на меня, словно я приведение. Нет, Александровна, я вполне реален и очень серьезно настроен.

И сейчас я отчетливо понимаю, что мне в общем-то плевать на ее замужество, что не задевает оно меня совсем, потому что Александровна моя, и муж мне точно не помеха. И плевать, что она там себе надумала, плевать абсолютно. Я ее заберу, у мужа заберу, да у кого угодно, хоть у самого Дьявола.

— Ну чего ты молчишь? Счастлива, спрашиваю?

Ей больше некуда отступать, она упирается в стену за спиной, крутит головой в поисках… да черт его знает, может выхода, а может чего-нибудь тяжелого.

— Егор, прекрати, пожалуйста, и открой немедленно дверь, — произносит она дрожащим голосом, понимая, что нет пути у нее для отступления, а я есть.

Подхожу ближе, ставлю руки по обеим сторонам от Александровны, нависаю над ней, вдыхая ее неповторимый фруктовый аромат, и реально дурею. Сука, как же я по ней, оказывается, скучал.

А она ладошками своими крохотными в мою грудь упирается, оттолкнуть пытается, словно у нее есть шанс сдвинуть с места гору вроде меня. Я улыбаюсь, смотрю на свою Александровну, она дышит часто, разомкнув такие соблазнительные губки, в которые хочется впиться поцелуем. Я помню, каково это, помню, как это — целовать ее, помню вкус ее губ, даже сейчас, спустя почти год, словно это вчера было.

Вселенная, кошка ты дранная, я свои слова обратно беру, потому что вновь встретить Александровну — это охренеть какой подарок. Не зря я все-таки бабулек через дорогу переводил, ох не зря.

— Егор…

Егор

—Черт, вот сидели бы себе в Чехии, нет, дернуло же тебя, — в который раз достаю Белого, хотя мне самому порядком хотелось домой. Европа — это не мое, дома комфортнее.

Белый отрывает взгляд от иллюминатора, поворачивается ко мне, усмехается криво, а я еще там, в Праге понял, что наше возвращение домой не будет тихим.

Он решил поиграть в долбанного восстановителя справедливости.

И мне не нравится его настрой, пока мы были в Праге, было спокойнее.

Снова делаю попытку убедить лучшего друга зарыть наконец топор войны и помириться с отцом в конце концов.

И даже на расстоянии слышу скрип его зубов. Да, папашка его проштрафился, история мутная получилась, Белый до сих пор винит отца в смерти матери. В чем конкретно он его обвиняет, мне неизвестно, желанием делиться Белый не горел, я не настаивал.

Такие вещи, порой, слишком личные. Смерть матери свалилась на него словно гром среди ясного неба, а у меня до сих пор в ушах звенит тот жуткий визг шин и удар, а потом гудки короткие. Даже сейчас, спустя почти год с момента аварии, я порой просыпаюсь в холодном поту. В тот день Белый потерял управление, несся на огромной скорости и вылетел на встречку. Тачка всмятку, Белый — переломанный.

—Такие вещи не прощаются.

Посадка получается жесткая, самолет шатает из стороны в сторону, привет родная земля. А вообще я рад возвращению домой.

Паспортный контроль проходим на удивление быстро, Белый ворчит что-то о дыре и жопе мира, тоже мне, аристократ долбанный нашелся. Сидел бы в Европе тогда и не рыпался.

Спустя некоторое время ожидания получаем свой багаж и топаем к выходу.

Белому бы выговориться, но нет же, в себе держит. Со смерти матери этой темы не касается, стороной обходит, я, наверное, сотню раз предлагал побыть жилеткой для соплей, но Белов — это Белов.

Он в очередной раз закрывает поднятую мною тему и отмахивается от меня, как от назойливой мухи, впрочем, именно ею я себя сейчас и чувствую. Ладно, видимо, придется следить, чтобы придурок не натворил глупостей. Лучший друг и нянька — комбо.

— Сам-то ты далеко от меня ушел? Не? Че, как оно было сбежать заграницу, когда приспичило? — рычит злобно, напоминая о моих собственных ошибках.

Я замираю. А вот это он зря. Белый резко останавливается, разворачивается на сто восемьдесят градусов. По глазам вижу, что он понимает: глупость сейчас сморозил. Сжимаю ладони в кулаки, до боли стискиваю челюсти. Не хочу вспоминать прошлое, не хочу вспоминать ее. До сих пор от самого себя тошно, как собака за ней, и че только нашел в этой… Чертова Александровна.

Ненавижу ее вспоминать, а вселенная, мать ее, то и дело мне воспоминания подкидывает ненужные и девок вокруг, так на Александровну похожих — тоже подкидывает. А она ведь, наверное, и не помнит меня даже, подумаешь, какой-то там мальчишка, с которым целовались пару раз, не по ее инициативе, а по «случайности» — по словам Александровны.

— Знаешь, Белый, я бы тебе вмазал по роже, но ты мне все-таки лучший друг. Ты бы свое бешенство утихомирил, хотя бы по отношению к другу, который тебе, как брат, — толкаю его в грудь и иду вперед, туда, где уже с табличкой в руках ожидают два амбала, судя по всему, посланные отцом Белого.

Я своих предков просил не встречать. Не принцесска, сам вполне способен добраться от аэропорта до дома. Мать и так наверняка Томару Васильевну и Оль с утра напрягла, пусть хоть водила не дергается.

Белый топает молча за мной. Понимает, что косанул. А не хер на друзей бросаться, особенно когда у тебя их почти нет.

Поправочка. Вообще нет! Кроме меня, естественно. Потому что мудак он конченный, и вообще пора прививку от бешенства делать, или что там делают, я не в курсе. Хотя, наверное, уже поздно. Неизлечимо.

— Рустам Александрович, — один из амбалов обращается к Белому, лицо охранника при этом выражает крайнюю степень доброжелательности и готовность услужить.

Евгением представляется.

Меня особо не замечает.

Я тем временем рассматриваю второго. Он другой, не стелется, не пытается выслужиться, просто стоит и молча сверлит взглядом Белого. Потом бросает свой волчий взгляд на меня, проходится по мне с головы до ног и снова на Белого.

Странный он какой-то.

Белый тем временем успевает закинуть чемодан в багажник, я следую его примеру.

Усаживаемся на заднее сидение, и даже от аэропорта отъехать не успеваем, как Белый начинает раздавать указания.

Отдает приказ сначала меня завезти, а потом его к Зинаиде Львовне.

К бабуле, значит. Я только хмыкаю, понимая, что дядь Саша не просто так своих амбалов нас встречать послал, даже выяснил, каким рейсом летим.

Волком смотревший и молчавший до этого момента второй амбал внезапно подает голос, в попытке возразить, мол, не положено и у них приказ вроде как имеется. Оказывается, он еще говорить способен, а не только взглядом сверлить. Только с Белым охранник просчитался, он его еще не знает.

— Мне срать, что тебе сказал Александр Павлович, Жека, — в подтверждение моим мыслям, выдает Белый. И, видимо, ему вот вообще фиолетово, что второй амбал-то так и не представился. Я едва сдерживаю смех, когда друг так просто называет его именем первого. Ну ниче, сам виноват, нехер было морду кирпичом строить, Белый этого не любит.

Мужик таким поворотом событий явно недоволен, я даже с заднего сидения чувствую, как он напрягается, сдерживаясь из последних сил. Держись, парень, тебе с Белым особенно весело будет, он у нас спец по организации веселья. Я до сих пор помню незабываемую поездку в чешский полицейский участок.

Нет, никакого беспредела не было, и обходились с нами вполне вежливо, но Белый — это, сука, Белый. Нахрена, спрашивается, было выделываться, когда все, чего хотели полицейские — предоставить, сука, документы, которые, кстати говоря, у нас были при себе. Дебил мажористый.

Кошусь на Белого, я его давно таким серьезным и напряженным не видел. Как-то удавалось там —вдали от родного дома — сглаживать углы, а здесь… здесь же ему все о матери напоминает и о дне том страшном, когда он мать потерял и сам чуть было с жизнью не простился.

—Зря я затронул тему, — произношу миролюбиво.

Напряжение немного спадает, пожалуй, нам все же стоит обходить стороной щекотливые темы.

Егор

Родной дом встречает меня не слишком приветливой обстановкой. В целом, ожидаемо. Мама появляется на крыльце, как только я вхожу на территорию особняка, видимо, уже доложили. Осматриваю внушительных размеров двухэтажное строение, усмехаюсь, и кому все это надо.

Предки этот дом в конце прошлой зимой приобрели, обстановку решили сменить, когда я после случая с Александровной сорвался и пустился во все тяжкие, с загулами до поздней ночи, стычками с полицией и крупными штрафами за езду в нетрезвом виде, которые, естественно, были мимо кассы пропущены.

Отец рвал и метал, по сей день помню его глаза бешеные, когда я очередной финт с ушами выкинул. Батя орал тогда, как в жопу раненный, а мне плевать было, настолько, что я просто плечами пожал и даже дослушивать не стал. Из правильного ботаника-отличника превратился в мажора пришибленного, со всем вытекающими.

Меня тогда в чувства Славка привела и мужик ее придурочный, но правильный. Челюсть у меня до сих пор удар его помнит, тоже, кстати, очень правильно поставленный. Я тогда на месте охренел, когда по роже получил, не успев увернуться, я даже не помню, когда в последний раз удар пропускал, а тут пропустил. Мужик, в общем-то, оказался профи, я смекнул быстро, зубы стиснул и молчал потом, фраза «я тебе глаза на жопу натяну, если продолжишь мне жену волновать» очень действенной оказалась.

Я успокоился, снова за ум взялся, правда, дыра в груди никуда нахер не делась, а так, в целом, жить можно было. Тогда-то батя и решил меня в Европу учиться отправить, опасаясь очередного срыва. Срыва не было, впрочем, как не было и Англии, в которую они меня с матерью сунуть хотели. Я тогда рогами уперся. Нехер, не надо мне жизни в лучших традициях детей российских олигархов. Белый тогда тоже психанул, нет и все, в общем каким чертом мы пришли к Чехии, одному Богу известно. Предки сдались, в целом, отец был рад довольствоваться и малым.

Он же не знал тогда, что спустя два месяца, Белый психанет вновь и решит вернуться на родину, а я, не будь дураком, тотчас же собрал чемоданы, позвонил деду, чтоб на месте с универом решил, взял все необходимые справки в местном универе, которые, впрочем, здесь никому не упали, потому что дед все решил меньше, чем за пару дней, и, широко улыбаясь, оповестил родителей о возвращении.

Радости отца не было предела, до сих пор нарадоваться возвращению сына не может. Дед говорит, у бати глаз дергаться начал, но это ничего, это нормализуется. Главное, я дома. И, черт возьми, я все-таки рад оказаться в родной дыре. Ладно, не совсем дыре. Вообще не дыре. В общем я рад.

— Даже не обнимешь? — улыбаюсь матери, она-то, несмотря ни на что, отходит быстро.

— Обниму, конечно, — мама улыбается в ответ, обнимает меня, качая головой и сетуя, какой я все-таки дурак.

— Хоть бы поинтересовалась моим полетом и самочувствием, — смеюсь, пока мать возмущается моим поспешным решением и ребяческим поведением.

— А чего им интересоваться, когда ты здесь и сияешь, как хорошо начищенный самовар, — справедливо замечает мать, входя в дом.

Плетусь за ней со своим большим чемоданом.

— Отца нет? — спрашиваю, осмотревшись в гостиной. В доме тихо, только со стороны кухни доносится голос Тамары Васильевны — нашей местной Фрекен Бок, отчитывающей Ольку, помощницу свою. Мне порой даже жаль девчонку, ни дня без нагоняя у нее не проходит.

— Дома, — отвечает мать, и вздыхает тяжело, — в кабинете с утра сидит, идиот упрямый, — в выражениях маман никогда не стесняется, что на уме – то и на языке, отец привык, слегка поседел за годы супружеской жизни, но привык.

— Ясно, — пожимаю плечами, — я в душ быстро и спущусь.

Поднимаюсь на второй этаж, туда, где расположены спальни и кабинет отца. Отца, ожидаемо, по пути не встречаю, видно сидит себе, дзен познает, перед встречей с любимым сыном. Ну пусть познает.

Мне в общем-то фиолетово, что он по этому поводу думает, пусть хоть бесконечно дуется, я своих решений не меняю. Раз уж вернулись домой, здесь значит и останемся.

Душ я принимаю быстро и, облачившись в чистую домашнюю одежду, спускаюсь вниз. Отца все также не наблюдаю. В кухне только суетящаяся Олечка, пугающая Тамара Васильевна и мама. Две последние о чем-то мило беседуют, но замолкают сразу, как только в кухне появляюсь я.

— Кормить-то будете? — усмехаюсь, осматривая трех женщин.

Олечка краснеет густо, смешная она все-таки. Откуда-то из глубинки к нам приехала, то ли троюродная, то ли еще какая, племянница Тамары Васильевны, седьмая вода ни киселе, в общем. Хорошая девчонка, пугливая, правда, нелюдимая и молчит все время, только на вопросы коротко отвечает.

— Ты еще больше стал, что ли.

— Вам кажется, теть Том, — смеюсь, обнимаю женщину.

Она мне как вторая мама, с детства меня знает и воспитывает, сколько себя помню, столько она у нас работает. Теперь вот вместе с Олькой, потому что дом все-таки не наша трешка, пусть и крупная.

­— Хмм, — за спиной раздается глухое покашливание.

Оборачиваюсь. Отец все же решил почтить нас своим присутствием. Говорить не торопится, меня взглядом только буравит.

— Че, даже не поздороваешься? — пожимаю плечами, протягиваю отцу руку.

Он не особо торопится ее пожимать. Отношения у нас с ним испортились после того случая в лицее, когда я осмелился ему угрожать. Отец мне до сих пор мои закидоны простить не может, да и гордость я его порядком задел. А не нужно было мою женщину оскорблять, пусть даже она так и не стала моей.

В груди опять противно ноет от одного лишь воспоминания об Александровне.

— Я все еще надеюсь, что ты возьмешься за голову и передумаешь, — наконец произносит отец, пожимает мою руку и, не глядя на меня, идет к столу.

Индюк упертый, да только я вот точно такой же. Характером-то я в него.

Олечка с Тамарой Васильевной предусмотрительно исчезают из кухни, чуя надвигающуюся бурю, мама поджимает губы, садится за стол рядом с отцом, но ничего не говорит, видно, что сдерживается. Она тоже не в восторге от происходящего, от отношений между мной и отцом напряженных, но старается в это не вмешиваться. Все же мужики, как-нибудь сами со своими соплями разберемся.

— Не передумаю, — выдаю твердо, понимая, что нарываюсь. Сам же занимаю место напротив отца. Он оотрывает взгляд от своей тарелки, переводит его на меня. — Я приехал насовсем, возвращаться в Чехию я не собираюсь.

Я выдерживаю недовольный взгляд отца, глаза в глаза. Не каждый так может, обычно люди сразу тушеваться начинают, а я могу, с детства, на равных на него смотреть, и, если я что-то решил, значит я решил, и гляделки эти ничего не изменят, он это знает прекрасно, просто смириться не может. Как-никак я сейчас его авторитет подрываю, пусть никто этого и не видит, но батя это дело не любит.

— Ты хоть понимаешь, какую глупость совершаешь? — он все-таки не выдерживает, взрывается, голос повышает. А зря. На меня вот такие психи не действуют. Я смотрю на него молча, к еде не притрагиваюсь, жду пока продолжит, выговорится. — Какое образование ты здесь получишь? Ладно бы еще в столицу, так нет же, его в наш задрипанный универ потянуло.

А вот это не надо, вот это он зря. Дед этому универу всего себя отдает, он с недавних пор ректор. Дел много, нервов — еще больше. Мозги делают все кому не лень, начиная студентами, заканчивая чиновниками.

— Он ничем не уступает ни столичным, ни европейским, и, если ты забыл случайно, ты тоже его окончил, скажешь, херовое у тебя образование? Или может отец твой дурак и хреново им руководит?

— Егор, — вмешивается мать, меня осаждая.

— Ты обороты поубавь, не дорос еще на повышенных тонах с отцом говорить, мы с матерью тебе только лучшего хотим.

— Мне лучше дома. А будешь продолжать на меня давить, я заберу документы и свалю в армию.

— Ты совсем умом поехал? Мало было нам с матерью головной боли, когда ты загулять решил?

— Женя, — шипит на него мать.

— Лучше не продолжай, пока не наговорил лишнего, — предупреждаю отца, и откидываю в сторону салфетку с вилкой. — Спасибо за ужин, — бросаю и встаю из-за стола.

Мать пытается меня остановить, отец продолжает сокрушаться, а мне похер совершенно. Задолбал припоминать, каким идиотом я был.

Возвращаюсь в свою комнату, мысли об Александровне против воли врываются в сознание. Когда, блядь, когда меня уже попустит.

К черту. Достало. Хватаю лежащий на тумбе телефон, набираю номер Белого. Нужно развеяться, в конце концов, домой вернулись, надо бы отметить.

— Уже соскучился? — ржет Белый в трубку. — Да передам-передам, ба, тебе от бабушки привет, — добавляет он.

— Ей от меня тоже, — отвечаю. Бабушка у Белого мировая. — Как насчет завалиться сегодня в клуб?

— Отец?

Я оставляю вопрос без ответа.

— Я за любой кипиш, кроме голодовки.

— Ну Егор, ну пошли потанцуем, — пискляво нудит Маринка, и тянет меня за руку.

— Потом, — отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи, уже в сотый раз пожалев о том, что в этот поганый клуб завалился.

Бросаю взгляд на Белого, тому до меня особо дела нет, откинувшись на спинку дивана, он лениво потягивает пивас и лапает блондинку, присосавшуюся к нам вместе с Маринкой. И Белый, кажется, совсем не против такой компании. Девка-однодневка, жаль будет разочаровывать, но завтра он даже имени ее не вспомнит, если вообще запомнил.

Как ее там? Аня? Таня?

Похер.

— Ну Егор, ну мы так давно не виделись, — продолжает зудеть Маринка, забравшись ко мне на колени.

Я все же не железный, а она смазливая, ноги зачетные, и секс в общем-то с ней неплохой. Только какой-то сырой, пар спускаешь, а удовлетворения не получаешь. В целом я не против ее компании на ночь, если нудеть перестанет и рот займет чем-нибудь поинтереснее. Вообще, она не дура, с ней даже поговорить есть о чем, но сейчас как-то не тянет. Окидываю ее взглядом, кладу ладони на оголенные бедра и веду вверх, что Маринку совсем не смущает, а мне как-то противно становится, тошно. Не от нее, нет, от себя скорее. От того, что желанное и недоступное компенсирую блеклой копией, готовой ноги раздвинуть по щелчку пальцев.

Мне в целом до чужих моральных принципов всегда фиолетово было, мир на черное и белое я делить привычки не имею, комплексами моралистов не страдаю, но сейчас как-то особенно остро разница между Маринкой и Александровной чувствуется. Ксюша другой была, по крайней мере, мне так казалось, и даже ее замужество внезапное, хоть и сорвало мне чеку, а презирать и ненавидеть ее так и не заставило. И это, сука, бесит, конечно, но мозг мой иначе не может, не умеет просто.

Я ей тогда много наговорил лишнего, и не очень. Потом жалел о своих словах, конечно, но встречи больше не искал, да и чего искать, она уволилась, говорили, замуж вышла, уехала. Меня наверняка уже не помнит даже, а если и помнит, то вряд ли хорошим словом вспоминает. Мне тогда Белого нужно было в чувства приводить, а не любовь свою безответную лелеять.

Белый встал, вернулся к относительно нормальной жизни, а дальше все как-то само по себе пошло, поехало. Я сорвался, потерял контроль, тормозить некому было, в морду дать — тоже. И не будь тогда Кирюхи, черт знает, чем бы мой срыв закончился.

Маринка мне тогда на глаза в этом же клубе попалась, узнала, конечно, сразу, и отдалась тоже сразу. В тот же день, в машине, а потом еще несколько раз и не только в машине. Скот я, конечно, использовал девчонку просто, чтобы пар спустить, трахал ее, а представлял другую, мне недоступную.

— Ну Егор, — снова визг рядом с ухом.

— Потом, я сказал.

Чуть отстраняю Маринку, придерживая за талию, тянусь к бутылке пива, стоящей на столе, уже четвертой за вечер. Я вообще-то не любитель, но сегодня у нас день особенный — возвращение, чтоб его, в родные пенаты, где мне рады до усрачки, отец вон аж на говно от радости исходит, а я все никак в толк взять не могу, чего его клинит так.

Мое образование, однозначно, штука важная, но не повод рогами упираться, да и знает он прекрасно, что с моей головой, в общем-то, не важно, какой диплом у меня будет: наш местный или европейский.

— Ну пойдем сейчас, мне скучно, я танцевать хочу, — продолжает Маринка, и тянется ко мне губами своими ярко-алыми, и точно какой-то дрянью накаченными. Я ведь помню, они иначе выглядели, маленькие, аккуратные.

Она сейчас вообще какая-то размалеванная вся, выглядит вульгарно и старше, чем есть на самом деле. Не к лицу ей этот слой штукатурки, красивая же девка, нахрена себя уродует.

— Ты зачем себе губы надула? — не знаю, какого лешего вообще этим интересуюсь, видно, хмель в голову ударил.

— Красиво, — она пожимает плечами и кусает нижнюю губу.

— Что красивого в куриной жопе?

— Да пошел ты, — шипит, ерзает на моих бедрах, слезть пытается. Я не держу, не собираюсь задерживать, не люблю истерики и не люблю, когда меня посылают. Она пыхтит, слезает с меня, но не уходит, на диван перемещается.

— Ты стал грубым, — фыркает, поправляя прическу, чем вызывает у меня на лице снисходительную улыбку.

— Детка, я таким всегда был, — поворачиваюсь к ней, сморю в глаза. Она поджимает губы, по глазам вижу, что ответить хочет, но не решается.

А мне уже все равно, я взглядом цепляю слишком знакомую фигурку.

Нет, да быть этого не может.

Маринка трещит рядом с ухом, что-то доказать пытается, а я смотрю на другой конец зала, через большой танцпол, и вижу ее — свою Александровну. Точнее только спину вижу и волосы длинные.

Или это действительно она, или у меня окончательно крыша потекла, и теперь я Александровну в каждой, мало-мальски похожей девушке вижу. А потом она оборачивается, откидывает назад волосы и замирает. И я тоже замираю. И не дышу, наверное. Потому что это она, это, мать его, она. Стоит всего в нескольких метрах от меня. И я уже собираюсь сорваться с места и рвануть к ней, когда рядом с Александровной вырастает мужик в костюме. Наклоняется к ней, говорит что-то, она кивает торопливо, пока я перевариваю ситуацию и охреневаю от того, что вижу ее. Снова.

Ксюша бросает на меня взгляд, я хоть и не вижу, но даже на расстоянии ее страх чувствую, потом смотрит на мужика своего, говорит ему что-то и снова на меня оглядывается, словно боится, что я сейчас к ней рвану, а я понимаю, что мужика этого видел уже однажды. Тогда, в тот проклятый день, когда она залепила мне пощечину и ушла, сбежала к своему благоверному. Жених. Нет. Теперь уже, наверное, муж.

Сжимаю кулаки, ощущая, как ярость растекается по телу. Лучше бы ты уехала, Александровна, и не возвращалась. Понимаю, что сейчас не сдержусь нахрен, и рвану к ней, если еще раз на меня вот так посмотрит, если…

— Ты куда? — Белый вспоминает обо мне в тот момент, когда я подскакиваю с места, как ошпаренный.

— Ща вернусь, — бросаю и двигаюсь к своей одержимости.

И, наверное, я чем-то очень обидел вселенную, потому что кошка эта дранная на меня явно зуб точит. Ровно в тот момент, когда я приближаюсь к танцполу, кучка пьяных дебилов валит меня с ног и начинается потасовка, кто-то кому-то что-то кричит, кто-то визжит, кому-то я успеваю заехать по морде. Выбираюсь из этой мясорубки, оглядываюсь по сторонам, потеряв из виду Александровну, успевшую исчезнуть, словно и не было ее. Верчу головой из стороны в сторону, но не вижу ее, больше не вижу.

Ушла.

Сорвавшись с места, бегу к выходу, вылетаю на улицу и вижу отъезжающий с парковки, уже знакомый мне черный мерен.

Пинаю со всей дури, ни в чем неповинную, стоящую рядом урну, та со свистом отлетает в стену.

— Сука, чтоб тебя…

— Ты в себе вообще? — как гром среди ясного неба, раздается голос Белого.

Он осматривает меня, переводит взгляд на влетевшую в стену урну и ее содержимое, рассыпавшееся по земле, и качает головой.

— Что случилось? — интересуется, глядя из меня исподлобья, смотрит осуждающе, словно я ему денег должен и не возвращаю.

— Ничего, — отмахиваюсь.

Не тянет меня сейчас на разговоры по душам, не та стадия алкогольного опьянения. Недостаточная концентрация в крови. Сжимаю кулаки, желание расхреначить все вокруг рвется наружу, и все из-за нее, — занозы в моей голове и заднице.

Разворачиваюсь, собираясь вернуться в клуб, но Белый не позволяет, хватает меня за плечо, тянет на себя, сильно рискуя получить по морде, потому что нихрена я сейчас не настроен дружелюбно, даже по отношению к лучшему другу.

Внутри опять херня какая-то творится, выть хочется от тупости ситуации. Столько времени прошло, а я ее никак отпустить не могу, из башки своей больной выдворить. Александровна, как опухоль злокачественная, с ума сводит, лишает здравого смысла. И мужик этот ее еще, какого хера вообще вернулись? Сидела бы заграницей, или в столице, куда она там свинтила после нашего с ней последнего разговора? Я бы может и перебесился со временем. Наверняка бы перебесился. А теперь я знаю, что здесь она, что вернулась. И че мне, блядь, с этим знанием делать?

— Клык, — Белый снова привлекает мое внимание.

— Все нормально.

— Тогда чего сорвался, я очухаться не успел, а ты уже из чувака пациента травмпункта сделал.

Алкоголя, видно, в моей крови все же доза приличная, для непьющего человека, а потому смысл слов до меня доходит не сразу, лишь на подкорке сознания вспышкой мелькает физиономия какого-то дебила, навалившегося на меня во время потасовки в клубе, и вполне объяснимо по роже отхватившего. А нехер у меня на пути было стоять. Ниче, очухается, не вспомнит даже нихрена.

— Белый, вот че ты до меня доебался, а?

Чего я ему сказать должен? Что дебил я? Что он прав, и я так и не забыл, не смог и что в каждой бабе ее ищу, каждую с ней сравниваю и медленно подыхаю? Что только увидев, рванул к ней, как идиот последний, к той, которая уже замужем и обо мне не вспоминает даже? Да я себе в этом с трудом признаюсь, все пытаясь понять, осознать наконец, чего меня на ней так клинит.

— Ксюша, — выдыхаю и отворачиваюсь.

— Какая Ксюша?

— Бля, Белый, вот включи мозги, ты много Ксюш знаешь? — срываюсь на друге, потому что нехер тупые вопросы задавать.

— Александровна что ли? — спрашивает он недоуменно, лицо как-то неестественно вытягивается.

— Владимировна, блин, Белый, бесишь!

— Ты по-русски говори, дебил, я мысли еще читать не научился.

— Она была здесь, — поясняю, теряя терпение, — я за ней рванул, и не надо на меня так смотреть.

— Ты перепил что ли? Откуда ей здесь взяться?

— Да пошел ты.

— Ладно не кипятись, дальше что?

— Ничего дальше, в тачку с мужиком села и привет, я не успел.

Вздыхаю, кошусь на многострадальную урну у стены, слишком далеко. А жаль, не Белого же метелить.

— Она вернулась, — усмехаюсь, понимая всю абсурдность ситуации. И как я так опять попал?

Белый косится на меня, взгляд какой-то обеспокоенный, словно опасается чего-то. Может срыва моего очередного, ведь в прошлый раз даже он вел себя приличнее.

— Да не сорвусь я, нормально все, — хлопаю друга по плечу, не слишком веря в собственные слова, и он не верит, потому что меня, как облупленного знает.

— И что ты собирался делать, если бы догнал? — задает вполне себе резонный вопрос, на который у меня нет ответа.

Я об этом не думал, я в тот момент вообще не думал. Видел цель — не видел препятствий. Как-то не до размышлений было, я вообще не думаю, когда ее вижу, как выяснилось.

— Клык, остынь, не дури, она замужем, забудь ты ее уже, вокруг девок полно, помани и любая твоя будет.

Он говорит здравые, в общем-то, вещи, и я головой это, конечно, понимаю, а вот что с пробоиной в груди делать — не понимаю.

— Пообещай мне, что не будешь искать с ней встреч.

— А ты не много на себя берешь?

— Клык, мля, — он тоже теряет терпение, беспокоится обо мне, я ценю это, конечно, но все равно раздражает. — Дай мне слово, что больше не вляпаешь во все это дерьмо.

— Ладно, не кипишуй, сказал же, все нормально будет, не беси.

Его такой ответ, естественно, не устраивает, но мне сейчас как-то феерически похер, я просто разворачиваюсь и двигаюсь обратно в клуб, Маринка наверняка все еще торчит за столиком, если не нашла жертву поинтереснее. А мне напряжение надо снять, Маринка с этим хорошо справляется, качественно, так сказать, с особым умением душу высасывает.

Белый сопит чего-то, дебилом меня называет, плетется следом, скрипя зубами и наверняка подавляя желание мне втащить хорошенько. У него в этом плане с самоконтролем получше, чем у меня.

К нашему возвращению народ уже успевает успокоиться, Маринка с подружкой, как и положено, на своих местах, не свалили. Сидят, коктейли попивают, грустно на танцпол поглядывая. Нет, детка, сегодня потанцевать не получится. Не здесь во всяком случае.

— Егор, — тянет пискляво и это бесит, сильно.

Ее кажется вообще не смущает, что я только что оставил ее одну и ломанулся в неизвестном направлении, попутно отхватив по морде, и по морде надавав. Всматриваюсь в лицо Маринки, взгляд плывет, улыбка какая-то совершенно блаженная. Накидалась что ли?

— Че принимала? — хватаю ее за подбородок, она продолжает улыбаться, руками ко мне тянется, за шею ухватиться пытается. — Че приняла я спрашиваю? — мне адекватная девка сейчас нужна, а не бревно обдолбанное.

— Да ниче не принимала, коктейль выпила и пивасик, — отвечает насупившись.

Ладно, хрен с тобой и так сойдет.

— Белый, мы поехали, — кричу через весь стол другу, вернувшемуся к своей блондинке.

Нормально так, быстро он обо мне забыл. Усмехаюсь про себя, клоун блин.

— Куда? — Маринка глупо хлопает ресницами.

— Домой.

— Но я не хочу домой.

—Ко мне, бля, домой, — рычу на нее, а она опять улыбается по-идиотски, видно понимая, что не чаем с плюшками я ее поить собираюсь. Улыбка стремная какая-то, губы еще эти надутые и нахрена только накачала, нормально же раньше было.

С подружкой она прощается мгновенно, Белый только улыбается довольно, глядя на меня. Не собираюсь дурить и ладно.

Беру со стола телефон, хватаю Маринку за руку и веду через весь клуб к выходу. Она едва успевает передвигать ногами на своих каблучищах высоченных. Никогда не понимал, как девки умудряются на них ходить и не калечиться.

Забираем свои вещи, пока Маринка прихорашивается зачем-то у большого зеркала недалеко от выхода, я успеваю вызвать такси. Через пять минут синяя «Хонда» подъезжает к парковке клуба. Сажаю Маринку на заднее сидение, сам умещаюсь рядом и называю водиле адрес городской квартиры, хорошо хватило ума прихватить ключи. С предками я сейчас вести светские беседы не в состоянии, отец явно еще бесится, но из гордости не звонит, и матери, видимо, не разрешает. Оно и к лучшему, мне его упреков на сегодня достаточно.

Минут пятнадцать спустя подъезжаем к дому, благо, ночь на дворе и дороги пустые.

— Егор, подожди, — Маринка как ни старается, а за мной не успевает, мне приходится сбавить шаг. Пропускаю ее в подъезд, сам иду следом. В лифте прижимаю девчонку к стене, расстегивая короткую куртку, ну отморозит же себе все нахрен, чем только думает. И я не понимаю, какого хера меня вообще это заботит и почему вместо мыслей о неминуемом сексе, у меня в башке вот эта хрень крутится.

Лифт останавливается внезапно, двери разъезжаются. Чертыхнувшись, тащу Маринку к нужной квартире, попутно хлопая по карманам в поисках ключей. В замочную скважину попадаю не сразу, попытки с третьей.

Едва ввалившись в квартиру, срываю с Маринки одежду, девчонка только хихикает, сама с себя платье стягивает, скидывает туфли, и тянется ко мне за поцелуем, а мне не хочется, не сейчас. Я ее не целовать сюда привел, а трахать. Вталкиваю ее в свою комнату, она не теряется, хватается за пояс моих джинсов, ловко справляется с ширинкой и опускается на колени. И у любого нормального пацана в моем возрасте уже бы встал от вида красивой, голой девчонки, с зачетными сиськами, стоящей на коленях и готовой отсосать.

Маринка, бля, в этом деле мастер, я-то знаю, а у меня просто, мать его, не стоит. Привет, полшестого.

Блядь.

Маринка пытается меня расшевелить, поглаживает, проводит ладонью, сжимает член, а я нихрена не реагирую, как ни стараюсь. И дело явно не в пиве и не в Маринке, дело в одной темноволосой заразе, засевшей у меня в мозгах. Я, блядь, ее хочу, только ее одну.

Марина смотрит на меня непонимающе, губу кусает нервно, потому что в прошлом за мной таких фатальных промахов не наблюдалось, полгода назад я ее на каждой поверхности в этой квартире мог брать, а сейчас смотрю на голую девку у своих ног и нихера не чувствую.

— Сука.

— Я вызову тебе такси.

— Но, я не понимаю, ты же сам, Егор!

— Марина, бля, не беси, одевайся.

Утро начинается с раздражающей трели звонка. Ничерта не понимая, отрываю чугунную башку от подушки, одновременно пытаясь понять две вещи: где я нахожусь и кого там, нахрен, принесло.

Кто вообще придумал утро? И звонок? И… ребра. Встаю с постели, сцепив зубы, морщусь от резкой боли, видимо, вчерашний урод все-таки меня достал, после четырех бутылок пива оно как-то не особо чувствовалось, да и адреналин в крови бурлил. Никаких больше, нахер, клубов, все, млин, режим праведника, чтоб его, активирован.

— Да иду я, бля, — рычу на всю квартиру, догадываясь, кого сейчас увижу за дверью.

Есть один придурок в моей жизни, и так уж вышло, что он мой лучший друг. Разочарования случаются, блин. — Какого лешего ты трезвонишь, идиота кусок? — распахиваю дверь, Белый стоит за порогом и лыбится во все свои тридцать два, или сколько там у него зубов? Двадцать восемь?

— Вот че ты орешь? Без тебя голова болит, телефон тебе на что, дебил, блин? У меня какое-то дежавю, в школу в первый день будил, в универ бужу, ты не оборзел, часом, Клык?

Блин.

Универ. Черт. Дед меня прибьет, как пить дать, прибьет. Или еще хуже, посмотрит этим своим фирменным взглядом: «ты меня очень разочаровываешь». И все, хоть самому с моста шагай.

— Который час? — спрашиваю, возвращаясь в комнату, Белый плетется за мной.

— Успеем, если ты задом шевелить начнешь, — он осматривается в комнате, словно кого-то выискивая. — А где эта, Маринка?

— Нет ее, домой отправил.

— Че не встал? — ржет придурок, знал бы он, насколько сейчас прав.

— Ой да завали, — отмахиваюсь и прусь в ванную. Душ никто не отменял.

— Да лааадно, — летит в спину, — да ну нафиг, не рановато? — Белый продолжает ржать, явно нарываясь получить по смазливой роже.

Ничего не ответив, хлопаю дверью ванной. Бесит. Он же теперь не отстанет, и че такой догадливый? Придушил бы, да друг ведь, нельзя. А жаль.

Включаю холодную воду — самое то, чтобы проснуться окончательно и ослабить боль во всем тебе. Нехило мне, однако, вчера прилетело. И как я не заметил? Это я удачно Маринку выпроводил, последнее, что нужно после драки — секс-марафон.

Вода притупляет ломоту в теле, прикрываю глаза, опираюсь спиной на стенку кабинки и прокручиваю в мыслях вчерашний вечер. Перед глазами появляется тонкая фигурка, чтоб ее. И что мне с этой одержимостью делать? Говорят, чувства со временем остывают, даже самые сильные, а у меня что? Я, млин, лысый что ли? Какого черта ни хера не остывают, только сильнее с каждым разом становятся, острее, невыносимее. Я же каждую ее черту помню, каждую морщинку. Это вообще нормально? Она послала меня, открытым текстом заявив, что я не соответствую. Пацан семнадцатилетний, куда мне было до мужика на мерине? Но я ведь помню, все еще помню, как она в моих объятиях дрожала, как на мои поцелуи отвечала. Словно это все вчера было.

Может Белый и прав, хватит уже, ненормально это, она замужем, а я… а мне пора за голову взяться, не зря же я домой вернулся. А желание выть от тоски однажды притупится, может даже и вовсе исчезнет.

— Слышь, ихтиандр долбанный, ты еще долго плескаться собираешься? — Белый орет за дверью, я как раз воду выключаю.

Вытираюсь, оборачиваюсь полотенцем и выхожу из ванной. Белый к моему появление успевает вернуться в комнату, сидит теперь на кровати с моим телефоном в руках.

— Я не то имел в виду, когда просил тебя шевелить задом, — осматривает меня и с серьезным видом продолжает: — ты, конечно, ничего, но я из другой лиги.

— Я тебе сейчас зубной ряд поправлю.

— Поправлялка еще не выросла, — он протягивает мне телефон, — на, тебе мать звонила раза три, пока ты там плескался, рыбка золотая, блин. И давай резче, я в машине подожду, боюсь, твой голый зад и моя психика — вещи несовместимые.

— Вали уже, — хватаю подушку и швыряю в придурка, жаль поздно.

Пока одеваюсь, снова звонит телефон. Мама, блин.

— Да, мам, — отвечаю на вызов, одновременно натягивая джинсы.

— Егор, ты почему дома не ночевал и почему трубку не берешь? — начинает с претензий маман. Нет бы хоть поинтересоваться, как мои дела, самочувствие. Ради приличия, блин.

— И тебе доброе утро, мам. Не ночевал, потому что не захотел, не брал трубку, потому что спал.

— Егор…

— Мам, не кричи, голова болит.

— И чем ты занимался ночью, что у тебя голова болит?

— Спал, мама, я ночью спал, — почти правда, я действительно спал, ну половину ночи так точно, как только Маринку выпроводил, так и завалился. Она чего-то возмущаться пыталась, импотентом вроде даже назвала, да и хер с ней. То же мне, королева ботокса.

— Егор, ну так ведь не делается, мы же с отцом волновались.

— Мам, вот мне-то не ври, он даже не заметил, что меня нет, пусть свою обиду лелеет. Мам, у тебя срочное или может подождать, я в универ опаздываю?

— Ладно, потом поговорим насчет твоего поведения, студент.

Она кладет трубку, а я глаза закатываю. Вот в этом вся маман. Позвонить непонятно зачем, сказать пару фраз, вызвать чувство вины и со спокойной душой положить трубку. Ладно, с родителями любимыми я потом разберусь.

Сбегаю по лестнице, Белый ждет меня в тачке с уже заведенным двигателем.

Мажор, долбанный.

— Ты че-нить поскромнее взять не мог? — заваливаюсь в тачку, ребра ноют противно при каждом резком движении.

— Зачем? — ржет придурок. — Все девки универа мои будут.

— А то без тачки было бы иначе, езжай давай, Казанова долбанный, — качаю головой, вспоминая вчерашнюю блондинку, интересно, он все еще о ней помнит или уже благополучно забыл?

К универу мы подъезжаем минут через тридцать. Белый паркуется недалеко от здания нашего факультета. Мест полно, машин почти нет. Оно и понятно, тут таких мажоров почти не водится, они обычно в столицу или еще дальше валят, это только мы — придурка два, Европу на родные пенаты променяли.

И я вот вообще не жалею, даже глядя на довольно старое и требующее ремонта здание с обшарпанными стенами — не жалею. Мне хорошо здесь, в родном городе, даже дышится легче.

— Надеюсь твоего финика не угонят, — осматриваюсь, не выходя из тачки.

Народу немного, но на нас уже косятся. Сейчас начнется. Я еще надеялся не привлекать внимания. И на кой хрен этот дебил решил вдруг пользоваться всеми прелестями жизни мажора? И это еще пока никто не в курсе, что придурок этот — сын мэра, а я — внук ректора.

— Пешкарусом тогда пойдем, — ржет Белый.

— Ну да, ну да, пешком он пойдет.

Выходим из машины, и я уже собираюсь двинуться к зданию, как Белый зависает и пялится в одну точку. Ничерта не понимая, смотрю туда же, куда он, и черхтыхаюсь про себя. Серьезно? Впереди какое-то совершенно бесформенное светловолосое чудо, в дурацком, явно не по размеру пуховике, и не менее дурацкой шапке.

— Белый, бляха, прием! — пытаюсь привлечь внимание друга, — бесполезно. Этот идиот уже движется к девчонке. Нормальный он вообще? Мне даже на расстоянии видно, что девочка — не его поля ягода, наверняка зубрилка-заучка. Кто вообще так одевается? Это ж блин какой-то ходячий анти-секс.

Ну, елки, ну куда ж ты прешь. Вот дебил. Я уже сейчас могу себе представить, чем все это закончится. Других девок что ли нет, ну куда его идиота понесло? Такие девочки-ромашки вообще не наша история, стороной их обходить надо, зачем портить? Правильно, незачем.

Белый тем временем окончательно рушит мои надежды на сохранение в его голове хотя бы крупицы здравого смысла. Садится рядом с девчонкой, вещи ее с земли поднимает, что-то говорит и расплывается в своей коронной улыбке, джентльмен недоделанный.

Так надо это заканчивать.

Собираюсь уже идти спасать девчонку, но она меня удивляет, гордо вскинув подбородок, поднимается на ноги, что-то говорит Белому. По охреневшей роже друга понимаю, что девочка-то не промах, плюс ей в карму. Правильно, малышка, от таких как этот дебил, девочкам-ромашкам нужно держаться подальше.

— Да что ж ты творишь, долб…

Останавливаюсь на полуслове, слишком громко выходит. Нет, все-таки девочку надо спасать, пока этот придурок чего-нибудь не учудил, с него дебила станется. Иду к ним, а девчонка, размахнувшись, лепит Белому весьма смачную пощечину и, не удержав равновесия, практически валится назад. Белый, слава богам, реагирует быстро, хватает девчонку, тянет и прижимает к себе.

— Идиот.

Девчонка брыкается, а я останавливаюсь, понимая вдруг, что еще одного лба здорового для нее многовато будет. Ладно, я с этим донжуаном потом поговорю.

Они какое-то время о чем-то спорят, и я замечаю в руках Белого женскую сумку, огромную, блин, сумку. И как эта малявка ее вообще несла?

Их спор заканчивается, ромашка разворачивается и гордо идет в сторону здания, Белый псом побитым и с сумкой в руках, плетется за ней, а я иду следом за парочкой.

Вот какого хера вообще, а? Я че в няньки нанимался?

Егор

Плелся я за парочкой до тех пор, пока они не остановились у одной из дверей. Кафедра романо-германских языков и литературы. Я о ней уже наслышан, что-то вроде эксперимента. Прошлый ректор, а после и мой дед, очень долго бились и наконец своего добились. У нас оказывается технари слишком ограничены, гуманитарные предметы им, блин, не даются, страну позорят.

В общем много громких слов и негодования, и вот у нас уже гуманитарные дисциплины на первом курсе наравне с точными науками. Безграмотные мы, видите ли, в математике шарим, а по-русски писать не умеем, не говоря уже о языках иностранных. В общем взялись за технарей серьезно, это на бумажке все только экспериментом зовется, а на деле все уже решено.

Так что вместе с матаном будем изучать все прелести великого и могучего. У меня к нему вообще особая любовь, с некоторых пор. Вот не надо было мне об этом думать, не надо было. Потому что перед глазами до сих пор стоит Александровна и ее, и мужик ее, здоровенный, холеный такой, будь я бабой, тоже бы повелся. Ну объективно же. Это природа, самка всегда выбирает сильнейшего. Биология, блин.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от друга и его жертвы, краем сознания осознавая, что девчонка никакая не студентка и не ромашка, и в подтверждение моим догадкам до слуха доносится ее звонкий голос.

— Василиса Григорьевна Влащенко, преподаватель английского языка, — звучит гордо, и я хоть и не вижу, но представляю триумф в ее взгляде, жаль правда, что вряд ли пламенная речь ромашки-училки возымеет хоть какой-то эффект на Белого, скорее подогреет интерес. Я слишком хорошо его знаю.

Василиса Григорьевна, значит. Училка. Нет не так, преподаватель. Один хер. Я стою поодаль, наблюдаю за выяснениями отношений между преподавателем английского языка и лучшим другом, и понимаю, что карма все-таки существует. Чего он там заливал? Старая? Училка? Вот теперь свои слова и сожрет.

Ромашка скрывается за дверью, а Белый, развернувшись, движется в мою сторону.

— Она же старая, — не сдержавшись, припоминаю его же слова, стоит ему только со мной поравняться.

— Смешно, шутку оценил, — не реагирует, ну ничего-ничего, у меня много времени. Я оторвусь как следует.

— Да я и не шутил, — продолжаю нагнетать обстановку.

Он молчит, чем сильно меня удивляет, и откуда у нас столько сдержанности и терпения. Ну надо же, это так ромашка на него подействовала?

Мы пересекаем длинный коридор, движемся в сторону нужной аудитории, слава ректору, дед все решил за нас, вся бюрократия обошла стороной, только разницу в часах придется отработать, но это не страшно, все лучше, чем вытанцовывать перед приемной комиссией и деканом.

Уже почти доходим до нужной нам двери, как Белый внезапно останавливается, и, тряхнув головой, разворачивается.

— Нам в другую сторону.

— Я ща, — бросает он коротко, и быстрым шагом возвращается туда, откуда мы только что пришли. А я стою и не знаю: за ним мне идти, чтобы глупостей не натворил или плюнуть на полудурка и пусть сам потом разгребает. Вряд ли он серьезно накосячит, Белый, конечно, тот еще дебил, но девочек не обижает.

Постояв недолго, принимаю решение идти в аудиторию, надеясь, что Белый не успеет начудить.

В помещение вхожу, готовясь ловить на себе заинтересованные взгляды. Слухи разлетаются быстро, а в нашем небольшом универе, вообще со скоростью света. Да и представление на парковке свое дело наверняка сделало. Не привлекли, блин, внимания.

В общем-то мои предположения оказываются верны, стоит мне только пересечь порог, как внимание присутствующих заостряется на мне. Еще бы, очередной смазливый мажорчик.

Молча прохожу внутрь, поднимаюсь по ступенькам, останавливаюсь у четвертого ряда, и с грохотом валю на парту рюкзак. Ряд пока пустует, и находится достаточно высоко, чтобы немного осмотреться вокруг. Я и осматриваюсь, и офигеваю. Честно говоря, был уверен, что в группе будут одни пацаны, ну или хотя бы их будет процентов так девяносто пять, но нет, девчонок на потоке добрая половина.

Я не из тех, кто считает женщин глупыми и неспособными шарить в точных науках, напротив, я уверен в обратном, все же не зря столько лет проучился в лицее, но здесь не тот случай. Девки, в большинстве своем, разукрашенные, при параде. Таким куколкам факультет прикладной математики и информатики, как кролику рога — нахрен не сдался.

Центром внимания мне удается побыть недолго, внезапно громко хлопает дверь и в аудиторию входит ромашка. Взвинченная и покрасневшая, мне даже издалека видно, а следом в аудиторию врывается Белый, почти с ноги, по-хозяйски окидывает взглядом присутствующих, и уверено направляется ко мне.

— Ну как оно там? — поддеваю друга, как только он валится на стул рядом. Злой, взгляд молнии метает.

— Где? — смотрит на меня непонимающе.

— Как где, за бортом.

У него рожа вытягивается, а я даже не пытаюсь сдержать рвущийся наружу дикий ржач. Давно я друга таким пришибленным не видел. А ромашка-то только на первый взгляд вся такая нежная малышка.

— Да пошел ты, идиота кусок.

— Так я чет не понял, у нас же матан, — выдаю, немного подумав и глядя на расположившуюся у кафедры Ромашку.

— Глаза с жопы стяни, сегодня четверг, придурок.

Вот это я дебил, конечно.

Ладно, английский так английский, мне в общем-то пофиг. Все равно одна тетрадь на все про все. Лекции еще эти. Кто вообще придумал, что они обязательные быть должны? Детский сад. В Чехии я на лекциях не появлялся, че там делать в срань господню, когда они обязательными не были и посещать их никто не требовал. А у нас требуют, все, как всегда, везде всем должен. Вот и на пары бестолковые тоже ходить должен, а мог ведь спать.

— Доброе утро, — привлекает наше внимание ромашка. Говорит громко, но голос подрагивает, а взгляд по аудитории проносится и на нас останавливается. Ромашка на мгновение зависает, сверля Белого уничтожительным взглядом, и из транса ее выводит внезапно раздавшийся стук в дверь и…

—Вас... Василиса Григорьевна, я прошу прощения.

Я своим глазам просто не верю, и ушам тоже.

— У меня крыша едет, или это реально она? — спрашиваю сидящего рядом Белого и по его охреневшей физиономии понимаю, что нет, крыша у меня на месте, а Александровна, мать его, вполне настоящая.

И она, словно по заказу, поворачивается и замирает с распахнутым ртом.

Да, Ксюша, я, блин, тоже настоящий.

Ксюша

Не бывает. Так просто не бывает. Нужно отвести взгляд, а я не могу, не в состоянии просто. Смотрю на своего бывшего ученика и понимаю, что дура наивная. Надеялась, ведь очень надеялась, что Белов нам на голову свалился один, без своего друга закадычного. Даже помня вчерашнюю встречу внезапную, в полном народа клубе, надеялась.

Растерянность и удивление, отразившиеся на лице Волкова, быстро сменяются наглой, снисходительной улыбкой. А взгляд… он все тот же, прожигающий, давящий. И перед глазами невольно всплывают картины из прошлого. Последняя встреча и мои, возможно, слишком жестокие для семнадцатилетнего парня слова.

— Я позже зайду, — отмерев, бросаю Василисе, и вылетаю из аудитории. К черту, потом в с журналами разберусь.

Глупо, как же глупо я, должно быть, сейчас выгляжу.

Сбежала, как девчонка сопливая, так и не научившись выдерживать его внимание. Мне двадцать три года, я мать прекрасной четырехлетней девочки, преподаватель высшего учебного заведения, а повела себя, как малолетка бестолковая.

— Здравствуйте, Ксения Александровна, — звучит со стороны, а я только киваю неопределенно и двигаюсь в сторону туалета.

Холодная вода не помогает, только усиливает предательскую дрожь в теле. Поднимаю голову, смотрю на себя в зеркало и самой себе напоминаю приведение. Бессонная ночь и встреча с Волковым во второй раз за последние сутки хорошо делают свое дело. И остатками разума я понимаю, что нужно успокоиться, выдохнуть, а не могу. Тело просто звенит от напряжения.

Зачем? Ну зачем ты снова появился в моей жизни?

Наглый, самоуверенный мальчишка. Мальчишка, рядом с которым так легко было потерять рассудок. Он же упертый был до ужаса, как танк шел напролом, ломая сопротивление, давя своей энергетикой. А я держалась, потому что неправильно все это и дурость, глупость подростковая.

«А он стихи читал и песни пел» — навязчиво напоминает та часть меня, которую я спрятала глубоко и надежно. Думала, что спрятала.

Дура, какая же дура.

— Соберись, Ксюша, черт тебя дери!

Ругаю себя за излишнюю эмоциональность и, покинув уборную, направляюсь в аудиторию, где меня уже ждут студенты. Попутно собираюсь с мыслями. У меня сегодня всего две пары у экономистов, их лишь нужно пережить. А потом домой, приходить в себя.

Лекции, ожидаемо, веду с трудом, сбиваюсь, то и дело возвращаясь к мыслям далеким о литературе и ничего не могу с собой поделать. И студенты это, конечно, замечают. Я непрофессионализмом никогда не отличалась, а сегодня… сегодня я просто не в состоянии и пары слов связать. А все из-за мальчишки глупого.

— Ксения Александровна, с вами все в порядке?

С третьего ряда раздается голос одного из близнецов Авраменко. Демид, кажется. Или Данил. Черт их разбери, двух одинаковых. Но судя по доброжелательной улыбке и неподдельно взволнованному взгляду, все же Данил. Брат его особой эмпатией не отличается. Кстати, где он?

— Да, все хорошо, — киваю, глядя на доброжелательно улыбающегося парня. Ему моя литература сдалась, как пятая нога, но программа требует.

Наверху обеспокоены уровнем знаний родного языка и литературы среди студентов экономических и технических вузов, да и в целом студентов высших учебных заведений. Эксперименты проводят, а нам, преподавателям, приходится мучиться, потому что, как заявил один из моих студентов: «нахрен им вообще здесь литература не упала», что в общем-то грустно, конечно, но и смысла все же не лишено.

— Вы сегодня какая-то дерганная.

— Все нормально, Данил. Где, кстати говоря, ваш брат? — перевожу стрелки.

Знаю, что веду себя непрофессионально, и преподаватель должен уметь держать эмоции при себе, и я держала, ровно до вчерашнего вечера держала.

— Он болен.

— Чем? Воспалением хитрости?

— Почему сразу хитрости, — смеется Авраменко, а меня немного отпускает, все-таки есть в некоторых людях какой-то особый позитив, которым они способны делиться даже на расстоянии. — Простуда у него, Ксения Александровна.

— Ну-ну какой-то он болезный, как бы его простуда на отметке в зачетке не отразилась.

— Я передам, — Данил улыбается, так широко и открыто, и как-то успокаивающе что ли.

— Будьте добры.

Мне удается взять себя в руки и остаток моего короткого рабочего дня проходит неожиданно быстро. Ладно, наверное, это не так уж и сложно — держать себя в руках. В конце концов, ничего непоправимого не произошло, а Волков… Кто знает, возможно, Волков давно перерос свои неуместные чувства.

«Только его?» — ядовито интересуется внутренний голос.

Студенты постепенно покидают аудиторию и, когда за последним закрывается дверь, мне наконец удается выдохнуть, правда, ровно до тех пор, пока дверь с шумом не отскакивает и на пороге не появляется Волков.

— Ну здравствуй, Александровна.

Я вздрагиваю, от звука его голоса.

Егор запирает дверь, шагает навстречу, вынуждая меня пятиться. Мы словно вновь оказываемся в прошлом. И по глазам, по взгляду пылающему, я понимаю, что не забыл. Не перерос он свои чувства. Воздух вокруг сгущается, становится вязким, пространство сокращается до крохотных размеров, а я смотрю на мальчишку напротив и даже звука издать не могу. Он изменился, стал шире в плечах, черты лица заострились. И нет больше того добродушия, нет озорного огонька во взгляде.

— Как жизнь супружеская? Счастлива?

Голос такой холодный, злой, и взгляд бешеный.

А я продолжаю двигаться назад, к доске, понимая, что снова попала в ловушку.

Что же ты за проклятие такое? И когда это закончится? И как мне со всем этим справляться?

Он напирает, а мне… мне хочется в лицо ему рассмеяться. Счастлива? Ну да, счастлива. До сих пор помню, как трясло меня после встречи с его отцом, после угроз его вполне себе серьезных. Он не кричал, не пытался оскорблять, просто посоветовал исчезнуть из жизни его сына. И мне так мерзко тогда было, так противно. Он говорил логичные, правильные вещи, а мне больно было, так больно, что хоть вой. Потому что глупая, потому что позволила себе лишнее. И тот поцелуй на набережной надолго отпечатался в моих воспоминаниях, и побег мой поспешный после, тоже отпечатался.

Какая-то абсолютная глупость с замужеством, слова жестокие и взгляд Егора, такой побитый, такой болезненный. Но так было правильно, все было правильно. Я заявление на стол директора школы положила через день после несчастного случая с Беловым, то и дело себе повторяя, что все правильно делаю.

Она на меня только грустно тогда взглянула, девчонкой глупой назвав, и головой покачала.

— Ну, чего ты молчишь? Счастлива спрашиваю?

Егор

Проклятье. Скажите мне кто-нибудь, что я не сплю и это не чертов гребанный сон. Что она действительно здесь, в этой самой аудитории и смотрит на меня своими невозможно большими, синими глазами. Потому что если я сейчас проснусь, то… Да я даже, блядь, не знаю, что сделаю, я же просто разнесу все к чертовой матери.

Мы смотрим друга на друга, глаза в глаза. Она не изменилась совсем. Все такая же маленькая, хрупкая и нереально просто манящая. Даже на расстоянии я чувствую ее неповторимый аромат, или просто помню его… Не знаю. Да и пофиг в общем-то.

Я начинаю улыбаться, расслабленно и широко, как дебил последний, осознавая, что ничерта это не сон, а реальность блин. И в этой реальности Александровна стоит прямо передо мной, застывшая и растерянная. И растерянность ее эта, такая невинная, просто с ума меня сводит, убивает.

А потом Ксюша внезапно оттаивает и срывается с места, быстро покидая аудиторию, не позволяя мне даже осознать произошедшее. И я уже собираюсь подняться с места и рвануть за ней, словно измученный диким голодом зверь, напавший на след такой долгожданной, такой желанной добычи, но в последний момент тяжелая ладонь ложится на мое плечо, пригвождая к месту.

— Сиди, — цедит Белый, а мне ему врезать хочется и руку сломать, и, быть может, даже ногу.

Чтобы, сука, не лез и не смел мне больше никогда мешать. Потому что в этот момент мне вот вообще абсолютно и бесповоротно насрать на то, что он мой друг. Сейчас он преграда. Препятствие на пути к моей единственной и неповторимой добыче. И зверь внутри меня рычит, рвет и мечет, желая вырваться на свободу и погнаться за своей жертвой.

— Ты офигел?

— Сиди я сказал, не сейчас, — Белый одаривает меня недовольным взглядом, продолжая удерживать на месте. — Успокойся, дебил, блин, ты видел себя сейчас?

Его слова на удивление оказываются действенными, и выдохнув, я немного успокаиваюсь, соглашаясь с тем, что гнаться за Александровной в разгар пары не самая лучшая идея. Я Ксюшу поймаю… после.

Пара проходит фоном, где-то на периферии вещает Ромашка, да, именно Ромашка, потому что никакая она нафиг не Василиса Григорьевна. Тоже мне, гроза полевых цветов. Хотя ее боятся, во всяком случае опасаются точно. И я, погруженный глубоко в собственные мысли, как-то не сразу понимаю, что Белый почему-то стоит и вроде как чего-то отвечает.

И прислушавшись, хочу ему врезать. Потому что он, млин, дебил. Кто вообще такие вещи произносит? Пососала конфетку? Серьезно? Он, блядь, сейчас серьезно?

Идиот. Какой же все-таки чертов идиот. В детстве его роняли что ли. А че только сейчас проявилось?

Ромашка ожидаемо вспыхивает, как олимпийский факел, теряется на долю секунды, осознавая великолепную речь моего дебила друга и…

Белый идет нахер… с пары.

А я смотрю ему в спину и внезапно осознаю, что, наверное, выглядел не менее дебильно, когда пел Александровне песню в актовом зале лицея. Только в отличие от Ромашки, Александровна ранимая, и вместо того, чтобы выставить меня вон, она убежала сама. А я себя последним козлом почувствовал, увидев слезы на глазах той, которую боготворил.

Вздыхаю, прикрываю глаза, мысленно возвращаясь на год назад, в лицей. В тот день, когда ее впервые увидел и пропал.

Пара заканчивается быстро, я не отсвечиваю, не привлекаю к себе ненужное мне внимание Ромашки, потому что я сейчас ни разу не в том состоянии, чтобы вести конструктивный диалог.

И после окончания, практически вылетаю из аудитории, ловя на себе удивленные взгляды сокурсников, с которыми не мешало бы, наверное, познакомиться, но как-то не тянет сейчас. Переживут.

— Стопэ, куда собрался? — в коридоре меня останавливает Белый, рискуя отхватить по своей холенной физиономии.

— Отойди.

— Да перестань вести себя, как дебил.

— Кто бы говорил.

— Я и говорю. Я тут шлялся, в общем, без дела и…

— Не тяни.

— И посмотрел расписание, у Александровны твоей следующая пара последняя, потом все, Доби свободен. Триста пятая аудитория.

Я киваю, как болванчик китайский, понимая, что это долбанных полтора часа мучений. И как-то не до пар мне сейчас совершенно. Ни хрена не случится, если я следующую благополучно прогуляю. До деда дойти не должно, он у нас птица не тех высот, чтобы с прогульщиками разбираться. Не по его части. Но заскочить к нему не мешало бы, я пока не успел.

— Нам в другую сторону, — напоминает о себе Белый.

— Я не пойду, в столовке отсижусь.

Окинув меня взглядом «как же ты задолбал» и получив в ответ такой же, Белый топает со мной. Плохо я на него все-таки влияю. Из нас двоих примерным всегда был он. Теперь вот выросло… в общем, что выросло, то выросло.

В столовке, вполне себе надо сказать приличной, беру кофе и мясной пирог, позавтракать-то не успел.

— И че это было? — набив рот пирогом, обращаюсь к другу.

— Ты хоть пережуй, свин, блин.

— А ты стрелки не переводи. Пососать конфетку? Серьезно?

Он ухмыляется, глаза блестят нездорово.

— Так она же старая, — припоминаю ему его же слова и вижу, как он реальном времени сереет.

Злится. И я злился, когда он меня бесил своими нравоучениями. Ага. Сожри теперь свои же слова, а я посмотрю. Карма, она, блин, такая, никогда не знаешь с какой стороны шарахнет и в какую сторону нагнет. Ибо нехер.

— Я тебе зубы выбью.

— Ну рискни, — начинаю ржать. — Ууу, да ты, друг мой, кажется, запал, втрескался, втюрился, за…

— Клык мля.

— Че?

— Жуй свой пирог.

Ой какие нервные, слова не скажи. Ну вообще Ромашка ниче такая, одуванчик божий. Мне нравится. Миленькая. Даже жаль ее, потому что этот придурок — то еще наказание. И чем она так Бога прогневала? Эх, Ромашка, не повезло тебе.

— Че ты щас сказал? — Белый на буйвола разъяренного становится похож, а я понимаю, что нихера я не мысленно с собой говорил. — Как ты ее назвал? Клык, я ж тебя урою, ты только…

— Ой, да харе быковать, Ромео недоделанный, сдалась мне твоя Ромашка, как глухарю рубашка. Но ты все же дебил, она же девочка, с ней надо мягче, а ты… дровосек, блин.

— Сам разберусь.

— Разберется он. Смотри, чтобы тебе разбералку не вырвали раньше времени.

— Клык.

— Оу?

— Пирог, блин, жри!

И я жру. А че, вкусный пирог с мясом и картохой. Жую и на часы, стрелки которых двигаются мучительно медленно, поглядываю. Белый молчит, насупившись смотрит куда-то в стену. Это ж как его от этой кнопки прибило.

Последние полчаса до окончания пары я практически лезу на стену и пятнадцать минут спустя, под осуждающий взгляд Белого, поднимаюсь со стула и иду прочь. И нехер на меня так смотреть, тоже мне нравоучитель нашелся, со своего рыла бы пух содрал, казанова недоделанный.

Время тянется бесконечно медленно, настолько, что хоть вой. Вот прямо здесь, у закрытых дверей аудитории номер триста пять. И я, как ребенок придурочный радуюсь, когда дверь распахивается и из аудитории вываливается толпа студентов.

— О, Клык, здорово, ты как здесь? Клыыыкк, прием!

— Авраменко, вот ты вечно, как понос.

— В смысле?

— Не вовремя!

Старый знакомый начинает ржать в голос, с чувством юмора у него нормально все, а вот у брата его похуже, от того и по роже можно отхватить. Тут главное после неудачной шутки вовремя увернуться.

— Ты ж вроде из нашей дыры свалил.

— В штанах у тебя дыра.

— Слышь, ты не борзей-то. Чем Европа не угодила?

— А я патриот, оказывается, — несу какую-то ахинею полнейшую, наблюдая за выходящими студентами, выискивая среди них Александровну и не нахожу. — Слушай, Дань, давай в другой раз, ладно, мне реально сейчас не до того.

— Ладно, — соглашается усмехаясь, — созвонимся.

Похлопав меня по плечу, он удаляется, а я, подождав еще несколько секунд, на случай если не все еще вышли, открываю дверь и практически вламываюсь в аудиторию, вызывая своим появлением звонкий крик из уст Александровны.

Вхожу внутрь, смотрю на свою болезнь неизлечимую, прохожусь по ней взглядом одержимым. Она все такая же. Строгая училка, в черных классических брюках и свитере поверх рубашки. Красивая до невозможности просто. И как я так опять попал?

— Ну здравствуй, Александровна, — я запираю дверь в аудиторию, скрывая нас от посторонних глаз и двигаюсь на ту, что меня с ума вот уже почти год сводит.

Как ни старался, как ни пытался вытравить эту заразу из своего воспаленного мозга, так и не смог забыть. И что в тебе такого особенного, почему от одного лишь твоего вида, от запаха неповторимого, я дурею, с ума схожу, теряю разум? Это, сука, ненормально. Надо же, почти год прошел, а я все еще ею болен и как ни доказывал себе обратное, так и не смог доказать.

Она буравит меня своими синими омутами, с ума меня сводит, с тормозов срывает. И взгляд ее, страхом наполненный, меня убивает просто. Ну чего ты испугалась малышка? Разве я хоть раз тебя обидел? Разве позволил себе причинить тебе боль? А ты позволила. Растоптала практически, уничтожила. Я же не жил, не дышал без тебя, оказывается. Не жизнь это была, суррогат какой-то.

— Как жизнь супружеская? Счастлива?

Она молчит, продолжает таранить меня взглядом, и пятится медленно к доске. Смотрит на меня, словно я приведение. Нет, Александровна, я вполне реален и очень серьезно настроен.

И сейчас я отчетливо понимаю, что мне в общем-то плевать на ее замужество, что не задевает оно меня совсем, потому что Александровна моя, и муж мне точно не помеха. И плевать, что она там себе надумала, плевать абсолютно. Я ее заберу, у мужа заберу, да у кого угодно, хоть у самого Дьявола.

— Ну чего ты молчишь? Счастлива, спрашиваю?

Ей больше некуда отступать, она упирается в стену за спиной, крутит головой в поисках… да черт его знает, может выхода, а может чего-нибудь тяжелого.

— Егор, прекрати, пожалуйста, и открой немедленно дверь, — произносит она дрожащим голосом, понимая, что нет пути у нее для отступления, а я есть.

Подхожу ближе, ставлю руки по обеим сторонам от Александровны, нависаю над ней, вдыхая ее неповторимы фруктовый аромат и реально дурею. Сука, как же я по ней, оказывается, скучал.

А она ладошками своими крохотными в мою грудь упирается, оттолкнуть пытается, словно у нее есть шанс сдвинуть с места гору вроде меня. Я улыбаюсь, смотрю на свою Александровну, она дышит часто, разомкнув такие соблазнительные губы, в которые так и хочется впиться поцелуем. Я помню, каково это, помню, как это — целовать ее, помню вкус ее губ, даже сейчас, спустя почти год, словно это вчера было.

Вселенная, кошка ты дранная, я свои слова обратно беру, потому что вновь встретить Александровну — это охренеть какой подарок. Не зря я все-таки бабулек через дорогу переводил, ох не зря.

— Егор…

Она продолжает меня отталкивать, упирается, по сторонам смотрит, а я как-то совершенно случайно взгляд на ее руки опускаю, на пальцы длинные, красивые, с маникюром и краем сознания понимаю, что что-то не так, чего-то не хватает.

Кольцо.

Хватаю правую руку Александровны, рассматриваю и не нахожу важной детали ее замужества.