Её звали Кемет-Анхат

\

Песок был багровым от заката. Солнце медленно сползало за горизонт, обжигая землю прощальным светом, и всё вокруг, дворцовые стены, пальмы, лица жрецов, казалось, горело изнутри.

Она стояла, будто застывшая в янтаре, в центре зала, с которого начинался вход в усыпальницу, и слышала лишь собственное сдавленное дыхание, будто её грудь сжимали руками. Её ноги босы. Её кожа покрыта золотой пылью. А на голове корона царицы. Та, которую она не выбирала.

Её звали Кемет-Анхат «Возвращённая к жизни земля». Ходила молва, что она была подарком богов своему супругу, великому фараону Хеореху. Её выдали за него, когда она едва достигла возраста первой крови. Кожа Кемет-Анхат была цвета раскалённого песка, голос как пение птиц под раскаты грома, а взгляда не мог выдержать даже фараон. И всё же она подчинялась ему. Слушалась. Боялась.

И молча страдала.

Сегодня её тело должны были погрести рядом с его.

Хеорех умер две луны назад, внезапно, ночью, без борьбы. Пальцы жрецов тут же замелькали над его телом, провозглашая: «И жена уйдёт за ним». Таков был обычай. Души фараона и его царицы должны были объединиться в Дуате, в загробном мире, чтобы править вечно.

Никто не спросил её желания.

— Не бойся, — сказал голос за спиной.

Она обернулась.

Он стоял в тени колонн, весь в белом. Лишь глаза, два золотых всполоха огня, горели под капюшоном.

Неферхамон. Младший брат покойного фараона. Запретная любовь Кемет-Анхат. Он редко появлялся при дворе, говорили, что он ищет знания, бродит в храмах, владеет тайной магией, к которой не рисковали прикасаться даже верховные жрецы.

— Уведи меня отсюда, — прошептала она, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Пожалуйста…

Он сделал шаг. Потом ещё один. И когда подошёл, обнял её, крепко, отчаянно, так, будто времени у них больше нет.

Запах ладана, пепла и кожи слился с её дыханием.

— Я пытался, — его голос был низким, глухим. — Но они быстрее. Они уже начали ритуал.

— Тогда убей меня, — выдохнула она. — Но не дай им это сделать…

Он отстранился. Его лицо исказила боль.

— Если я убью тебя, — прошептал он, — ты никогда не переродишьсяя. А я... я сделаю всё, чтобы ты вернулась. Пусть даже через тысячу лет.

В это время во дворе ударили в бронзовые чаши. Звук эхом раскатился по залам, и девушка вздрогнула.

Жрицы появились, неся в руках маску с рубиновыми глазами и золотыми клыками бога Анубиса. Символ перехода в Дуат. Символ смерти.

Она закричала, когда её схватили. Не как царица. Как женщина, живая. Стремящаяся жить.

— НЕЕЕЕЕЕТ! —

Но никто её не слушал, никто не остановился.

Неферхамон стоял замерев, как золотая статуя. Белое одеяние развевалось, будто на ветру. И только пальцы дрожали, как от боли, что не кричит, а прожигает изнутри.

Когда её повели в гробницу, он пошёл следом. Не по праву, не по статусу, по любви. Проклятой, невозможной, мучительной.

В гробнице было холодно. Пламя от факелов отражалось в золотых, тусклых стенах. Саркофаг фараона уже стоял открытым, его тело забальзамировано, покрыто благовониями, а на груди Анкх.

Возле него второй саркофаг, для неё.

Жрицы положили её внутрь. Она дернулась, ударилась, пыталась вырваться, но руки были связаны.

— Прощай, — сказал один из старших жрецов, и опустил на её лицо маску.

Мрак. Запах пыли и цветов. Слёзы текли по вискам. Она теряла дыхание. Теряла голос.

Лишь перед тем, как крышка сомкнулась, она услышала…

— Я найду тебя. Где бы ты ни была. В любом времени, под любым именем. Я сорву маску, и ты будешь моей. Навсегда.

Голос Неферхамона. Последнее, что она запомнила. И первое, что вспомнит, когда, много веков спустя, она снова откроет глаза.