Его девочка

1997 год, Нижний Новгород

Вода в подвале стояла по щиколотку. Холодная, с примесью мазута и ржавчины, она насквозь пропитала кроссовки, превратив их в мокрые тряпки. Пахло здесь сыростью, гнилью и потом. С потолка свисала одинокая лампочка без плафона, раскачиваясь от сквозняка, и её жёлтый свет выхватывал из темноты то мокрую стену с осыпавшейся штукатуркой, то спину парня, лежащего на бетонном полу.

Аня замерла на верхней ступеньке, вцепившись в ржавые перила. Кофта на липучках, которую она носила уже третий год, была тонкой, но она не чувствовала холода. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком.

— Дима, — тихо сказала она.

Её брат не ответил. Он лежал, скорчившись, обхватив голову руками. Его серая футболка была разорвана на плече, а лицо скрыто в тени.

— О, сестра пришла, — голос раздался из глубины подвала, вязкий, спокойный, почти дружелюбный. — Молодец. Ценим.

Мужчина сидел на перевёрнутом ящике из-под снарядов. Ему было лет тридцать, но выглядел он на все сорок — тяжелое лицо с мешками под глазами, короткая стрижка, камуфлированные штаны и чёрная футболка, обтягивающая мощную шею. На указательном пальце правой руки — массивный перстень. Рядом с ним стояли двое: худой парень в спортивном костюме «Адидас» и здоровяк с бычьей шеей, который минуту назад размазывал ногой лицо Димы по полу.

— Я здесь, — Аня сделала шаг вниз. Вода плеснула, и холод обжёг лодыжки. Она не показала, что боится. Она научилась этому за последние три года, когда отец ушёл из семьи, а мать начала пить. Диме было шестнадцать, ей — восемнадцать, и роль «старшей» она приняла автоматически, даже сейчас, когда её младший брат валялся в грязи перед бандитами.

— Аня, уходи, — прохрипел Дима, пытаясь поднять голову. Губа у него была разбита, из носа текла кровь, смешиваясь с водой. — Не надо... Я сам...

— Молчать, — здоровяк лениво наступил ему на спину, и Дима снова распластался, застонав.

— Мы звали не для дискуссий, — мужчина с перстнем встал. Он был невысоким, но плотным, как спрессованная пружина. — Ты Аня?

— Да.

— Брат твой, значит, Дима-Счастливчик. — Мужчина усмехнулся, показав золотой зуб. — Не знаю, почему его так прозвали. Везёт ему, как утопленнику. Играет в карты, как первоклассник в песочнице. Проиграл всё.

— Это не я, — прохрипел Дима. — Это меня... меня подставили. Колян сказал, что карты чистые, а они...

— Колян, — мужчина сплюнул на пол. — Коляна больше нет, он нам должен. А вот ты, Дима-Счастливчик, должен нам. — Он выдержал паузу. — Двадцать штук. Баксов.

У Ани перехватило дыхание. Двадцать тысяч долларов. Для неё, студентки-заочницы, работающей в ларьке и подрабатывающей уборщицей в салоне красоты, это была космическая сумма. Она посмотрела на брата. Ему было шестнадцать. Шестнадцать, чёрт возьми. Он играл в карты с бандитами. В голове не укладывалось.

— Откуда у нас такие деньги? — Аня услышала свой голос со стороны. Он звучал тихо, но ровно. — Вы же видите, кто мы. У матери копейки. Я учусь.

— Мне плевать, — мужчина шагнул к ней, и она невольно отступила на ступеньку вверх. — Я не благотворительный фонд. Долг должен быть закрыт. — Он посмотрел на Диму, потом снова на неё. — Либо деньги, либо работа.

— Какую работу? — переспросила Аня, хотя внутри всё оборвалось. Она слышала такие истории. В городе, в её районе, девчонок забирали за долги. Отправляли в Москву, в Петербург. Кто-то возвращался в дорогих шубах, кто-то не возвращался вообще.

— Хорошую работу, — мужчина расплылся в улыбке. — Есть люди, которые любят красивых девочек. А ты, я смотрю, красивая. Высокая, худая. Лицо правильное. Сойдёшь.

— Я не пойду на панель, — Аня выпрямилась, хотя колени у неё дрожали.

— Кто говорит про панель? — мужчина сделал обиженное лицо. — Мы цивилизованные люди. Модельное агентство. Фотосессии, вечеринки, общение с успешными мужчинами. Там всё культурно. Долг твоего брата — это копейки для таких людей. Поработаешь полгодика — и свободна.

— Не надо, — Дима вдруг рванулся, пытаясь встать, но здоровяк с силой надавил ногой, и парень вскрикнул — что-то хрустнуло в его рёбрах. — Аня, не слушай их! Это всё... это всё Барсук, он меня...

— Заткни щенка, — спокойно сказал мужчина, и здоровяк наклонился, схватив Диму за волосы и прижав его лицом к воде.

— Не трогайте его! — Аня бросилась вниз, но мужчина с перстнем перехватил её за плечо. Его пальцы впились в её руку так сильно, что на следующий день там останутся синяки.

— Тихо, девочка, — сказал он ей прямо в лицо. Дыхание у него было кислым, перегаром и чесноком. — Я предлагаю тебе честный выход. Твой долг — двадцать штук. Если через неделю денег не будет, мы будем резать пальцы твоему брату. Потом уши. Потом ещё что-нибудь. Мне не жалко. А потом всё равно пойдёшь работать, только уже без красивого лица.

Он отпустил её. Аня пошатнулась, успев опереться рукой о стену. Ладонь прилипла к мокрому, склизкому бетону.

— Ты подумай, — мужчина уже надевал кожаную куртку, которую подал ему худой парень. — Модельное агентство. Хорошие люди. Не бойся, там тебя не убьют. Ты товар, зачем портить товар? — Он усмехнулся своей шутке. — Через три дня я жду тебя в этом же месте. Скажешь своё решение.

Он кивнул своим, и они двинулись к выходу. Здоровяк, проходя мимо Ани, бросил короткий взгляд, скользнув по её фигуре, и плотоядно улыбнулся. Запахло дешёвым одеколоном и табаком.

Дверь наверху хлопнула. Гулко застучали шаги по асфальту, удаляясь. Осталась только раскачивающаяся лампочка, тихое журчание воды и всхлипы Димы.

Аня спустилась к брату. Опустилась на колени прямо в ледяную воду, обхватила его голову, приподняла. Лицо у него было чужое — опухшее, в крови, один глаз почти не открывался.

— Дурак, — прошептала она, вытирая кровь с его губ краем своей кофты. — Зачем? Зачем ты туда полез?

— Я хотел... помочь, — его голос ломался, как у ребёнка. — Мамка пила, ты вечно на трёх работах... Колян сказал, там легко, я бы быстро... Я не знал, что они...

— Молчи, — Аня прижала его к себе, чувствуя, как он дрожит. Не то от холода, не то от страха. — Молчи.

Она сидела в подвале, обнимая брата, и смотрела на грязную воду, в которой отражался жёлтый круг лампочки. В голове была пустота. Двадцать тысяч долларов. Три дня.

У неё не было двадцати тысяч. Не было даже двухсот рублей. В кармане куртки лежало мелочь, которую она насобирала на ужин.

Она посмотрела на свои руки. Длинные пальцы, тонкие запястья. «Ты товар», — сказал тот человек. Она вспомнила, как несколько месяцев назад, когда она убиралась в салоне красоты, её окликнула хозяйка, дородная женщина с вечно недовольным лицом:

— Слушай, Анька, у тебя фигура хорошая, лицо симпатичное. Почему не моделишь? У меня знакомая есть, агент, она таких, как ты, забирает.

Аня тогда отмахнулась. Сказала, что учится, что это всё глупости. Хозяйка только хмыкнула и больше не возвращалась к этой теме.

Теперь Аня поняла, о ком шла речь. О них.

Дима затих, то ли уснул, то ли потерял сознание. Аня осторожно опустила его голову, встала. Ноги затекли, и она пошатнулась. Она вышла из подвала во двор.

Был поздний вечер. Сентябрьский ветер гнал по асфальту мусор и жёлтые листья. В окнах хрущёвки, где они жили втроём в однокомнатной квартире, горел тусклый свет. Где-то на соседнем дворе орала музыка, играла «Ласковый май» — тонко и надрывно.

Аня подняла голову к небу. Оно было низким, серым, без единой звезды.

Она приняла решение.

Не потому, что была смелой. Не потому, что верила в «модельное агентство». А потому, что это был её брат. Потому что мать всё равно не вылезет из своей бутылки. Потому что выбора не было.

Она вытерла слёзы, которых сама не заметила, и пошла к подъезду. Надо было отмыть Диму, перевязать, уложить в кровать. А завтра — идти по адресу, который ей дал тот мужчина с перстнем.

«Модельное агентство «Глория».

Она знала, что это такое на самом деле. Но если она пойдёт туда сама, у неё будет иллюзия выбора. А иногда иллюзия — это всё, что остаётся.

В подъезде пахло кислой капустой и кошками. Лифт не работал уже третий год. Она поднялась на пятый этаж, открыла ключом дверь, вошла в прихожую.

Мать спала на диване в зале, согнувшись, в одной ночной рубашке. Рядом стояла наполовину пустая бутылка портвейна.

Аня посмотрела на неё, потом прошла в ванную, набрала таз тёплой воды, взяла полотенце и бинт. Надо идти за Димой.

В дверь постучали. Три резких удара.

Аня замерла. Сердце ухнуло вниз, и в тот же миг она услышала голос с лестничной клетки:

— Открой, милиция! Проверка документов!

Она выдохнула. Милиция. Обычный вечер в их районе. Кто-то из соседей вызвал.

Она пошла открывать, уже зная, что этот день не закончится ничем хорошим.

Но в том, чтобы началась эта история, она уже не сомневалась.

На следующее утро Нижний Новгород выглядел серым и умытым. Ночной дождь смыл пыль с тополиных листьев, но не убрал запах гари с автозавода, который тянуло через весь город. Аня вышла из дома в шесть утра, чтобы никто не видел. Дима спал на её кровати, замотанный в бинты, с синяком во всё лицо. Мать даже не проснулась — она так и лежала на диване, прикрывшись старым пальто.

Аня надела единственную приличную вещь — чёрную юбку-карандаш, которую ей отдала подруга, и белую блузку, старательно застирав пятна на воротнике. Волосы она распустила — длинные, рыжие, они тяжелым пламенем падали на плечи, и это было единственное, что в её облике никто не мог отнять или испортить. Лицо было чистое, без единой веснушки — бледное, с острыми скулами и большими серыми глазами, которые смотрели на мир с настороженностью зверька, попавшего в капкан. Она долго рассматривала себя в мутное зеркало в прихожей. Восемнадцать лет. Рыжие волосы делали её заметной, почти вызывающей, хотя она никогда не хотела привлекать внимание.

— Товар, — тихо повторила она слова того мужика и захлопнула дверь.

Адрес был на Большой Покровской, в центре. Туда Аня ходила редко — там пахло дорогой жизнью, витрины сияли, и машины стояли такие, что у неё в районе и близко не водились. Она вышла из метро и пошла пешком, стараясь не смотреть на вывески бутиков, где даже помада стоила как её месячная стипендия.

«Глория» размещалась на третьем этаже старинного купеческого особняка. Фасад отреставрировали — лепнина, кованые ворота, за ними — внутренний дворик с фонтаном, где плавали золотые рыбки. На двери висела табличка из латуни, и рядом — домофон с кнопкой вызова.

Аня нажала, назвалась. Ей открыли, и она вошла в вестибюль, где пахло кофе и дорогим деревом. Пол был выложен мраморной плиткой, а на стенах висели большие чёрно-белые фотографии девушек — точеные фигуры, размытые лица, драгоценности.

— Вы по объявлению? — раздался голос сбоку.

Из-за стойки ресепшн вышла женщина лет сорока в строгом костюме. У неё были идеально уложенные русые волосы и голос, которым в советских поликлиниках спрашивали талончики.

— Меня направили, — Аня почувствовала, как её голос звучит глухо и неловко. — От... Евгения Сергеевича.

Она не знала имени того мужчины с перстнем. Но женщина понимающе кивнула.

— А, от Евгения Сергеевича. — Она взяла со стойки планшет. — Проходите, вас ждут.

Ждали её не сразу. Сначала отвели в комнату ожидания — с мягким диваном, журнальным столиком, вазой с карамелью. На столике лежали глянцевые журналы: «Птюч», «ОМ», иностранные Vogue и ELLE. Аня взяла один, полистала. Там были девушки в прозрачных платьях, с сигаретами, на фоне бетонных стен. «Стиль», — подумала она и почувствовала, что ничего не понимает в этом мире.

Дверь открылась, и вошла высокая блондинка в облегающем платье. Ей было лет двадцать пять, лицо — кукольное, но взгляд тяжёлый. Она посмотрела на Аню с профессиональным интересом, как смотрят на незнакомую породу собак. Задержалась взглядом на рыжих волосах.

— Ты новая?

— Похоже.

— Раздевайся.

— Что? — Аня не поняла.

— Снимай одежду. Фотограф ждёт.

Блондинка развернулась и вышла. Аня осталась стоять посреди комнаты, сжимая в пальцах край юбки. В груди нарастала глухая паника, но она подавила её. «Ты пришла сюда сама. Ты знала, что здесь будет не школа танцев».

Она разделась до белья — старого, хлопкового, с застиранной резинкой. Чувствовала себя голой. Накинула халат, который висел на спинке стула, и вышла в коридор.

Фотостудия оказалась большой, залитой светом. Там стояли софиты на металлических ногах, висели рулоны белой и чёрной бумаги. Фотограф — мужчина с длинными волосами, собранными в хвост, в чёрной кожаной жилетке — мерил её взглядом, не скрывая разочарования.

— Худая. Ребра торчат. Груди нет. Рыжая, — он поморщился. — Рыжих не любят. Зачем ты мне её привела? — обратился он к женщине в костюме, которая появилась следом.

— Заказ, — коротко ответила та.

— Ладно. Встань вон туда. Халат сними.

Аня послушалась. Стоять перед объективом в белье оказалось странно — не стыдно, а именно странно, будто она не человек, а вещь, которую вертят так и сяк, проверяя на годность. Фотограф щёлкал камерой, командовал: «Повернись», «Спину прямее», «Голову влево». Потом велел снять лифчик, и Аня, зажмурившись на секунду, сделала и это. Рыжие волосы распустились по бледным плечам, и свет софитов выжег из них медные искры.

— Ладно, что-то есть, — сказал фотограф через полчаса, разглядывая снимки на экране компьютера. — Лицо необычное. Волчонок. Глаза злые. Волосы — да, волосы можно обыграть. Рыжих сейчас мало, это плюс. Веснушек нет — хорошо, чистое лицо. Можно работать.

Женщина в костюме кивнула и жестом велела Ане следовать за ней. Они прошли в кабинет с дубовой мебелью, где за столом сидела хозяйка агентства — Тамара Аркадьевна. Полная, с короткой стрижкой, в чёрном костюме и массивных золотых украшениях. От неё пахло дорогими духами, приторно-сладкими.

— Садись, девочка, — Тамара Аркадьевна указала на стул. Взяла в руки «поляроидный» снимок, который только что сделали в студии, и долго его рассматривала. — Рыжая. Натуральная?

— Да.

— Редкость. Лицо без веснушек — это хорошо, чисто. — Она положила снимок на стол. — Фамилия?

— Аня.

— Это понятно. Фамилия?

— Воронцова.

— Сколько лет?

— Восемнадцать.

— Целая?

Аня почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она не знала, как отвечать на такие вопросы. Мать никогда с ней не говорила о таком. В техникуме, где она училась на бухгалтера, девочки хихикали в курилке, но Аня была не из них.

— Это важно, — спокойно сказала Тамара Аркадьевна. — За целку платят больше. Клиенты любят.

— У меня есть парень, — соврала Аня, потому что не могла сказать правду. На самом деле никого не было. Слишком много работы, слишком мало времени. И страшно было: в её районе парни быстро становились такими же, как те, кто избивал Диму.

— Ну и хорошо, — Тамара Аркадьевна кивнула, будто услышала именно то, что хотела. — Клиенты тоже бывают разные. Кому-то опыт нужен, кому-то — наоборот. Твоя задача — не путать одно с другим.

Она открыла папку, достала лист бумаги.

— Контракт. Ты работаешь у нас по модели «сопровождения». Участвуешь в фотосессиях, показах, выездных мероприятиях. Оплата — процент от каждого выхода. Плюс бонусы от клиентов.

Аня взяла лист. Там было написано мелким шрифтом на трёх страницах, но суть она уловила с первого абзаца: «Агентство оказывает модели услуги по организации встреч с третьими лицами для совместного досуга». Ни слова про секс. Но Аня не была дурой.

— Мне нужны деньги сейчас, — сказала она, откладывая бумагу. — Весь долг. Сразу.

Тамара Аркадьевна усмехнулась.

— Сразу не бывает, милая. Ты товар штучный. Сначала вложения: фото, одежда, визажист, раскрутка. Долг твоего брата — это инвестиция. Мы тебя выкупили, теперь ты работаешь на нас. Схема простая.

— Сколько я должна?

— Двадцать тысяч долларов.

— Я знаю.

— Двадцать тысяч долларов, — повторила Тамара Аркадьевна, и в голосе её появилась сталь. — Плюс проценты. Плюс услуги агентства. Плюс штрафы, если отказываешься от выходов. В среднем, если будешь хорошо работать, расплатишься за полгода. Может, быстрее, если понравишься кому-то из крупных клиентов.

Она пододвинула к Ане ручку.

— Подписывай. И не бойся. Мы не обижаем своих девочек. Кормим, одеваем, защищаем. В отличие от улицы, где твой братец сейчас наверняка лежит без двух рёбер.

Аня взяла ручку. Пальцы не слушались. Она вспомнила лицо Димы в подвале, его расплющенное лицо в воде, его всхлипы. Потом — свою комнату, где мать уже неделю не могла протрезветь. Потом — пустые полки холодильника.

Она подписала.

Тамара Аркадьевна забрала бумагу, убрала в сейф.

— Умница. Сейчас тебя отведут к стилисту. Сделаем причёску, макияж, подберём одежду. Вечером первый выход.

— Сегодня? — Аня не ожидала так быстро.

— А чего тянуть? — Тамара Аркадьевна нажала кнопку селектора. — Таня, зайди, отведи новенькую к Ирине на полный образ. И скажи — подготовить гардероб, размер сорок второй, рост сто семьдесят пять.

Она снова посмотрела на Аню, и во взгляде её мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты не плачешь. Это хорошо. Плаксы здесь не задерживаются.

Аня встала, кивнула и вышла. В коридоре её ждала та самая блондинка — Таня. Теперь Аня разглядела её получше: тонкие губы, подведённые тёмной помадой, синяки под глазами, которые старательно маскировал тональник. На вид — красотка из дешёвого журнала, но вблизи — усталая, почти мёртвая.

— Первый раз? — спросила Таня, ведя её по коридору.

— Да.

— Не бойся. Первый раз — страшно. Потом привыкаешь. — Она остановилась у двери, повернулась. — Только одно запомни: что бы они ни говорили, ты не модель. Ты — девочка по вызову. И если начнёшь себе врать, сойдёшь с ума быстрее, чем отработаешь долг.

Аня промолчала.

В стилистической комнате её усадили в кресло и принялись превращать в куклу. Мастер с фиолетовыми волосами долго рассматривал её рыжие волосы, цокал языком.

— Не будем трогать цвет, — решил он. — Это твоя фишка. Сделаем укладку, волосок к волоску. Пусть текут.

Он начесал её, накрасил, сделал лицо ярким и чужим — но веснушки не пришлось тонировать, их и не было. Потом принесли платье — чёрное, короткое, с открытой спиной. Туфли на шпильке. Аня никогда не носила каблуки выше пяти сантиметров, а эти были все двенадцать.

— Учись ходить, — сказала Таня, наблюдая, как Аня делает первые шаги, цепляясь за стены. — Если упадёшь перед клиентом, он подумает, что ты пьяная или наркоманка. Никто не любит наркоманок.

Аня стиснула зубы и пошла. Раз, два, три. Вперёд, не глядя под ноги.

В шесть вечера к агентству подъехал чёрный «Мерседес». Тамара Аркадьевна выглянула из окна, кивнула.

— Выход. Ресторан «Седьмое небо», частный банкет. Там будет один важный гость из Москвы. Сиди, улыбайся, пей шампанское. Если позовёт в отдельный кабинет — иди. Если что-то не понравится — терпи. За это тебе потом заплатят отдельно.

— А если он будет... делать больно? — спросила Аня.

Тамара Аркадьевна посмотрела на неё, и в её глазах на мгновение мелькнула тень — может быть, сочувствия, может быть, воспоминания.

— Тогда терпи и не кричи. Клиент всегда прав. Если клиент останется недоволен, ты будешь должна ещё больше. Всё просто.

Аня взяла маленькую сумочку-клатч, которую ей сунули в руки, и вышла на улицу. Шофёр в кепке открыл перед ней дверь, и она села на кожаное сиденье, пахнущее ванилью. «Мерседес» тронулся, и Большая Покровская поплыла за окном, как в кино.

Она смотрела на прохожих — женщин с авоськами, мужчин в трениках, детей с портфелями. Они были из её мира. А она сейчас ехала в другой.

— Поставьте музыку, — попросила она водителя.

Тот включил кассету. Заиграла «Комбинация» — «Бухгалтер, милый мой бухгалтер». Аня усмехнулась. Она и правда училась на бухгалтера.

— Сделайте погромче, — сказала она и откинулась на сиденье, закрыв глаза.

«Мерседес» нёс её в центр города, где в ресторанах уже зажигали огни, где пахло дорогим табаком и чужими деньгами, где её тело превратилось в товар, а жизнь — в счёт, который надо погасить.

Она открыла глаза и посмотрела в окно. Темнело. Где-то там, в хрущёвке на Автозаводе, лежал её брат. Она сделала это ради него.

Но почему-то сейчас она чувствовала не горечь, а странное, почти животное спокойствие. Она была в клетке. Но в этой клетке хотя бы кормили.

— Приехали, — сказал водитель.

Аня посмотрела на здание ресторана. Огромные стеклянные двери, швейцар в ливрее, и за ними — свет, музыка, смех.

Она вышла из машины и, шатаясь на непривычных каблуках, пошла навстречу новой жизни.

После подписания контракта Аню не отпустили. Тамара Аркадьевна щёлкнула пальцами, и началась суета.

— В гримёрку её, быстро. Ира, у тебя два часа.

Аню провели по коридору в комнату, которая называлась «студия образа». Там пахло лаком для волос, ацетоном и чем-то сладким. На стенах висели зеркала в лампочках, как в театре. Посередине — кресло, как в парикмахерской, с откинутой спинкой.

Ира, стилистка с фиолетовыми волосами и вечным «бычком» в зубах, обошла Аню вокруг, оценивая.

— Волосы не трогаем, — сказала Ира, пропуская рыжие пряди сквозь пальцы. — Цвет редкий, сама природа дала. Лицо чистое — это хорошо, можно любую базу класть.

Она начала с волос. Мытьё, сушка, укладка — всё делалось быстро, умело. Аня сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как чужие руки перебирают её волосы.

— Слушай, — сказала Ира, накручивая пряди на бигуди. — Ты не бойся. Здесь, конечно, не рай. Я тут с самого открытия работаю, видела всякое. Если башка на месте — выживают. Ты вроде с головой.

— Спасибо.

— Я тебе что посоветую. Не пей на выходах. Совсем. Шампанское — это разводка. Выпьешь — станешь мягкая, послушная. А тебе надо голову держать ясной. Если клиент лезет не туда — улыбайся, но уводи руки. Если сильно настаивает — иди в туалет, сиди там, пока не пройдёт.

— А если не отпустят?

— Всегда отпускают. У них правило — девочка не должна быть в синяках. Синяки — это лишние вопросы. Так что если кто-то сильно наезжает — кричи. Громко, чтобы все слышали. Скандал им не нужен.

Закончив с волосами, Ира усадила Аню за туалетный столик. На нём царил порядок: баночки с тональными кремами, кисти, карандаши, помады — всё дорогое, импортное.

— Кожа у тебя хорошая, бледная. Сделаем акцент на глаза, губы нейтральные.

Она работала быстро. Аня смотрела в зеркало и не узнавала себя. Из темноты проступало чужое лицо: острые скулы, глаза, обведённые чёрным, с длинными стрелками, губы, чуть тронутые розовым. Рыжие волосы, уложенные крупными локонами, тяжело спадали на плечи.

— Готова, — Ира повернула её лицо к свету. — Теперь одежда.

Аню отвели в соседнюю комнату — гардеробную. Таня, блондинка, которая встретила её в коридоре, уже ждала там, перебирая вешалки.

— Сорок второй, рост сто семьдесят пять, — сказала она себе под нос. — Чёрное, короткое, открытая спина.

Она вытащила платье — маленькое, почти невесомое, из плотной блестящей ткани. Аня взяла его в руки. Материал был прохладным, скользким, совсем не похожим на её обычные вещи.

— Примерь.

Аня разделась до белья. Таня окинула её взглядом.

— Бельё заменим. Ира!

Ира принесла бельё — чёрное, кружевное. Аня надела его, чувствуя себя неловко — слишком красиво, словно она примеряла чужую кожу.

Платье скользнуло по телу, облепило, как вторая кожа. Короткое — выше колена на ладонь, с глубоким вырезом на спине, почти до поясницы. Ткань блестела, и в ней Аня казалась себе чужой, опасной.

— Туфли, — скомандовала Таня, и перед Аней поставили коробку. Чёрные лодочки на высокой шпильке. — Обувайся.

Аня встала — и сразу покачнулась, ухватившись за спинку стула.

— Никогда на каблуках не ходила?

— Только на маленьких.

— Придётся учиться. Упадёшь — клиент подумает, что ты пьяная.

Аня сделала шаг, второй, третий. Держалась прямо, хотя внутри всё дрожало.

— Годится, — сказала Таня. — Теперь аксессуары.

Ей выдали маленький клатч из чёрной кожи и серьги — длинные, серебряные, с камнями.

— Настоящие? — спросила Аня.

— Стекло. Настоящие на таких, как ты, не надевают.

Последним штрихом стали духи. Ира брызнула на запястья Ани, на шею, за уши. Запах был резким, цветочным, с горчинкой.

— Готова, — сказала Таня, открывая дверь. — Поехали.

---

В машине — чёрной иномарке с тонированными стёклами — пахло кожей. Шофёр, молчаливый мужик в кепке, даже не обернулся. Аня сидела на заднем сиденье, сжимая в руках клатч, и смотрела в окно.

Город за окном был другим. Не тем, который она знала. Улицы, по которым она ходила в школу, на рынок, в техникум, сейчас проплывали мимо, подсвеченные редкими фонарями. На остановках стояли люди в дублёнках, с авоськами, с уставшими лицами. Девушки в коротких юбках, несмотря на холод, с высокими начёсами. Парни в кожаных куртках провожали машину взглядами.

По магнитоле играла какая-то попса. Шофёр переключил на другую волну, и зазвучало что-то знакомое. Аня закрыла глаза. Эти песни играли на всех дискотеках в их ДК.

— Приехали, — сказал шофёр.

Ресторан находился на последнем этаже гостиницы. Вход отдельный, швейцар во фраке, лифт с зеркальными стенами. В лифте Аня снова посмотрела на себя — и снова не узнала.

Лифт открылся, и звук ударил в лицо.

Музыка играла громкая, живая. Публика — мужчины в дорогих костюмах, женщины в платьях с блёстками, с высокой укладкой. В воздухе висели сигаретный дым, запах жареного мяса, дорогих духов. На столах — икра в хрустальных вазах, красная рыба, бутылки с золотыми этикетками. Официанты в белых перчатках разносили подносы.

Аня стояла у входа, чувствуя себя чужой.

— Новенькая? — голос раздался сбоку.

Девушка в серебристом платье подошла с бокалом шампанского. Вблизи Аня разглядела, что ей, наверное, лет двадцать пять, но под глазами — тёмные круги.

— Аня, — представилась та.

— Я Лика. Держи, — она сунула бокал в руку. — Пей медленно. С непривычки развезёт.

— Я не пью.

— Здесь все пьют. — Лика пожала плечами. — Но если не хочешь, делай вид. Сок заказывай.

Она окинула Аню взглядом.

— Рыжая. Класс. Тебя как собрали?

— Только что.

— Ира работала? Ира молодец. — Лика взяла её под руку, повела в зал. — Смотри, сейчас я тебе покажу, кто есть кто.

Они прошли мимо столов. Лика комментировала вполголоса:

— Вон тот, в сером костюме, — Колян-Авто. У него сеть магазинов запчастей. Нормальный мужик, только руки любит распускать, когда напьётся. Вон те, в углу, — братья Горины. Нефть. Они тихие, платят хорошо.

— А те? — Аня кивнула на столик у окна, где сидели трое в чёрных костюмах, с короткими стрижками.

— Это охрана. Не обращай внимания.

Они дошли до барной стойки, и Лика указала подбородком на дверь в конце зала, полуприкрытую портьерой.

— А там — вип-кабинет. Москва. Если позовут — делай вид, что не слышишь. Если настаивают — иди, но держись у выхода.

— Почему?

— Потому что у них свои правила. — Лика понизила голос. — В прошлый раз одну девочку оттуда вынесли. Сломали рёбра. Тамара потом полгода её лечила, а долг так и висел.

— А милиция?

Лика посмотрела на неё как на ребёнка.

— Милиция. Ты в каком городе живёшь? У них всё куплено. Здесь каждый второй менту платит. Так что забудь.

Она отошла, оставив Аню одну. Аня отошла к стене, встала так, чтобы видеть зал, но оставаться в тени.

Она перевела взгляд в дальний угол и замерла.

Там, за отдельным столиком, в полумраке, сидел мужчина. Один. Свет от напольной лампы выхватывал его лицо — резкое, с высокими скулами, глубоко посаженными глазами. На нём был тёмный костюм, белая рубашка без галстука, расстёгнутый ворот. В руке — стакан с чем-то тёмным. Он не смотрел на танцующих, не участвовал в общем веселье. Сидел, уставившись в окно, где внизу расплывались огни города.

Вокруг него было пусто. Даже официанты обходили стороной.

— Это Волков, — голос Лики снова возник рядом. — Алексей Волков. Не смотри на него.

— Почему?

— Потому что он из «Черных». — Лика говорила шёпотом, быстро. — Слышала про таких?

Аня слышала. В её районе все слышали про «Черных» — одну из самых жестоких группировок города. Они контролировали автобизнес, заправки, несколько банков. Про них ходили слухи, от которых кровь стыла в жилах.

— Он из них?

— Один из старших. Приехал из Питера два года назад, быстро поднялся. Говорят, его руки по локоть в крови. — Лика оглянулась. — Он иногда забирает отсюда девочек. Не для клиентов — для себя. И никто не отказывает. Потому что те, кто отказывал, потом исчезали.

— Забирает?

— Ну, не насильно. Он не дурак. Просто смотрит, выбирает, и Тамара сама отправляет. Потому что Волков — это деньги и крыша. Если он доволен, агентство спокойно работает. Если нет...

Лика не закончила.

— Он давно здесь?

— Приехал час назад. Сидит один, как всегда. Ждёт, наверное. Или смотрит. — Лика передёрнула плечами. — Короче, не попадайся ему на глаза.

Аня не отвела взгляд. Волков сидел неподвижно. И вдруг, словно почувствовав, повернул голову.

Их глаза встретились.

У него были тёмные, почти чёрные глаза, и в них не было ничего — ни любопытства, ни угрозы. Только холодная пустота. Он смотрел на неё так, будто оценивал товар. Или выбирал.

Аня не отвела взгляд. Три секунды. Пять.

Потом он отвернулся, снова к окну. Сделал глоток из стакана и замер.

— Ты что, — Лика дёрнула её за руку, — я же сказала! Ты жить надоело?

— Он первый посмотрел, — сказала Аня, чувствуя, как внутри всё дрожит.

— Он всегда смотрит. Но если он на тебя посмотрел... — Лика покачала головой. — Ладно, пойдём, познакомлю с нормальными. Вон там, за столиком, ребята из Волжского автоцентра. Платят сразу.

Аня позволила увести себя. Они сели за столик, где уже сидели трое мужчин лет под сорок, с усталыми лицами бизнесменов. Один, лысый, в дорогом пиджаке, положил руку Ане на колено сразу, как только она села.

— Рыжая, — сказал он, пьяно улыбаясь. — Я таких люблю.

Рука скользнула выше по бедру. Аня сидела, не двигаясь, чувствуя, как его пальцы лезут под край платья. Внутри поднималась тошнота, но она держала лицо. Улыбалась. Кивала. Наливала ему, пододвигала закуски.

В голове стучала одна мысль: «Волков смотрел на меня. Он из «Черных». Он забирает девочек».

---

Ближе к полуночи Аня выскользнула на балкон. Там было прохладно, ветер трепал волосы, и запах сигарет смешивался с запахом осенней листвы. Внизу горел город — огни проспектов, фары машин.

Она достала сигарету, хотя почти не курила. Руки дрожали.

— Красивый вид.

Она вздрогнула. Голос был низким, спокойным.

Волков стоял в двух шагах, опираясь плечом о дверной косяк. Он закурил — длинные пальцы держали сигарету.

— Красивый, — ответила Аня, не оборачиваясь. Голос не дрожал, и она была этому рада.

— Ты здесь первый раз.

Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— И что чувствуешь?

Она повернулась к нему. Вблизи он выглядел старше — лет тридцать пять, может, больше. В углах глаз залегли морщины, которые делали его лицо жёстким. Он смотрел на неё без интереса, скорее — с привычной оценкой.

— Страх, — сказала она честно. — И тошноту.

Он молчал долго. Выдохнул дым, глядя, как он тает в ночном воздухе.

— Правильные чувства, — сказал он наконец. — Не теряй их.

— Это всё?

Он поднял бровь. Вопрос, кажется, удивил его.

— А что ещё?

— Вы забираете девочек отсюда. Я слышала.

Тень улыбки, холодной и быстрой, скользнула по его лицу.

— Забираю. Иногда.

— И меня хотите забрать?

Он посмотрел на неё долго. Так смотрят на вещь, которую ещё не решили, покупать или нет.

— Нет, — сказал он наконец. — Ты ещё не готова.

— К чему?

— К тому, что будет после.

Он развернулся и ушёл, бесшумно, как тень. Аня осталась одна на балконе, сжимая пальцами холодные перила.

Она не знала, почему, но после этого разговора ей стало легче. Не намного. Но страх притупился, а вместо тошноты появилось что-то другое — злость. На себя. На брата. На этих людей с их деньгами и руками, которые лапают её тело.

«Я выживу», — сказала она себе. — «Я выживу и уйду».

Она затушила сигарету, поправила платье и пошла обратно в зал. Музыка гремела, смех разносился под потолком.

Но теперь она знала, что в этом зале есть человек, который смотрит на неё. И он из тех, кто решает, кому здесь жить, а кому — нет.

Вечеринка шла своим чередом, но с того момента, как Аня вернулась с балкона, она чувствовала на себе чужое внимание. Не то чтобы кто-то откровенно пялился — здесь все были слишком заняты собой, своими деньгами и выпивкой. Но в воздухе висело что-то липкое, давящее.

Она снова села за столик к тем же мужчинам — лысый уже переключился на другую девушку, и Аня временно осталась без присмотра. Она пила сок, делала вид, что слушает разговор о новых таможенных пошлинах, и краем глаза следила за дальним углом.

Волков не двигался. Он сидел всё так же неподвижно, в полумраке, как изваяние. Его почти не было видно за торшером, но Аня знала — он там. Она чувствовала это странным, животным чутьём, которое никогда раньше в себе не замечала.

— Ты на него всё смотришь, — Лика подсела рядом, бесшумно, как кошка. — Я же сказала — не надо.

— Я не смотрю.

— Смотришь. И он заметил.

Аня перевела взгляд на Лику. Та выглядела встревоженной — не так, как когда предупреждала о пьяных клиентах. По-настоящему испуганной.

— Он что, людей убивает? — спросила Аня тихо.

— Убивает, — Лика говорила почти беззвучно, наклонившись к самому уху. — Но не в этом дело. Он не псих, не отморозок. Он холодный. Знаешь, говорят, он из военных, из спецназа. Потом в Питере в бандиты подался, там его «Черные» и приметили. Сюда прислали автобизнес поднимать. И он поднял. Быстро. Там, где раньше три бригады друг друга резали, теперь всё тихо. Потому что все знают: если Волков сказал — значит, так и будет. И если ты ему поперёк — он тебя просто сотрёт. Без крика, без шума.

— А девочек он зачем забирает?

— Никто не знает. — Лика откинулась на спинку стула, взяла бокал, сделала глоток. — Иногда посмотрит на какую-нибудь, и всё. Потом Тамара ей говорит: «Собирайся, поедешь». И всё. Девочка уезжает. Может, через день вернётся, может, через неделю. Обычно возвращаются молчаливые, с синяками, которые не на виду. Но одна не вернулась.

— Что значит — не вернулась?

— Исчезла. Тамара сказала — уехала в Москву, контракт. Но я знаю эту девочку, она бы не уехала без денег. У неё мать больная была. А тут — раз, и нет. И никто не спрашивает. Потому что спрашивать у Волкова никто не рискует.

Аня посмотрела в угол. Волков теперь не смотрел в окно — он повернулся лицом к залу, и его профиль чётко вырезался на фоне тёмного стекла. Он держал в руке стакан, но не пил. Смотрел куда-то в сторону танцпола, но Аня знала — он видит всё, что происходит вокруг.

— А он сейчас на кого-то смотрит? — спросила она.

— Не знаю. Он всегда смотрит. Это его работа — смотреть. — Лика помолчала. — Слушай, давай я тебя к другим клиентам отведу. Там москвичи приехали, они много платят. Будешь с ними — за неделю половину долга закроешь.

— Ты же сама сказала, что москвичи опасные.

— Опасные, но платят. А Волков — это другое. Это не про деньги. Это про что-то, чего я не понимаю. И лучше тебе с ним не пересекаться.

Аня покачала головой.

— Я посижу здесь. Мне пока хватает.

Лика пожала плечами, допила шампанское и ушла к соседнему столику, где её уже ждал пожилой мужчина в очках.

Аня осталась одна. Она заказала у официанта ещё сока и стала наблюдать.

Волков не двигался. За те два часа, что она его видела, он ни разу не встал, не подозвал официанта, не заговорил ни с кем. Только один раз, когда мимо проходила девушка в красном платье, он проводил её взглядом — но без интереса, скорее автоматически. Как охранник на камере наблюдения.

Вокруг него действительно было пусто. Никто из гостей не подходил, не пытался заговорить. Даже те, кто сидел за соседними столиками, старались не смотреть в его сторону. Это было странно — на вечеринке, где все пили, смеялись, обнимались, этот островок тишины выглядел неестественно. Как воронка в спокойной воде.

Аня заметила, как к столику Волкова попытался подойти официант с подносом. Парень сделал два шага, встретился взглядом с Волковым, замер на секунду — и резко сменил траекторию, обойдя столик по дуге.

«Даже официанты его боятся», — подумала Аня.

Она снова поймала себя на том, что смотрит на него. Что-то было в этом человеке такое, что не давало отвести взгляд. Не красота — лицо у него было обычное, даже грубоватое. Не одежда — костюм хороший, но такие же были на половине мужчин в зале. Что-то другое. Ощущение силы, которая не нуждается в демонстрации. Он не носил толстых цепей, не сверкал перстнями, не повышал голос. Он просто сидел — и все вокруг знали, что он здесь главный.

Или один из главных. Аня вспомнила слова Лики про «Черных». Она не знала, что это за группировка, но название звучало зловеще.

Она заставила себя отвести взгляд, занялась соком, стала рассматривать танцующих. На сцене сменили музыку, заиграло что-то медленное. Пары кружились, прижимаясь друг к другу. Всё как в кино — только вместо актёров были люди, которые пахли потом и дорогим алкоголем.

Прошло, наверное, полчаса. Лысый бизнесмен — она уже знала, что его фамилия Павлов, он держал сеть авторазборок и несколько ларьков на рынке — снова обратил на неё внимание. Его рука легла на её колено, и он наклонился, дыша перегаром:

— Что скучаешь, рыжая? Пойдём потанцуем.

— Я не танцую, — ответила Аня.

— А я научу.

Он потянул её за руку, и Аня, не желая скандалить, поднялась. Они вышли на паркет, и он обхватил её за талию, прижимая к себе сильнее, чем требовал танец. Его пальцы впивались в голую спину, и Аня чувствовала, как её тело деревенеет.

— Расслабься, — прошептал он ей в ухо. — Ты же модель, должна уметь расслабляться.

Она молчала, делала вид, что слушает музыку. Ей хотелось вырваться, но она помнила, что сказала Тамара Аркадьевна: «Клиент всегда прав». И помнила долг. Двадцать тысяч. Брат, который лежит дома с переломанными рёбрами.

Танец закончился, но Павлов не отпустил. Наоборот, его хватка стала жёстче.

— Пойдём, посидим в машине. У меня там коньяк хороший, поедем куда-нибудь. — В голосе появились настойчивые нотки.

— Нет, — Аня попыталась высвободиться, но он прижал её к себе, и его ладонь скользнула по ягодице, сжала. — Отпустите.

— Тихо, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Ты здесь для этого. Не ломайся.

Аня рванулась, но он был сильнее. Он потащил её к выходу из зала, туда, где коридор уходил к лифтам, где не было людей. Она упиралась каблуками, цеплялась за стены, но он волок её, как куклу.

— Пусти! — голос сорвался на крик, но музыка заглушала.

Он толкнул её к стене, прижал всем телом, вдавил лицом в холодный мрамор. Его рука задрала платье, пальцы впились в бедро, оставляя синяки. Аня попыталась закричать снова, но он зажал ей рот ладонью.

— Будешь орать — хуже будет, — прошипел он ей в ухо. — Я заплатил за тебя, ты моя. Поняла?

Аня задыхалась от ужаса. Она пыталась ударить его локтем, но он ловко перехватил руку, вывернул, и острая боль пронзила плечо. Глаза заволокло слезами, но она не могла кричать — его ладонь глушила любые звуки.

— Какая дикая, — он дышал тяжело, с присвистом. — Мне такие нравятся. Сейчас я тебя успокою.

Его рука скользнула ниже, и Аня, понимая, что ещё секунда — и случится непоправимое, из последних сил дёрнулась, ударила затылком ему в лицо. Он охнул, ослабил хватку на долю мгновения. Этого хватило, чтобы вырваться.

— Помогите! — закричала она, отскакивая к стене.

Но коридор был пуст. Музыка гремела за дверями, и никто не слышал.

— Дура, — Павлов вытер разбитую губу, его глаза налились кровью. — Я тебя сейчас...

Он шагнул к ней, и в этот момент кто-то взял его за плечо.

Пальцы легли на плечо легко, почти невесомо, но Павлов замер, как кролик перед удавом. Он медленно обернулся.

Волков стоял в двух шагах, опустив руку. На его лице не было ни злобы, ни угрозы — только спокойное, почти скучающее выражение. Но в этом спокойствии было что-то такое, от чего у Ани перехватило дыхание.

— От неё отошёл, — сказал Волков. Голос тихий, ровный, без единой эмоции.

Павлов обернулся, и лицо его перекосило от страха. Он узнал Волкова. Все в городе знали это лицо, и те, кто имел дело с автобизнесом, знали его особенно хорошо.

— Волков... — Павлов отступил на шаг, поднимая руки. — Слушай, я не знал, что она твоя. Если бы знал, я бы...

— Она не моя, — перебил Волков. — Она от Тамары.

— Ну вот! — Павлов оживился, почуяв возможность выкрутиться. — Она же девочка Тамары, я заплатил за вечер, я...

— Ты её тронул.

В голосе Волкова впервые появилась нотка, от которой Аня вздрогнула. Не злость. Что-то пострашнее — холодное, безжалостное спокойствие.

Павлов побледнел. Он знал, что значит этот тон. В их кругу не было ни милиции, ни судов. Был только язык силы. И Волков говорил на нём бегло.

— Волков, я заплачу, сколько скажешь, — затараторил Павлов. — Двадцать штук, тридцать, сколько хочешь. Она же просто девка, я не знал, что ты на неё...

— Она сказала «нет». — Волков шагнул вперёд, и Павлов вжался в стену. — Ты её слышал?

— Я... она же...

— Ты слышал?

Павлов молчал. Волков кивнул, будто получил подтверждение тому, что и так знал.

— Времена сейчас такие, Павлов, — сказал Волков спокойно, почти задушевно. — Ментов нет. Законов нет. Есть только мы. И язык, который мы понимаем.

— Какой язык? — Павлов сглотнул.

— Силы. — Волков взял его за правую руку, разжал пальцы. — Ты её трогал этой рукой?

— Волков, не надо...

— Я спросил: этой?

Павлов не ответил. Волков кивнул, и в следующее мгновение Аня услышала сухой, противный хруст.

Павлов заорал. Его лицо стало белым, как бумага, он схватился за искалеченную кисть, из которой торчал под неестественным углом мизинец. На пальцах остальных уже вздувались синие опухоли.

— В больницу езжай, — сказал Волков, вытирая руки платком. — Скажешь, что сам упал. Если узнаю, что до ментов побежал — найду и доделаю.

— Понял... понял... — Павлов, согнувшись от боли, побежал к лифту, прижимая к груди искалеченную руку.

Двери закрылись, и стало тихо.

Аня стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла оторвать взгляда от Волкова. Он только что сломал человеку пальцы. Спокойно, без крика, без злобы. Как мастер, который выполняет работу.

— Страшно? — спросил он, даже не взглянув на неё.

— Да, — честно сказала Аня. Голос дрожал.

— Правильно. — Он достал сигарету, закурил. — Но запомни. В этом мире по-другому нельзя. Если бы я с ним заговорил по-хорошему, он бы не понял. Пришёл бы завтра с дружками, и ты бы уже никому не нужна была. А так — он запомнит. И другим расскажет. И тебя больше никто не тронет.

— Но вы сломали ему пальцы...

— Я сломал ему пальцы, — Волков кивнул, выпуская дым. — Потому что он посмел поднять руку на женщину, которая сказала «нет». В другой стране за это сажают. У нас — ломают пальцы. Времена такие. Либо ты волк, либо ты мясо.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

— Ты как думаешь, почему меня Волковым называют?

Аня молчала.

— Потому что я умею кусать. И те, кто со мной, под моей защитой. Те, кто против... — он не закончил, но Аня и так поняла.

— Зачем вы это сделали? — спросила она, когда к ней вернулся голос. — Я для вас никто.

Волков посмотрел на неё долго. Так смотрят на вещь, которая вдруг оказывается сложнее, чем казалось. Он не ответил.

Он развернулся и пошёл к залу. На полпути остановился, не оборачиваясь:

— Иди домой. Скажешь Тамаре, что я тебя отпустил. Она не тронет.

— У меня долг, — тихо сказала Аня. — Двадцать тысяч. Я не могу просто уйти.

Волков обернулся. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня.

— Двадцать тысяч, — повторил он. — Брат проиграл?

— Откуда вы знаете?

— Я всё знаю. — Он усмехнулся. — Иди спать. Завтра приходи в автосалон на Большой Печёрской. Скажешь, к Волкову.

— Зачем?

— Работать будешь. Не здесь. У меня. Долг твой я решу.

Аня хотела спросить «как», но он уже повернулся и уходил, бесшумно ступая по ковровой дорожке. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то переворачивается.

Он сломал человеку пальцы. За неё.

В другом мире это было бы преступлением. В её мире — это был единственный язык, который здесь понимали.

Она должна была бояться. Но почему-то не боялась.

Аня не спала всю ночь.

Она вернулась домой на такси — Волков сунул шофёру деньги, даже не глядя, и сказал адрес. Она не помнила, как зашла в квартиру, как сняла платье, которое теперь пахло чужим потом и страхом. Дима спал, мать тоже. Аня сидела на кухне, завернувшись в старое одеяло, и смотрела на свои руки.

На бедре уже проступили синяки — пять пальцев, оставленных Павловым. Аня трогала их, и от прикосновения не было больно, только тошнотно. Она сходила в ванную, долго стояла под душем, смывая с себя этот вечер. Вода была горячей, почти кипятком, но внутри всё равно было холодно.

Потом она сидела на кухне и думала.

О Волкове она знала теперь немного, но достаточно, чтобы испугаться. Он из «Черных». Он убивает. Он сломал человеку пальцы и даже не поморщился. И он сказал ей прийти.

«Завтра приходи в автосалон».

Это не было приглашением. Это был приказ. Но странное дело — она не чувствовала страха перед ним. Только перед тем миром, который он представлял. Миром, где пальцы ломают за непослушание, а девушки исчезают навсегда.

Она заснула под утро, на кухне, уронив голову на сложенные руки. Разбудил её Димка — он стоял в дверях, опираясь на косяк, с лицом, которое всё ещё было синим от синяков.

— Ты где была? — спросил он. Голос хриплый, больной.

— Работала.

— Вчера вечером приходили какие-то. Спрашивали тебя. Я не открыл.

Аня подняла голову. Сердце кольнуло.

— Кто?

— Не знаю. Двое. Сказали, что от Тамары. Я сказал, что тебя нет, они ушли.

Аня выдохнула. Проверяли. Наверное, хотели убедиться, что она вернулась. Или что не сбежала.

— Ты как? — спросила она, вставая, чтобы разогреть чайник. — Рёбра болят?

— Терпимо. — Дима сел напротив, глядя на неё своими больными глазами. — Ань, что случилось? Ты вчера была... Ты выглядела как...

— Как кто?

— Как чужая.

Она не ответила. Поставила чайник, достала кружки. Движения были механическими, как у заведённой куклы.

— Я сегодня уйду, — сказала она. — Если меня будут спрашивать, скажи, что не знаешь где.

— Куда ты?

— На работу. Нормальную работу.

Дима хотел спросить ещё, но она посмотрела на него так, что он замолчал. В её взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел. Твёрдость. Или отчаяние, которое выглядело как твёрдость.

Она оделась по-другому — не в то чёрное платье, а в свои вещи. Джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собрала в хвост. В зеркале на неё смотрела обычная девчонка из Автозавода, а не та рыжая кукла из ресторана. Аня почувствовала облегчение, когда смыла с лица остатки вчерашнего макияжа.

Адрес она запомнила. Большая Печёрская, дом 47. Автосалон.

***

Автосалон стоял в центре, на одной из главных улиц. Здание было новым, стеклянным, с огромной вывеской «Авто-Премьер». На парковке — десятки машин, от «Волг» до новых иномарок, которые Аня видела только в журналах. У входа стояли двое в чёрных куртках, с короткими стрижками, с руками, которые были сложены перед собой.

— Ты к кому? — спросил один, когда она подошла.

— К Волкову. Он сказал прийти.

Они переглянулись. Тот, что справа, достал рацию, что-то сказал в неё тихо. Через минуту дверь открылась, и вышла девушка в строгом костюме — секретарша, как поняла Аня.

— Вас ждут, — сказала она и жестом пригласила войти.

Внутри салон оказался огромным. Стеклянные стены, хромированные трубы, кожаные диваны. На подиумах стояли машины — новенькие иномарки, от которых пахло пластиком и кожей. Этот запах смешивался с запахом дорогого кофе.

Секретарша провела Аню через весь салон, мимо кабинетов с табличками, мимо людей в костюмах, которые косились на неё с любопытством. Они поднялись на второй этаж, и здесь, в конце коридора, была дверь без таблички.

— Заходите, — сказала секретарша и ушла.

Аня постучала. Изнутри раздалось короткое: «Да».

Кабинет оказался большим, но без лишней роскоши. Стол, кресло, несколько стульев. На столе — компьютер, телефон, папки. На стенах — карты и какие-то схемы. Никаких золотых рам, никакой пошлости.

Волков сидел за столом. Сегодня на нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук. Он выглядел как обычный бизнесмен, если не знать, кто он на самом деле. Когда Аня вошла, он даже не поднял головы — читал какие-то бумаги.

— Садись, — сказал он, кивнув на стул.

Аня села. Положила руки на колени, сцепила пальцы. Молчала.

Волков дочитал, сделал пометку в документе, только потом поднял голову. Взгляд у него был таким же, как вчера — спокойный, изучающий. Он окинул её с ног до головы, задержался на джинсах, на старом свитере.

— Выспалась?

— Нет.

— Ела?

— Не успела.

Он нажал кнопку селектора.

— Кофе и бутерброды в кабинет.

Отпустил кнопку, посмотрел на неё. Потом открыл ящик стола, достал конверт, протянул.

— Что это? — спросила Аня.

— Деньги. — Он положил конверт на стол. — Ты не можешь работать у меня в джинсах. Люди, которые сюда приходят, должны видеть, что здесь порядок и дисциплина. Купишь себе нормальный офисный костюм. Два. И обувь. На первое время хватит.

Аня взяла конверт. Открыла, заглянула. Там были доллары. Она не стала считать, но на глаз — больше тысячи.

— Это много, — сказала она.

— Это инвестиция. — Волков говорил спокойно, деловито. — Ты — лицо моего офиса. Секретарша должна выглядеть соответствующе. Не как девка с рынка.

Слова прозвучали жёстко, но Аня поняла. Он был прав. В её свитере и джинсах она выглядела чужой в этом стеклянном здании, среди людей в дорогих костюмах.

— Куда мне идти? — спросила она.

— В центре есть магазины. Скажешь Тане — секретарше, она покажет. — Он помолчал. — И запомни. Это не подарок. Это аванс. Вычтут из зарплаты.

— Я поняла.

— Хорошо. — Он снова открыл папку. — Теперь о работе. Ты умеешь печатать?

— Немного. В техникуме учили.

— С компьютером работать?

— Тоже немного.

— Научишься. — Он достал лист. — Твои обязанности: секретарь-референт. Принимать звонки, работать с документами, встречать гостей. Зарплата — пятьсот долларов в месяц. Плюс премии.

Аня перевела дыхание. Пятьсот долларов. Это больше, чем её мать получала за полгода на заводе.

— Но я должна двадцать тысяч, — сказала она. — Это три года.

— Долг я закрыл сегодня утром.

Аня замерла.

— Что?

— Я сказал, долг закрыт. Двадцать тысяч переведены Тамаре. Ты ничего не должна.

В кабинете стало тихо. Аня слышала, как стучит её сердце. Она не знала, что сказать. Двадцать тысяч долларов — сумма, которая казалась ей космической, неподъёмной, — он просто взял и заплатил.

— Зачем? — спросила она. Голос дрогнул. — Зачем вы это сделали?

Волков посмотрел на неё долго. В его глазах не было ни жалости, ни благородства. Только расчёт.

— Я не делаю ничего просто так, — сказал он. — Долг закрыт. Но теперь будешь должна мне.

— Сколько? — Аня сжала пальцы. — Я буду работать, я отдам...

— Не деньгами. — Он встал, подошёл к окну, встал спиной к ней. — Работай хорошо. Не подводи. Не воруй. Не болтай лишнего. Это всё, что я прошу.

— А если я не соглашусь?

Он обернулся. В глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

— Согласишься. Потому что вариантов у тебя нет. Или ты работаешь здесь, или возвращаешься к Тамаре. Она тебя обратно примет, но условия будут уже не те. Ты это понимаешь.

Аня понимала. Тамара не простила бы ей, что она ушла через Волкова. Она бы навесила проценты, штрафы, отправила бы к самым опасным клиентам. Она бы сделала так, чтобы Аня никогда не расплатилась.

— Я согласна, — сказала Аня.

Волков кивнул, будто не сомневался в ответе.

— Хорошо. Тогда запомни главное.

Он подошёл к столу, сел напротив неё, посмотрел в глаза. Вблизи его лицо казалось ещё более жёстким — шрам над бровью, который она не заметила вчера, глубокие морщины у рта.

— Ты теперь под моей защитой. Это значит, что никто — слышишь, никто — не имеет права тебя тронуть. Ни Павлов, ни Тамара, ни кто-либо ещё. Если кто-то попробует — ты сразу звонишь мне. Вот мой номер.

Он протянул ей визитку. Чёрная, с золотыми буквами: «Алексей Волков, Авто-Премьер». И телефон.

— Но есть и обратная сторона, — продолжил он. — Ты работаешь на меня. Ты видишь, что здесь происходит, слышишь разговоры. Всё, что ты увидишь и услышишь, остаётся здесь. Ни слова никому. Ни подругам, ни брату, ни матери. Поняла?

— Поняла.

— Если ты кому-то что-то расскажешь, я узнаю. И тогда моя защита перестанет действовать. Ясно?

— Ясно.

Он снова кивнул, и на его лице впервые за это утро появилось что-то, похожее на удовлетворение.

— Тогда иди. Сегодня можешь быть свободна. Займись костюмом. Завтра в девять — как штык.

Аня встала. Взяла конверт, спрятала в сумку. Визитку положила в карман. Уже у двери она обернулась.

— Алексей... я могу вас так называть?

— Да.

— Спасибо. Я не знаю, зачем вы это сделали. Но спасибо.

Волков смотрел на неё несколько секунд. Потом сказал:

— Не благодари. Работай.

Она вышла в коридор. Секретарша — Таня — уже ждала.

— Ну что? — спросила она с любопытством.

— Сказал, чтобы вы показали мне, где купить костюм.

Таня расплылась в улыбке.

— О, это я люблю. Пошли. Тут рядом есть магазин, там такие вещи... Волков своих девочек не обижает. Если он дал добро — значит, ты теперь при нём. Это многое значит.

— Я просто секретарша, — сказала Аня.

— Конечно, — Таня усмехнулась, но ничего не добавила.

Они вышли из салона, и Аня вдохнула осенний воздух. В руке она сжимала конверт с деньгами. Впервые за долгое время у неё были свои деньги, работа и человек, который сказал: «Ты под моей защитой».

Она не знала, во что это выльется. Но сейчас, идя по центру города мимо старых купеческих домов и новых стеклянных зданий, она чувствовала только одно.

Впервые за долгое время она была в безопасности.

И это чувство было сильнее страха.

На следующее утро Аня пришла в автосалон за час до открытия. Она хотела показать, что не боится работать, что она ответственная. На ней был новый костюм — тёмно-синий, строгий, с юбкой чуть ниже колена и жакетом, который сидел идеально. Вчера Таня водила её по магазинам, и они потратили почти весь конверт: два костюма, две блузки, туфли на небольшом каблуке. Аня смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из отражения на неё смотрела девушка из другого мира — собранная, деловая, чужая.

Охранник на входе уже был на месте — тот самый, что вчера спрашивал, к кому она идёт. Сегодня он кивнул ей без лишних вопросов.

— Девятый этаж, — сказал он. — Лифт в конце холла.

Аня поднялась наверх. Офис на девятом этаже оказался больше, чем она думала. Открытое пространство с перегородками, несколько кабинетов вдоль стен, в конце коридора — дверь без таблички. Кабинет Волкова.

— Вы новенькая? — раздался голос из-за соседней перегородки.

Аня обернулась. Из-за стола выглядывал парень лет двадцати пяти, в белой рубашке с закатанными рукавами. Русый, с быстрыми глазами и лёгкой улыбкой.

— Да, я Аня. Секретарь.

— О, секретарь, — он усмехнулся, встал и протянул руку. — Меня зовут Макс. Я здесь менеджер по продажам. А ты, значит, наша новая красота.

— Я не красота, я секретарь, — ответила Аня сухо.

Макс не обиделся.

— Секретарь — это лицо компании. Так что красота — это должностная обязанность. — Он показал ей её рабочее место — стол у окна, компьютер, телефон, органайзер. — Таня тебя всему научит, она скоро придёт. А я буду рядом, если что.

Он улыбнулся и ушёл к себе. Аня села за стол, огляделась. С её места был виден весь офис — менеджеры за компьютерами, стеллажи с папками, кулер с водой в углу. Всё чисто, аккуратно, дорого. Ничего общего с подвалом, где избивали Диму. Ничего общего с рестораном, где на неё набросился Павлов.

Таня пришла ровно в девять. Сегодня на ней был серый костюм, волосы уложены в пучок. Она выглядела старше своих лет — лет двадцати пяти, наверное.

— Доброе утро, — сказала она, вешая пальто. — О, костюм хороший. Я же говорила — тебе идёт.

— Спасибо. Я пришла пораньше, чтобы разобраться.

— Молодец. — Таня села за соседний стол, включила компьютер. — Сейчас я тебе всё покажу. Работа здесь не сложная, если голова на месте. Звонки, документы, встречи. Главное — ничему не удивляться.

— В каком смысле?

Таня посмотрела на неё с лёгкой усмешкой.

— Ты знаешь, где работаешь?

— В автосалоне.

— В автосалоне, — Таня кивнула. — Конечно. Мы продаём машины. А ещё мы решаем вопросы.

— Какие вопросы?

— Разные. — Таня говорила спокойно, будто объясняла устройство факса. — Здесь бывают люди, которые приходят не за машинами. Они приходят к Волкову. С ним разговаривают. Договариваются. Спорят. Иногда кричат. Твоя задача — не обращать на это внимания. Сиди, работай, делай вид, что ничего не слышишь.

— А если кто-то спросит?

— Ты ничего не знаешь. Ты просто секретарь. Ты печатаешь бумажки и отвечаешь на звонки. Всё, что происходит за дверью Волкова, тебя не касается.

Аня хотела спросить ещё, но Таня уже переключилась на инструктаж. Она показывала, как работать с программой, как распределять звонки, как заполнять документы. Всё было новым, но Аня быстро схватывала.

Первый звонок раздался через полчаса. Таня сняла трубку, профессиональным голосом сказала: «Авто-Премьер, доброе утро», выслушала, перевела на менеджера. Второй звонок взяла сама Аня.

— Авто-Премьер, слушаю, — сказала она, стараясь копировать Танину интонацию.

В трубке спросили про цену на «Мерседес» последней модели. Аня не знала, но нашла прайс в папке, ответила. Клиент сказал, что подумает. Аня положила трубку, выдохнула.

— Молодец, — сказала Таня. — Держишься молодцом.

---

Около одиннадцати утра в офис стали подтягиваться люди.

Первым приехал мужчина в кожаном пиджаке, с лицом, изрезанным морщинами, и руками, которые он держал перед собой, как боксёр перед боем. Он не поздоровался, не спросил никого, просто кивнул Тане и прошёл в кабинет Волкова.

— Кто это? — спросила Аня тихо.

— Косой, — ответила Таня, не поднимая головы. — Не смотри на него.

За Косым пришли ещё двое. Один — коротко стриженный, в спортивном костюме, с бычьей шеей и золотой цепью. Другой — худой, с острым лицом, в чёрной куртке. Они переговаривались на ходу, не скрываясь.

— ...пяток машин пригнали, номера перебиты, чисто прошли, — говорил бычеобразный. — Но таможня начала чесаться. Кто-то настучал.

— Кто? — спросил худой.

— Хрен его знает. Может, Павлов, может, кто из своих. Волчок разберётся.

— Волчок разберётся, — усмехнулся худой. — Он всех разберёт. Там вчера Павлову руку поломал, теперь тот бегает, на южных ссылается.

— Павлов — петух гнилой. Волчок его на место поставит.

Они вошли в кабинет, не постучав. Аня сидела, сжимая в руках ручку. Она услышала, как они называют Волкова — Волчок. По-пацански, по-свойски. И говорили о каких-то машинах с перебитыми номерами. Про таможню. Про «настучали».

Она перевела взгляд на Таню. Та сидела с каменным лицом, печатала что-то на компьютере.

— Таня, — тихо спросила Аня. — Они говорят о машинах с перебитыми номерами. Это что, угон?

Таня подняла глаза. В её взгляде было предостережение.

— Ты ничего не слышала, — сказала она. — Это не твоё дело.

— Но это же криминал...

— Аня, — Таня перегнулась через стол, понизила голос. — Ты работаешь на Волкова. Он закрыл твой долг, дал тебе работу, защиту. Это не благотворительность. Это бизнес. И бизнес у него такой. Если тебе это не нравится — дверь вон. Но тогда ты опять будешь должна Тамаре. Выбирай.

Аня замолчала. Она смотрела на дверь кабинета, за которой сейчас решали судьбы угнанных машин, обсуждали, кто настучал, кому и сколько. А она сидела в трёх метрах от этого и называлась секретарём.

— Поняла, — сказала она.

— Умница, — Таня снова уткнулась в компьютер. — И запомни: здесь всё, что ты видишь и слышишь, — тайна. Даже если менты придут. А они приходят иногда. Ты ничего не знаешь. Ты просто секретарь.

---

Через час дверь кабинета открылась. Косой вышел первым, за ним — бычеобразный и худой. Они не смотрели на Аню, переговаривались на ходу.

— Сказал, что машины пока придержать, — говорил Косой. — Таможню пробить, кто стучал. Если найдут — порешают.

— А Павлов? — спросил худой.

— Павлов — это отдельная тема. Волчок сказал — пока не трогать. Пусть бегает. Если подойдёт к девке — тогда по полной.

— А девка где?

— Да вот же, — Косой кивнул в сторону Ани, не оборачиваясь. — Рыжая. Волчок говорит, она теперь под ним.

Худой скользнул по ней взглядом — быстрым, оценивающим.

— Ничего такая, — сказал он. — Но баба — это лишнее. Ослабить может.

— Это не наше дело, — отрезал Косой. — Волчок сказал — значит, так надо.

Они ушли. Лифт закрылся, и в офисе снова стало тихо.

Аня сидела, не двигаясь. «Если подойдёт к девке — тогда по полной». Она поняла, что это о ней. О Павлове. О том, что случилось в ресторане. Волков не просто защитил её тогда — он поставил её под свою крышу. И теперь она часть этой игры.

---

Волков вышел из кабинета только через час. Он выглядел так же, как всегда — спокойный, невозмутимый. Подошёл к её столу.

— Аня, зайди.

Она встала, прошла за ним. В кабинете пахло сигаретами и кофе. На столе лежали какие-то бумаги, фотографии машин с номерами, список фамилий.

— Садись, — он кивнул на стул. Сам сел в кресло, закинул ногу на ногу. — Слышала разговоры?

— Да, — Аня решила не врать.

— И что думаешь?

— Думаю, что вы не только машины продаёте.

Волков усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки — скорее одобрение.

— Умная. Это хорошо. — Он взял со стола фотографию, повертел в руках. — Тот человек, Павлов, он держит авторазборки. Через него идут машины из Европы — не всегда с чистыми документами. Мы с ним пересекались по бизнесу. А теперь он обиделся.

— Из-за меня?

— Из-за себя. — Волков бросил фото на стол. — Он не умеет проигрывать. Думает, что может наехать, показать, что он крутой. Но он не крутой. Он мусор.

— И что вы будете делать?

— Ничего. Он сам себя уроет. — Волков посмотрел на неё. — Ты не боишься?

— Боюсь, — честно сказала Аня. — Но я больше боюсь возвращаться к Тамаре.

Волков кивнул.

— Это правильно. — Он помолчал. — Запомни главное. Ты теперь подо мной. Это значит, что если кто-то попробует тебя тронуть — он трогает меня. А меня никто не трогает. Потому что те, кто пробовал, уже не здесь.

Аня сглотнула. Она поняла, что он имеет в виду.

— А если мне что-то угрожает?

— Звони. Сразу. — Он достал из кармана мобильный телефон — дорогую игрушку, которую Аня видела только в руках очень богатых людей. — Вот мой номер. Держи всегда при себе.

Он протянул ей визитку. Чёрная, золотые буквы: «Алексей Волков».

— Я не обманываю своих, — сказал он. — Если ты со мной — я отвечаю за тебя. Но если ты предашь — я сотру тебя в порошок. Это не угроза. Это правило.

— Я поняла.

— Тогда работай. — Он снова взял бумаги, давая понять, что разговор окончен.

Аня вышла из кабинета. Руки дрожали, но не от страха. Теперь она знала правду. Волков — не просто бизнесмен. Он криминальный авторитет. Через его руки проходят угнанные машины, перебитые номера, взятки на таможне. Люди, которые к нему приходят, носят клички и говорят на жаргоне. Они называют его Волчок — и боятся.

Но он дал ей защиту. Он дал ей работу. Он дал ей шанс.

Она посмотрела на дверь его кабинета. За этой дверью решались судьбы. И она, девчонка из Автозавода, теперь была частью этого мира.

«Если ты со мной — я отвечаю за тебя».

Она не знала, сколько это продлится. Но сейчас, впервые за много дней, она знала одно — у неё есть крыша над головой, работа и человек, который сказал, что она под его защитой.

Этого было достаточно. Пока что.

Через три дня после того, как Аня начала работать в автосалоне, Волков сказал ей:

— Завтра поедешь со мной.

Она сидела за своим столом, разбирала входящие документы. Подняла голову.

— Куда?

— Тамару проведать. — Он сказал это буднично, как о визите к партнёру по бизнесу. — Долг твой закрыть окончательно.

— Но вы сказали, что уже перевели деньги.

— Перевёл. Но Тамара — не простая баба. Она жена Хмурого. А Хмурый — человек, с которым я сижу за одним столом. Здесь нужен личный разговор. Чтобы не было потом обид.

Аня замерла. Хмурый. Это имя она слышала в своём районе — его произносили шёпотом, с уважением и страхом. Старый авторитет, который держал половину города. Говорили, он ещё при социализме начинал, прошёл и тюрьмы, и войны. И Тамара — его жена. Теперь становилось понятно, почему она так уверенно себя чувствовала.

— Хмурый знает? — спросила Аня.

— Знает. И согласен. — Волков посмотрел на неё. — Если бы он был против, я бы не стал связываться. Хмурый — человек серьёзный. С ним не шутят.

Он сказал это спокойно, но Аня поняла: Волков уважает Хмурого. А значит, и Тамару. И сейчас он идёт на эту встречу не как победитель, а как равный, который закрывает вопрос.

— Во сколько? — спросила она.

— В восемь вечера. Заберу тебя.

Он ушёл в кабинет. Аня осталась сидеть, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она снова увидит Тамару. Но теперь — не как должница, а как человек, за которого заплатил Волков. Это меняло всё.

***

Вечером Аня долго стояла перед зеркалом. Она не знала, как одеться. Нельзя выглядеть бедно — Тамара подумает, что Волков её не обеспечивает. Нельзя выглядеть слишком дорого — Тамара подумает, что Аня уже набивает цену. Она выбрала тёмно-синий костюм — строгий, но не кричащий. Волосы распустила — рыжие пряди тяжело легли на плечи.

Чёрный джип подъехал ровно в восемь. Волков был за рулём. Без водителя, без охраны. На заднем сиденье стояла спортивная сумка — новая, чёрная, но уже помятая. Аня сразу её заметила.

— Это деньги? — спросила она, садясь.

— Да. Двадцать штук. — Он вырулил со двора. — Тамара любит наличку. Не доверяет безналу, не доверяет банкам. Только зелёные.

— А Хмурый?

— Хмурый доверяет Тамаре. — Волков усмехнулся. — И правильно делает. Она баба умная, жёсткая. Деньги считает хорошо. Поэтому Хмурый и поставил её на этот бизнес. Модельное агентство — это прикрытие. Основное — сопровождение, девочки для партнёров, для нужных людей. Чисто, красиво, без шума.

Аня смотрела на сумку. Двадцать тысяч долларов. Сумма, которая перевернула её жизнь, лежала сейчас на заднем сиденье. Но сейчас она думала не о деньгах. Она думала о Волкове. Он ехал без охраны, вёз такие деньги, и в его голосе не было ни тени волнения.

— Вы не боитесь? — спросила она.

— Чего?

— Ну... что кто-то нападёт. Что Тамара устроит что-то.

Волков посмотрел на неё. В темноте салона его глаза казались чёрными, но в них мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

— Боятся все. Только дураки не боятся. Но я знаю, что если кто-то нападёт — я справлюсь. А если Тамара устроит что-то — Хмурый с ней разберётся. Потому что Хмурый знает: я слово держу. И он со мной дружит. А с друзьями Хмурого никто не ссорится.

Он говорил это так, будто объяснял правила игры. Простые, жестокие, но понятные. Аня смотрела на его профиль — резкий, с чёткими линиями. В нём было что-то, что заставляло её чувствовать себя в безопасности, хотя она знала — он опасен. Может быть, даже опаснее Хмурого. Но рядом с ним она не боялась.

***

Они подъехали к офису Тамары не с парадного входа, а во двор — закрытый железными воротами. У ворот стояли двое — коротко стриженные, в чёрных куртках, с руками, сложенными перед собой. Они узнали джип, открыли ворота без вопросов.

— Жди здесь, — сказал Волков, беря сумку.

— Я не пойду?

— Не надо. Тамара захочет посмотреть на тебя — позовёт.

Он вышел из машины. Аня смотрела, как он идёт через двор — широкий шаг, прямая спина, сумка в руке. Охранники посторонились, пропуская его. Дверь открылась, и он скрылся внутри.

Аня осталась одна. Тишина давила. Она сидела, сжимая в руках ремень безопасности, и считала минуты.

Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Полчаса.

Она уже начала нервничать, когда дверь открылась. Волков вышел первым, за ним — Тамара. Но сейчас она была не одна. Рядом с ней стоял мужчина — невысокий, плотный, с тяжёлым взглядом и лицом, которое не выражало ничего. На нём был простой тёмный пиджак, седые волосы зачёсаны назад. Он не носил золота, не сверкал перстнями. Но в нём была сила — такая, что Аня поняла сразу: это Хмурый.

Волков обернулся к нему, сказал что-то. Хмурый кивнул, и его взгляд упал на машину. На Аню.

Она почувствовала этот взгляд даже через стекло. В нём не было угрозы, но было что-то тяжёлое, изучающее. Он смотрел на неё так, будто оценивал — стоит ли она тех денег, которые за неё заплатили, стоит ли того внимания, которое ей оказывает Волков.

— Выходи, — сказал Волков, открывая дверь.

Аня вышла. Ноги дрожали, но она держалась прямо. Подошла к ним, остановилась в двух шагах.

— Это она? — спросил Хмурый. Голос низкий, спокойный.

— Она, — ответил Волков.

Хмурый смотрел на Аню долго. Она не отводила взгляд — хотя внутри всё тряслось, она смотрела ему в глаза. Как тогда, на балконе, когда смотрела на Волкова.

— Смелая, — сказал Хмурый. — Это хорошо. — Он перевёл взгляд на Волкова. — Ты уверен?

— Уверен.

Хмурый кивнул, будто услышал всё, что хотел.

— Тогда вопрос закрыт. — Он повернулся к Тамаре. — Деньги получила?

— Получила, — голос Тамары был ровным, но Аня заметила, как дёрнулся её палец, перебирающий бусы.

— Всё. — Хмурый посмотрел на Аню. — Работай, девочка. Волков за тебя поручился. Не подведи.

Он развернулся и ушёл в здание, не сказав больше ни слова. Тамара задержалась на секунду. Её глаза скользнули по лицу Ани, по её костюму, по волосам.

— Смотри, Волчок, — сказала она, — я тебе девочку отдала в хорошем состоянии. Вернёшь — в таком же.

— Верну, — ответил Волков. — Если верну.

Тамара усмехнулась, посмотрела на Аню с чем-то, похожим на женскую зависть, и скрылась за дверью.

Они остались одни во дворе.

— Поехали, — сказал Волков, открывая дверь.

***

Он не повёз её домой. Вместо этого они поехали на набережную. Остановились у небольшого кафе, где не было ни пафосной охраны, ни дорогих машин. Обычное место, с деревянными столиками и видом на реку.

— Ты голодна? — спросил Волков.

— Немного.

Он заказал ужин — горячее, салат, чай. Аня сидела напротив, рассматривая его. При свете кафе он выглядел иначе, чем в офисе или в машине. Здесь, среди обычных людей, он казался почти нормальным — если не знать, кто он на самом деле.

— Ты хорошо держалась, — сказал он, когда принесли еду. — Хмурый оценил.

— Я боялась.

— Это видно было. Но ты не отвела взгляд. Это главное. — Он налил себе чай. — Хмурый не любит, когда отводят глаза. Это значит — боятся. А те, кто боятся, могут предать.

— А если не отводят?

— Значит, либо дураки, либо смелые. Ты не дура.

Аня опустила глаза. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то — не благодарность, не страх, а что-то другое. Тёплое, опасное.

— Алексей, — сказала она, впервые называя его по имени, — я хочу отдать вам деньги.

Он поднял бровь.

— Какие деньги?

— Те, что вы мне дали на костюм. И те, что вы заплатили Тамаре. Я буду работать, я отдам всё до копейки. Я не хочу быть должницей.

Волков смотрел на неё долго. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, насмешка.

— Ты хочешь отдать мне двадцать тысяч долларов?

— Да. Сколько потребуется времени, столько и буду работать. Но я отдам.

Он отставил чашку, откинулся на спинку стула. В полумраке кафе его лицо казалось вырезанным из камня, но в уголках губ появилась тень улыбки.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. Ты работаешь у меня. Получаешь зарплату. Из зарплаты я вычитаю часть за костюм. А двадцать тысяч...

Он замолчал. Аня ждала.

— Двадцать тысяч ты отдашь мне не деньгами.

— А чем?

— Работой. Верностью. Тем, что я буду знать: ты не предашь. — Он наклонился вперёд, и его голос стал тише, но жёстче. — Я не благотворительный фонд, Аня. Я бандит. Я зарабатываю деньги так, как умею. И я плачу за то, что мне нужно. Ты мне нужна. Не как девочка по вызову, не как игрушка. Как человек, которому я могу доверять. А доверие — это дороже любых денег.

— Я не подведу, — сказала она, и голос дрогнул.

— Знаю. Поэтому и заплатил.

Он снова взял чашку, отпил чай. Аня смотрела на его руки — сильные, с длинными пальцами. Руки, которые ломали пальцы Павлову. Руки, которые держали спортивную сумку с двадцатью тысячами долларов. Руки, которые сейчас спокойно держали фарфоровую чашку.

— Вы поэтому поехали без охраны? — спросила она. — Чтобы показать Хмурому, что не боитесь?

— Я поехал без охраны, потому что охрана не нужна, — ответил он. — Хмурый — человек слова. Если он сказал, что вопрос закрыт, значит, вопрос закрыт. И потом...

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Ани перехватило дыхание.

— Я хотел, чтобы ты увидела: я не прячусь. Я не боюсь их, и они не боятся меня. Мы равные. И ты теперь с нами.

— С бандитами? — спросила она тихо.

— С теми, кто выживает в это время. — Он поставил чашку. — Сейчас девяносто седьмой год, Аня. Кругом разруха, нищета, менты продажные, закона нет. Выживают те, кто умеет держать удар. Я умею. Хмурый умеет. И ты научишься.

Он расплатился, оставил на столе деньги. Они вышли на улицу, и холодный ветер с реки ударил в лицо. Волков открыл перед ней дверь джипа, и Аня села, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Она должна была бояться. Он бандит. Он из «Черных». Он ломает пальцы и платит за людей, как за товар. Но когда он смотрел на неё, она чувствовала себя не товаром. Она чувствовала себя тем, ради кого готовы рисковать. Тем, кого защищают.

И это чувство было сильнее страха.

***

Джип остановился у её дома. Аня не выходила. Она сидела, сжимая в руках ремень безопасности, и смотрела на свои колени.

— Алексей, — сказала она.

— Да?

— Я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Вы сказали, что я вам нужна. Для работы. Но вы могли нанять любого секретаря. Зачем вы... зачем вы сделали всё это?

Волков молчал. В темноте салона его лицо было в тени, и она не видела его глаз.

— Ты видела, что происходит в этом городе, — сказал он наконец. — Твой брат проиграл чужие деньги, и его избили. Ты пошла к Тамаре, и тебя чуть не изнасиловали. Ты одна, Аня. У тебя нет ни денег, ни связей, ни защиты. Ты можешь сломаться. Многие ломаются.

— Но вы...

— Я не люблю, когда ломают тех, кто не заслужил. — Он повернулся к ней, и в свете уличного фонаря она увидела его лицо — жёсткое, но не злое. — И ещё. Ты смотрела на меня. В ресторане, когда все отводили глаза. Ты смотрела. И не испугалась. Или испугалась, но не показала. Таких мало.

— Поэтому вы решили...

— Я решил, что ты стоишь того, чтобы дать тебе шанс. — Он помолчал. — Но запомни: я не герой. Я бандит. Я делаю то, что должен делать, чтобы выжить и чтобы мои люди выжили. Если ты когда-нибудь предашь — я не прощу. Это не угроза. Это правда.

— Я не предам, — сказала Аня.

— Знаю. — Он кивнул на дверь. — Иди. Завтра в девять.

Аня вышла из машины. Джип уехал, и она осталась одна у подъезда, где пахло кошками и кислой капустой.

Она поднялась на пятый этаж, открыла дверь ключом. В квартире было темно. Мать спала на диване, Дима — в её комнате. Аня прошла на кухню, села у окна.

На столе лежала визитка Волкова. Чёрная, золотые буквы. Она взяла её в руки, провела пальцем по тиснению.

Он бандит. Он из «Черных». Он убивает, если надо. Но он защитил её. Он сказал: «Ты стоишь того, чтобы дать тебе шанс».

И сейчас, сидя в темноте, Аня поняла одну вещь, от которой у неё перехватило дыхание.

Она хотела быть достойной этого шанса. Не из страха. Не из благодарности. А потому, что впервые в жизни она встретила человека, рядом с которым чувствовала себя не одинокой.

Даже если этот человек — волк.

Аня не спала всю ночь.

Утром она встала раньше обычного. Оделась в тот же тёмно-синий костюм — он казался ей броней. Волосы собрала в строгий пучок. Перед выходом задержалась у двери, глядя на своё отражение в мутном зеркале.

В офисе она появилась за час до открытия. Хотела поработать, разобрать документы, отвлечься. Но мысли не шли. Она сидела за столом, сжимая в руках конверт с остатком денег — теми, что Волков дал на костюм. Она не потратила всё. Осталось почти триста долларов. Она хотела вернуть их сегодня же.

Дверь кабинета Волкова была закрыта. Свет не горел — его ещё не было. Аня положила конверт на край стола и занялась бумагами.

Первым в офис пришёл Макс — менеджер по продажам. Он появился ровно в половине девятого, с термосом кофе и свежей газетой.

— Ты рано, — сказал он, заметив её.

— Хотела разобраться с документами.

— Волков оценит. Он любит, когда люди приходят вовремя.

Макс сел за свой стол, отхлебнул кофе. Аня с ним быстро нашла общий язык — он был простым, открытым. Не таким, как Волков. С ним можно было говорить о погоде, о работе, о том, какой клиент приехал на какой машине. Он не пугал.

Волков приехал в десятом часу. Аня услышала его шаги в коридоре — уверенные, размеренные. Дверь открылась, и он появился на пороге. Сегодня на нём был чёрный костюм, белая рубашка, без галстука. Он выглядел так же, как всегда, — спокойный, собранный, опасный.

— Доброе утро, — сказал он, проходя мимо её стола.

— Доброе утро.

Он остановился, заметил конверт.

— Это что?

— Остатки. Вы дали мне тысячу двести на костюм. Я потратила девятьсот. Вот, триста.

Волков взял конверт, посмотрел на него, потом на неё.

— Ты хочешь вернуть мне деньги?

— Да. Я не хочу быть должна. Вы и так заплатили Тамаре двадцать тысяч. Я не могу...

— Аня. — Он положил конверт обратно на стол. — Я сказал вчера: ты отдашь мне долг не деньгами.

— Я помню. Но это другое. Это ваши деньги, которые вы дали на костюм.

Он смотрел на неё долго. Потом усмехнулся — не холодно, как обычно, а почти тепло.

— Упрямая. Оставь себе. Купи что-нибудь брату. Или матери. Или себе. Ты заслужила.

— Но я...

— Я сказал: оставь. — В голосе появилась сталь. — Это не обсуждается.

Он развернулся и ушёл в кабинет. Аня убрала конверт в сумку.

***

День тянулся медленно. Аня отвечала на звонки, работала с документами. Макс иногда подходил, подсказывал, шутил. Таня учила её работать с компьютерной программой.

Около двух часов в офис пришли двое. Аня подняла голову и сразу узнала их — те самые, что были вчера у Тамары. Коротко стриженные, в чёрных куртках, с быстрыми взглядами.

— Волчок здесь? — спросил один.

— Да, он в кабинете.

Они прошли без стука. Аня слышала приглушённые голоса, но слов не разбирала.

— Не обращай внимания, — сказал Макс, подходя к её столу. — Это Косой и Борода. Свои.

— Борода?

— Клички. У них почти у всех клички. Волкова называют Волчок. Это уважительно. — Макс понизил голос. — Он из «Черных». Хмурый — их старший, а Волков — правая рука. Но все знают: Хмурый стареет, а Волков поднимается. Когда-нибудь он будет главным.

— Ты не боишься здесь работать?

— Платят хорошо. И если ты свой — тебя не тронут. А Волков своих не бросает.

Голоса в кабинете стихли. Дверь открылась, Косой с Бородой вышли. На этот раз Косой посмотрел на Аню — внимательно, оценивающе.

— Рыжая, — сказал он. — Волчок говорил про тебя.

— Что говорил?

— Что ты смелая. И не предашь. — Он кивнул. — Это хорошо. У нас не любят предателей.

Они ушли. Аня выдохнула, только сейчас заметив, что задержала дыхание.

Через минуту дверь кабинета снова открылась. Волков вышел, подошёл к её столу.

— Аня, зайди.

Она встала, прошла за ним. В кабинете пахло сигаретами и кофе. На столе стоял небольшой телевизор — дорогой, импортный. Он был включён, звук приглушён. По экрану шла какая-то музыкальная передача.

— Садись, — Волков кивнул на стул. Сам сел в кресло, взял пульт, сделал звук громче.

Из телевизора полилась знакомая мелодия. «Ласковый май». Юра Шатунов пел «Белые розы» — песню, которую крутили по всем радиостанциям, которую знала каждая девчонка в её школе. Аня помнила, как собирала вырезки из газет, как слушала кассету у подруги, как мечтала попасть на концерт. Билеты стоили бешеных денег, и она так и не попала.

Она не заметила, как начала улыбаться. Как глаза загорелись. Как пальцы на коленях задвигались в такт.

Волков смотрел на неё. Внимательно, изучающе.

— Нравится? — спросил он.

Аня вздрогнула, будто её застали за чем-то постыдным.

— Извините, я не хотела...

— Я спросил: нравится?

Она помолчала.

— Да. Я слушала их в школе.

— Тоже хотела петь?

Она удивилась вопросу.

— Хотела. Даже в музыкалку пыталась поступить, но не прошла. Сказали — голос есть, но учиться надо, а денег на учителя не было.

Сказала и сразу пожалела. Зачем она это говорит? Он бандит, ему неинтересны её детские мечты.

Но Волков не отвёл взгляда.

— Спой что-нибудь, — сказал он.

— Что?

— Что хочешь. Прямо сейчас.

— Здесь?

— Здесь.

Аня замялась. Но в его голосе не было насмешки. Он смотрел спокойно, ждал.

Она закрыла глаза и запела тихо. Ту самую песню — «Белые розы». Голос сначала дрожал, но потом она ушла в музыку, забыла, где находится, забыла про офис, про всё.

Когда закончила, открыла глаза. Волков сидел неподвижно, смотрел на неё.

— Хорошо, — сказал он. — Ещё не голос, но что-то есть.

Он взял телефон — мобильный, дорогую игрушку, которую Аня видела только в руках очень богатых людей. Набрал номер.

— Косой? Волчок говорит. Ты знаком с теми, кто крутит «Ласковый май»? Ну, с их продюсерами. — Он слушал, барабаня пальцами по столу. — Есть одна девка. Рыжая. Голос хороший. Надо, чтобы прослушали. Если нормально — пусть песню напишут. Для неё.

Аня замерла. Сердце пропустило удар.

Волков слушал собеседника, кивал.

— Сделай. Пусть позвонят, договорятся. Я оплачу. — Он помолчал. — Скажи им: если откажут — я найду других. Всё.

Он положил трубку, посмотрел на неё.

— Всё. Через неделю приедут люди. Послушают тебя.

— Я... — она не могла подобрать слов. — Зачем?

— Ты сказала — хотела петь. — Он пожал плечами, как будто речь шла о новой папке для бумаг. — Теперь споёшь.

— Но я же не умею...

— Научишься. — Он сел в кресло. — У тебя голос есть. Я слышал, как ты поёшь, когда думаешь, что никто не слышит.

Аня покраснела. Она и правда иногда напевала за работой, когда оставалась одна. Не думала, что он слышит.

— Вы всегда слушаете?

— Моя работа — слушать и замечать. — Он взял чашку, отпил кофе. — Это будет не просто песня. Её покажут по телевизору. Ты станешь известной.

— Но зачем вам это?

— Не мне. Тебе. — Он поставил чашку. — Ты работаешь хорошо. Не жалуешься. Не просишь. Я хочу, чтобы ты знала: твоя жизнь не закончилась в том подвале. Она только началась.

Аня смотрела на него, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала она.

— Ничего не говори. Работай. И пой. — Он кивнул на дверь. — Иди.

Она встала, уже у двери обернулась.

— Алексей.

— Да?

— Спасибо. Я... я спою. Я не подведу.

Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение, может быть, что-то ещё.

— Знаю, — сказал он.

Аня вышла в коридор. В офисе было тихо — Макс куда-то ушёл, Таня разговаривала по телефону. Она села за свой стол, посмотрела на конверт с деньгами, который так и лежал в её сумке.

Он не взял их. Он не хотел, чтобы она была должна ему деньгами. Он хотел, чтобы она была должна ему доверием. А теперь — ещё и песней.

В этом обещании было что-то, от чего у неё замирало сердце.

Она снова достала визитку и снова убрала ее в карман костюма — туда, где она всегда была под рукой. И продолжила работать.

Потому что она теперь его человек.