Его жерства

Изабелла

Пыль с привкусом железа забивалась в горло, оседала на пересохших губах и въедалась в ссадины на запястьях, которые в кровь растерли кандалы. Солнце Райкара не грело — оно карало. Лучи били прямо в темя. Перед глазами стояло марево. От запаха немытых тел и дешевого пойла подкатывала тошнота.

Я стояла на невысоком помосте среди десятка других женщин. Ситцевое платье превратилось в лохмотья и сползло с плеч. Я чувствовала на себе сотни сальных, оценивающих взглядов. Воины Райкара не смотрели на нас как на людей. Мы были трофеями. Скотом, который можно забить или использовать, пока не износится.

— Эй, кобылка, ну-ка подними морду! — рявкнул надсмотрщик, щелкнув плетью прямо у моих ног.

Я не шелохнулась. Взгляд замер на горизонте – там, где над руинами еще клубился дым. Там был мой дом.

В тот день, когда райкарцы пришли в селение, когда они растерзали наших мужчин и пленили женщин, я дала себе клятву: они могут забрать мое тело, могут лишить меня свободы, но душу они не получат. Ни один из них.

— Я кому сказал!

Наемник, от которого разило кислым вином, шагнул ближе. Его широкая, мозолистая ладонь вцепилась в мои волосы и грубо дернула голову назад.

— Смотри на покупателей, потаскушка. Может, кто и сжалится. Купит тебя для кухни, а не для казарм.

Боль обожгла затылок, слезы невольно выступили на глазах, но я лишь сильнее стиснула зубы. Я встретилась глазами с мучителем — мой взгляд был холодным, полным такой концентрированной ненависти, что грязная ухмылка сползла с его лица.

— Ишь ты… породистая, — прохрипел он, замахиваясь для удара. — Мы эту дурь быстро выбьем.

Я зажмурилась, ожидая удара. Но его не последовало. Вместо этого на площади воцарилась редкая, пугающая тишина – словно кто-то накрыл этот шумный, вонючий рынок погребальным саваном. Гул голосов, звон оружия, ржание лошадей — всё исчезло. Остался только свист ветра и шелест песка.

Я открыла глаза. Наемник всё еще стоял рядом, но рука, державшая меня за волосы, безвольно опала. Он попятился, едва не споткнувшись о край помоста. Толпа воинов расступилась, склонив бритые головы. И тогда я увидела его.

Он шел по центральной аллее, и сам воздух расступался перед ним. Высокий, пугающе широкоплечий, он был укутан в черные ткани. А на могучей груди, скрепленные серебряной цепью, покоились символы Кровавого Пантеона.

Неужели жрец? Здесь?

Я сомкнула веки и, едва шевеля губами, взмолилась: «Великая мать! Молю! Только не меня…»

Через мгновение я почувствовала, как на лицо падает чья то тень. Густой аромат ладана вытеснил запах нечистот.

— Глаза, — пророкотал он.

Не в силах сопротивляться приказу, я подняла веки. Жрец Кровавого Пантеона остановился прямо перед помостом. Резкие скулы, прямой хищный нос и глаза… цвета застывшего свинца. В них не было ни презрения, ни гнева. Только холодная, бесконечная власть.

Он вглядывался в меня, скользил по спутанным волосам и оголенным плечам. Хотелось вжать голову в плечи, скрестить руки на груди, хоть как то прикрыться. Я дернулась и тут же зашипела от боли – раскаленные солнцем кандалы резанули по израненной коже.

Человек в черном усмехнулся и подошёл вплотную. По одному взгляду ясно: он пришел за мной.

— По воле Бога Права, — произнес жрец. Его рука, затянутая в черную кожу, коснулась моего подбородка. — Эта женщина не для рабов. Она для небес.

Я вывернулась из хватки. Он хитро сощурился и, не спрашивая разрешения, положил руку мне на грудь, чуть выше сердца. Не успела я опомниться, как из-под его ладони вырвалось алое, жадное пламя.

Грудь пронзила острая боль. Я закричала, но жрец не отнял руки — продолжал жечь мое сердце, безжалостно и беспощадно. Он прекратил, только когда я, обессиленная, упала на колени. Боль постепенно стихала, превращаясь в монотонную магическую пульсацию.

Что он сделал со мной? Что натворил?

— Теперь она помечена моим Богом, — прогремел жрец, окидывая взглядом взбудораженную толпу. — И моей волей.

Карон

Долг — это цепь, которая никогда не ослабевает.

Я чувствовал, как под кожей пульсирует зов Пантеона. Мои боги были голодны. Уже третий месяц я рыскал по окраинам Райкара, просеивая через сито тысячи душ, но находил лишь бесполезный мусор. Никто из них не выдержит божественного присутствия.

Этот рынок был последним местом, где я надеялся найти «сосуд». Воздух здесь пропитался гнилью и низменными желаниями. Я шел сквозь толпу, не глядя на тех, кто падал ниц. Боги даровали им время, а они тратят его на вино и шлюх. Пропащие люди. Пропащее место.

Я уже собирался уходить, когда случилось оно.

Резкий, болезненный толчок в груди, прямо там, где под кожей скрывалось клеймо жреца. Резонанс был такой силы, что я на секунду сбился с шага. Моя магия, моя связь с Богом Права ожила, указывая направление.

Повинуясь зову, я повернул голову и увидел её. Девушка стояла на помосте и трепыхалась в руках наемника. Грязная, в лохмотьях, со спутанными волосами… но её душа сияла таким неистовым, чистым светом, что я сощурился.

Это была не просто чистота. Это была воля, которую не смогло сломить ни горе, ни унижение.
Я подошел ближе, чувствуя, как внутри просыпается охотник.

Наемник, посмевший коснуться её волос, выглядел как жалкое насекомое.

Руки прочь, смертный! Эта находка предназначена мне...

Она чувствовала мою силу, трепетала от страха, но держалась. Девочка даже нашла в себе силы на молитву. Наивное, чистое дитя.

Твоих богов здесь нет.

Я легко взошел на помост. Торговцы расступились, склоняя головы. Кто-то вытянул руки в надежде на благословение, но мне было не до того. Все мое естество стремилось к ней — белокурая, бледнокожая, не созданная для палящего солнца.

— Глаза, — потребовал я.

Девушка вздрогнула и разлепила веки. Под ними пряталась небесная синева — такая чистая, что перехватило дыхание.

— По воле Бога Права, — произнес я, касаясь израненного подбородка. — Эта женщина не для рабов. Она для небес.

Она дернула головой, вырываясь из хватки. Бедная птичка! Скоро ты поймешь, что от меня не убежать.

Я закрыл глаза, призывая силу Бога Права, и коснулся её груди. Из-под пальцев вырвалось пламя. Девушка вскрикнула — этот крик отозвался во мне странным, почти болезненным удовольствием.

Когда она упала на колени, под тонкой ключицей уже проступил знак — три переплетающиеся линии вгрызались в плоть золотым свечением. Клеймо обреченной.

— Теперь она помечена моим Богом, — объявил я собравшимся. — И моей волей.

Толпа загудела. Я бросил к ногам торговца кошель с монетами и приказал:

— Всех, кого взяли в ее селении, отвезти в Аль Инрад.

Торговцы озабоченно переглянулись, но возразить не посмели. Пусть этот жест станет подарком для новой Калле.

Пока мою находку вели к повозке, я чувствовал, как по телу разливается давно забытый голод. Сильная душа. Просто так не сдастся. Но чем труднее охота, тем слаще кровь…