Его копия

Знакомим вас с героями жаркой и чувственной истории. Встречайте!

Даниил Сафонов, 23 года

Если музыка, то поп-рок

Если алкоголь, то пиво

Если хобби, то игра на гитаре и путешествия на мотоцикле

Если очень хочется, то можно

Если любовь, то в омут с головой

Катя Трубецкая, 32 года

Если музыка, то “Мачете”, “Дельфин”

Если алкоголь, то кофе с коньяком

Если хобби, то игра на рояле

Если очень хочется, то подумай о последствиях

Если любовь, то одна на всю жизнь

Мы въезжаем в город ближе к полуночи. Дворники сметают с лобового стекла дождевые капли. На заднем сиденье спит Машка, моя девятилетняя дочка.

Я не была здесь четырнадцать лет — с тех пор как познакомилась с моей первой и единственной любовью — мужчиной, о котором до сих пор вспоминаю каждый день. И которого больше никогда не увижу.

— Эй, просыпайся, соня! — бужу я Машку, хотя могла еще дать ей поспать. Просто сейчас она очень, очень мне нужна. — Почти приехали.

Слезы наполняют глаза, из-за этого кажется, будто свет фонарей растекается по всему лобовому стеклу. Я выбираю в музыкальном приложении первую же бодрую песню — “Не выдумывай” Коржа — и выкручиваю громкость едва ли не на максимум.

— “Не выдумывай! Не выдумывай! Все что парит там, не держи в себе”, — орем мы, срывая голос, и тяжесть в груди унимается.

Не выдумывай! Не выдумывай!

Не накручивай, не ищи проблем…

Мы паркуемся возле усадьбы, которая досталась мне по наследству. Здесь я познакомилась с Сашей, он давал мне уроки музыки.

Мне было восемнадцать, ему тридцать пять.

Я выросла, теперь мне не нужно притворяться взрослой — я и есть взрослая. Сама принимаю решения, мне никто не указ. Но сейчас, пока Маша светит мне фонариком на телефоне, я проворачиваю ключ в замочной скважине и отчаянно хочу оказаться снова той восемнадцатилетней девочкой со всеми ее ограничениями и катастрофами вселенского масштаба. Я так хочу, чтобы Саша снова вошел в этот дом!

— Мам, ты чего? — спрашивает Маша. Она что-то чувствует и светит фонариком мне в лицо, но толком ничего не видит — положение неудобное. А я не могу сдержать слез — четырнадцать лет так не плакала, надо выпустить их, завтра буду нормальным человеком.

— Мошка в глаз попала, — привычно вру я. — Все, входи.

Внутри дом пахнет затхлостью и лимонным чистящим средством. Здесь уже год никто не живет, я думала, будет хуже. Но Кирилл, мой бывший муж, кого-то нанял, чтобы подготовить усадьбу к продаже. Он всегда был заботливым.

Втаскиваю чемодан в свою бывшую комнату. Здесь ничего не изменилось, будто музей какой-то. Тот же письменный стол с резными ножками, та же высокая металлическая кровать с тремя подушками, сложенными башней. Я оставляю две поменьше, большую откладываю на стол. Перестилаю постельное белье.

Разрешаю Машке сегодня не чистить зубы и спать вместе со мной — мы все же на одну ночь, завтра подпишем документы на продажу — и домой. Она, конечно, делает несколько прыжков на кровати, как на батуте, потом успокаивается. Приоткрываю окно, выключаю настольную лампу.

Непроницаемая темнота — даже луна не светит. Острая тишина, в которой комариный писк — будто гул пролетающего над головой самолета. Машка прячется от комаров под одеялом и вскоре засыпает. А я не могу уснуть. Лежу, не шевелясь, вспоминаю, вспоминаю и беззвучно реву.

Как же я по нему скучаю!.. Это никогда не закончится…

А еще кажется, что я никогда не усну. Но ближе к рассвету что-то во мне ломается, и реальность исчезает.

Меня будит короткий звонкий свист, аж сердце дергается. Наверное, мне снился Саша.

В комнате прохладно, пахнет сырой землей и скошенной травой — совсем не похоже на запах летнего города.

Я приподнимаюсь на локтях. Одна створка окна распахнута и прикрыта кружевной занавеской, солнечные лучи пробиваются сквозь ткань, мягкими бликами ложатся на пол.

Я сажусь на край кровати — и так же делает мой двойник в овальном зеркале в деревянной резной раме. Заспанное лицо, взъерошенные волосы. Застиранная Сашина футболка съехала с плеча.

Свист повторяется, громче, протяжнее — как и четырнадцать лет назад. Тело вмиг окатывает холодными мурашками, к горлу подбирается тошнота.

— Эй, черти! Живее! — раздается следом зычный, веселый мужской голос.

Я знаю, что не сплю.

Тогда что?..

Я схожу с ума? Слишком много болезненных воспоминаний, и мозг не справился?..

На ватных ногах подхожу к окну — высокому, старому, с паутинкой трещин. Оно выходит в яблоневый сад. Пышный зеленый газон пересекает узкая траншея, возле которой с лопатами копошатся парни, навскидку старшеклассники. Тот голос точно не мог принадлежать никому из них.

А потом я вытягиваю шею — и вижу его.

Высокий, сильный парень, лет двадцати пяти, с короткими, выжженными на солнце волосами. С обнаженным загорелым торсом и заметным рельефом мышц. Он стоит, перекинув лопату за плечи, свесив с нее кисти рук.

Это не Саша.

Точно не Саша.

Но это его копия.

Я присаживаюсь на край стола и вцепляюсь в него пальцами. Так, дыши, Катя. Это же не призрак. Просто парень, очень, очень похожий на Сашу.

Вылитый Саша, только лет на десять моложе.

Его сын? Даник?..

От эмоций картинка перед глазами пляшет. Я пытаюсь сосредоточиться: вот Машка спит, раскинув руки и ноги на всю кровать. Вот на полу лежит незастегнутый чемодан с торчащей одеждой, в таком виде он похож на чизбургер…

Даник. Ты же знала, что у Саши сын…

Думаю об этом и ловлю себя на том, что даже в мыслях пропускаю глагол, чтобы не выбирать между “есть” и “был”.

Это Даник.

Он вырос и стал мужчиной.

Так и должно было случиться. Логично же: четырнадцать лет прошло. Сколько ему тогда было: восемь? девять? Просто в моей памяти он остался мальчишкой, с которым я гоняла мяч под яблонями.

В моей памяти Даник остался его маленьким сыном. А теперь моя Машка его ровесница. А я почти ровесница Саши.

Все эти цифры выстраиваются в голове и бьют по вискам.

Как такое может быть?.. То есть понятно как: это просто жизнь, просто так течет время. Но как?..

Я подкрадываюсь к окну и через занавеску наблюдаю, как четверо парней с азартом копают траншею, поднимая комья земли и облака пыли. До меня доносится их смех и разговоры. Кто-то из них в шортах, кто-то в джинсах, в футболках и без, и все без кепок — мальчишки!

Даник, Сашина копия, стоит ко мне боком, то и дело вгрызаясь лопатой в землю. Он выделяется среди остальных: уверенными движениями, харизматичной улыбкой — Сашиной улыбкой. Солнечные лучи играют на его загорелой коже, подчеркивая мышцы.

Один из парней отходит в тень яблони, поднимает с земли пластиковую бутылку с водой и делает глоток.

— Теплая, как моча! — жалуется он. — Я съезжу за холодной?

Погода и в самом деле изменилась, как по прогнозу. Парит. Солнечное пятно на подоконнике греет мою ладонь.

— Откуда ты знаешь, какая моча? — ржет кто-то.

Даник просит его заткнуться и кивает на мое окно. Я дергаюсь вглубь комнаты. Они вряд ли меня видят, только то, что створки приоткрыты, но все равно не по себе.

А если это не Даник? Если мне просто очень хочется, чтобы это был он?..

Между нами метров двадцать, светит яркое солнце — детали не рассмотреть. Еще от родителей я узнала, что мама Даника забрала сына к себе то ли во Владивосток, то ли в Новороссийск — к своему мужу-нефтянику. С какой стати Данику сюда возвращаться? У него здесь никого не осталось.

— Докопаем, тогда и съездишь, — говорит Сашина копия, достает из рюкзака бутылку и выливает остатки воды себе на голову.

И тогда у меня появляется план.

Я поспешно переодеваюсь в шорты и футболку. Бегу на кухню, беру из шкафа с стеклянными дверцами пять хрустальных стаканов, наскоро их споласкиваю. Достаю из холодильника бутылку минералки со вкусом лимона, которую вчера запихала сюда с продуктами. Ставлю стаканы на серебряный поднос, разливаю по ним минералку.

Беру поднос в руки и выдыхаю.

Стаканы тихонько позвякивают друг о друга.

Выхожу из двери, ведущей в сад, и прямиком направляюсь к Сашиной копии.

Спускаюсь с крыльца, и прилетает мысль: зачем вообще весь этот цирк с водой? Этот же мой дом, я его хозяйка. Мне не нужен повод, чтобы к ним подойти. Чтобы подойти к нему. На мгновение прикрываю глаза из-за своей бестолковости.

Хотя чего от себя хотеть в таком состоянии?

Ступаю на плитку, покрытую щекотными песчинками, и только тогда понимаю, что я босиком. Сколько же раз можно накосячить за одно утро?..

Иду по горячей плитке, потом по мягкой, недавно скошенной траве. Я не ходила по траве босиком четырнадцать лет…

Мальчишки перестали копать, уставились на меня. А я уставилась на него. Вылитый Саша, только волосы чуть длиннее и слегка вьются. Тот же разлет бровей, та же линия губ — все то же. Его копия.

— Привет, — говорю. И протягиваю ему поднос. — Не теплая.

Он чуть дергает уголками губ — понял, что я все слышала, берет стакан и жадно пьет воду. Свет преломляется в хрустале, играет цветами радуги, его плечи блестят на солнце, солнце бликует на пряжке ремня. Выжженные волосы, загорелый. Он весь словно соткан из солнечного света.

— Спасибо. — Возвращает стакан на поднос.

Теперь, когда мы так близко, я замечаю отличия. У него глаза серо-зеленые, серого больше. У Саши тоже серо-зеленые, но больше зелени. Я помню их до рисунка на радужке, до крошечной карей точки у самого зрачка.

И уши у парня чуть больше оттопырены. И губы полнее.

На правой руке у него тонкие кожаные браслеты — черный и коричневый, а Саша их не носил.

— Как тебя зовут? — спрашиваю.

— Даниил.

Даник...

Я же знала, но все равно по рукам проходит дрожь, стаканы звенят, и Даник перехватывает поднос.

— Разбирайте, черти! Хозяйка о нас позаботилась. — И смотрит таким взглядом, сверху вниз, чуть снисходительно, будто из нас двоих он взрослый. Саша тоже вот так смотрел — внимательно, держал дистанцию. Хотя это ничуть не уменьшало притяжения между нами.

Даник… Как же ты жил все это время? Чем занимался? Какие у тебя интересы? Девушки уже разбивали твое сердце?

Ты счастлив?..

— А тебя как зовут? — Даник засовывает руки в карманы.

Я в легком замешательстве: от того, что он не знает мое имя (хотя с чего бы ему меня помнить?), а ещё от дерзости в его лучистых глазах, и от легкости, с которой он заговорил со мной на «ты».

— Катя.

Он кивает, будто именно так и думал.

— Ты главный? — спрашиваю.

— Я, — отвечает он и ведет плечами, будто себя демонстрируя. И хотя ему действительно есть что показать, это движение кажется совершенно мальчишеским. Вероятно, рассчитано на его ровесниц.

Я все смотрю на Даника, пожираю его глазами. Легкая щетина — ему так идет! Изогнутую бровь пересекает короткий белый шрам. В детстве у него такого не было…

Возможно, я смотрю на него слишком откровенно. Парни уже опустошили стаканы, но за работу не принимаются, пялятся на нас.

— Что здесь происходит, Даниил? Этот дом сегодня продается, а вы раскопали сад, — серьезным тоном говорю я, а сердце все еще колотится от того, что Сашин сын вырос и стал вот таким: красивым, мужественным, работящим.

— Кирилл Владимирович сказал поменять трубы, еще неделю назад, но они приехали только сегодня.

Кирилл… твою мать!

Я улыбаюсь:

— Сколько это еще продлится?

— Завтра закончим.

— Ну… меняйте.

“И кепки наденьте”, — едва не вырывается из меня.

Я разворачиваюсь и иду к крыльцу, физически чувствуя взгляд Даника на своей спине.

Дома первым делом звоню покупателям и переношу встречу на два дня.

Глава посвящается нашим новым читателям, которые попали сразу на "Его копию" и не знают, какая яркая и эмоциональная история происходила до этих событий.

"Дай мне нежность"

В тексте есть:разница в возрасте, настоящий мужчина, первая любовь и близость

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ (БЕСПЛАТНО)

https://litnet.com/ru/book/dai-mne-nezhnost-b528420

Аннотация к книге "Дай мне нежность"

Я врываюсь к нему во двор. Саша сидит на корточках возле своего пикапа, в джинсах, без футболки. Откручивает болты на колесе большим разводным ключом. Подхожу к нему почти вплотную.
— Почему вы отменили наши музыкальные занятия?! — В глазах жжет от обиды.
Саша только мельком на меня глянул, не прерывая работы.
— У меня нет на это времени. — Его голос не резкий, не грубый — просто безразличный, и от этого больнее всего.
— Это неправда! — Я вздергиваю подбородок.
Саша поднимается. Не глядя на меня, медленно снимает матерчатые перчатки, будто раздумывает над ответом.
— Я видел, как ты на меня смотришь, Катя. Это неправильно.
— Почему? — спрашиваю я и опускаю глаза.
Мне сквозь землю хочется провалиться. Потому что он меня поймал.
Теперь я не вижу его лица, но вижу испачканные в мазуте джинсы, приспущенные на бедрах, вижу темную полоску волос, убегающую под ремень, и напряженные косые мышцы живота. И мне от этого совсем, совсем не легче.
— Потому что ты просто избалованная восемнадцатилетняя девочка, которая приехала сюда на лето. А я взрослый мужчина. Друг твоей мамы.
— Я не ребенок! — Вскидываю голову, и мы сшибаемся взглядами. — И я тоже вижу, как вы на меня смотрите.
* * *
Он мой учитель музыки, в прошлом — капитан круизного лайнера. Умный, красивый, благородный и... дико сексуальный. Между нами — 17 лет разницы, его принципы, осуждение близких и планы родителей на мое блестящее будущее. Но я буду бороться за свою любовь!
💔 настоящий мужчина
💔 сложный выбор
💔 эмоционально, откровенно
💔 непредсказуемый сюжет

— Ты перенесла встречу с покупателем! — вместо приветствия выговаривает мне Кирилл по телефону.

Я отнимаю мобильный от уха и какое-то время просто иду по улице, рассматривая деревенские дома.

После разговора с Даником я вернулась в свою комнату. Сидела на кровати, сдвинув в сторону Машины ноги, и слушала, как разговаривают парни за окном, как с хрустом врезаются в землю лопаты. Меня немного потряхивало.

Было только девять утра. Машка проспит до полудня — она всегда просыпается поздно, во сколько бы ни легла. Оставалось еще три часа…

Совсем рядом, за дверью гостиной, стоял рояль. Я чувствовала его через стену, как чувствуют присутствие живого человека. Мы целовались с Сашей в той комнате. Я танцевала на рояле в вечернем платье моей матери, а потом Саша гладил пальцы моих ног. «Твои пальцы, словно маленькие клавиши», — говорил он.

Мне нельзя туда заходить. Эта комната должна быть опечатана, как место преступления. Если бы я не настояла, если бы не заставила Сашу обратить на меня внимание, он был бы жив.

“Скоро вернусь. В холодильнике йогурты, на столе бананы”, — написала я Машке на листке из блокнота и положила записку под ее телефон — там точно найдет. Хотела еще дописать, чтоб не лазила по комнатам, но решила не подкидывать идей.

Я шла по городу и рассматривала улицы — совсем их не помнила. Дорога к Саше и обратно всегда пролетала в мыслях о нем. Теперь я шла не спеша, всматриваясь, вслушиваясь.

Дома здесь в основном деревянные, деревенские — даже на главной улице. Из водоразборной колонки капала вода. На подоконнике между вазами с фиалками грелась пушистая кошка. Птицы пели — аж уши закладывало. Пахло цветами и скошенной травой — даже сильнее, чем нагретым асфальтом. Такой непривычный, такой свежий запах, что голова шла кругом. Хотя кому я вру? Голова шла кругом вовсе не из-за этого.

И тут звонок от бывшего мужа.

Снова прикладываю телефон к уху.

— Зачем ты это сделала? Я этих покупателей три месяца обрабатывал. — Кирилл старается сохранять спокойствие — знает, как я отношусь к разговорам на повышенных тонах, но я чувствую — ему непросто сдерживаться. Он действительно очень долго искал покупателей. Усадьба требует огромных вложений, такое мало кто может себе позволить.

— Потому что у нас весь задний двор перекопан, — теперь наседаю я. — Зачем надо было его копать? Как теперь его показывать покупателям?

— Всего одна траншея и трубы поменять на пластиковые. Их в последний раз меняли четырнадцать лет назад, они заржавели. Новые трубы, чистая вода — дороже дом. И работы должны были закончить еще неделю назад.

— Так вот, работы не закончены. — Я останавливаюсь и наблюдаю, как черная упитанная кошка вальяжно переходит мне дорогу. — В общем, мы побудем здесь еще пару дней, осмотримся.

— Ты ищешь повод, чтобы задержаться? — каким-то шестым чувством угадывает Кирилл. И это при том, что он ничего, совершенно ничего не знает обо мне и Саше. Никто не знает.

— Это мой дом. Зачем вообще надо было копать?! — скрываюсь я на него. Знаю, что не права, но все равно накрывает.

Потому что мне не нужна его забота. Мне вообще не нужна ничья забота. Сначала забота, а потом ты уже обязана отвечать на его звонки. Обязана согласиться на встречу, обсудить смету и как делить расходы или отстаивать право заплатить самой. За его заботу я плачу нашим вынужденным общением, моим временем и попытками ответить на его вопрос: “Почему?”

— Ты можешь просто сказать спасибо и не делать меня виноватым?

— А ты можешь просто не вмешиваться в мою жизнь? — Я сбрасываю вызов.

Как же я ненавижу себя за это! Это же не его вина, не его. Но он виноват в том, что не может оставить меня в покое, особенно сейчас, когда я в этом городе.

Но он прав. Я ищу повод, чтобы здесь задержаться. А это неправильно. Это место ничего мне не даст, кроме боли.

Не доходя до Сашиного дома, разворачиваюсь и возвращаюсь в усадьбу. По дороге звоню покупателям и говорю, что встретиться можем уже завтра.

Захожу в дом.

А Маши нет.

Я еще ничего плохого не успела подумать, а волосы на затылке будто приподнимаются.

“Маша!” — в истерике ору я, но откликается только эхо.

“Маша!” — в истерике ношусь я по дому. Большинство комнат заперты, как в моем детстве. Маша не откликается.

Выскакиваю в сад.

— Даник! — кричу я, подбегая к нему. — Девочка лет девяти здесь не пробегала?

Даник втыкает лопату в рыхлую землю, делает шаг ко мне.

— Машка? — уточняет он. — Пробегала.

— И-и-и-и?.. — запыхавшись, спрашиваю я.

— С ней все в порядке. Она в гостях у моей учительницы, это на соседней улице.

Я прижимаю запястье к горячему лбу, тяжело дышу.

— Ты вообще нормальный? — искренне спрашиваю я. — Она же маленькая девочка. Какая, к черту, соседняя улица? Какая учительница?! Я чуть не поседела!

Он так оглядывает мои волосы, что у меня жар окатывает лицо.

— Немного поседела, но тебе очень идет.

Кажется, я впервые в жизни готова кого-то убить.

Опускаюсь на лавку. Виски болят, ладони потные — вытираю их о шорты.

Даник садится рядом, вытаскивает из рюкзака бутылку с водой и протягивает мне. Делаю несколько глотков. И в самом деле, теплая, как моча.

— Позвонить-предупредить хотя бы можно было? — уже нормальным тоном спрашиваю я.

— Машка обещала тебе позвонить. А у меня нет твоего номера.

— Запиши, — говорю я. — Нет. Лучше, набери, чтоб и у меня твой остался.

Диктую. Он набирает. Где-то в доме, вероятно, сейчас звонит мой телефон.

Все, я почти успокоилась.

— И номер учительницы дай.

Уже чувствую, как солнце припекает лоб. И как близко, очень близко, возле меня сидит Сашин сын — мы почти касаемся плечами на этой короткой лавочке. Мне очень хочется отодвинуться — Даник поглощает мое личное пространство, концентрирует на себе мое внимание — но двигаться некуда. Так что просто стараюсь на него не смотреть. Но если не смотреть, сложнее осознавать, что это не Саша. Даже энергетика у них похожа — или как это назвать? Ощущение от его близости.

Тяжело вздыхаю.

— Что хоть за учительница?

— Отличная учительница, проверенная. Она была моей классной в начальной школе, в походы водила. Она и сейчас в школе работает. И у нее внучка — Машкина ровесница. Все под контролем, не дрейфь.

Поход… В памяти тотчас же всплывает багряный закат и кусочек луны с другой стороны неба. Вода как парное молоко, у поверхности бесятся мальки. Саша хватается за доски пристани, подтягивается на руках и вылезает из воды. Она стекает по его телу. В оранжевом затухающем свете это выглядит невероятно красиво.

Потом он протягивает мне руку, а когда я вылезаю, накидывает на мои плечи полотенце. В этом нет никакой нежности, даже пристальный посторонний взгляд со стороны ничего бы не заподозрил. Но я-то знаю, что раньше он так не делал. И он знает.

“А где Даник?” — спрашиваю я Сашу.

“Уехал со своим классом в поход”, — отвечает он.

Для нас обоих это означает одно — мы остались наедине. Там, на пристани, окруженной высокими камышами, нас никто, совершенно никто не увидит…

— Откуда хоть ее забирать? — спрашиваю я, тряхнув головой.

— Здесь рядом, я покажу. Но после обеда, не раньше. Таиса Ивановна такие пирожки печет!.. Без них не отпустит.

— Ладно. — Я встаю. — Спасибо.

Возвращаюсь домой. Звоню этой Таисе Ивановне. По ее голосу слышно — и вправду учительница: вежливая, но с педагогическими нотками. Договариваемся, что заберу Машку после обеда.

Иду в свою комнату, чтобы заправить кровать, и только тогда нахожу записку, которая валяется под окном. Сквозняк что ли сбросил?

“мама телефоне недоступный я ушла в гости не периживай все харашо”. Напоминаю себе, что надо нанять Машке репетитора по русскому. Если она и в этом пошла в меня, репетитор ей точно понадобится.

Так и не застелив кровать, сажусь на нее и смотрю в окно, пытаясь в силуэтах парней угадать Даника. Хотя чего там угадывать? Я знаю. Я его с закрытыми глазами определю — по вибрации в солнечном сплетении.

Странно, но после такого стресса мне вдруг стало спокойно. Я не переживаю за Машку, за навязчивость Кирилла, за продажу дома. Просто слушаю, как мальчишки работают лопатами, как поют птицы.

Наверное, я все же могу это сделать.

Достаю из комода связку ключей. Подхожу к двери гостиной. Перебираю ключи, пока не нахожу нужный. Проворачиваю ключ в замке и распахиваю этот ящик Пандоры.

Когда-то гостиная казалась дворцовой комнатой, а теперь напоминает склеп, в котором спят чудовища: старый шкаф ручной работы, черный кожаный диван, два кресла и, конечно, рояль — самое страшное чудовище. Если его разбудить, оно сожрет меня целиком, перемелет каждую косточку воспоминаниями.

Как же все здесь изменилось!.. И при этом осталось прежним. Даже запах тот же: чуть затхлый, чуть с пылью и нотками старого дерева — запах комнаты, о которой заботятся, но редко открывают.

Босиком, обогнув рояль, подхожу к окну и аккуратно раздвигаю тяжелые шторы — металлические кольца, запинаясь, скользят по карнизу.

…а где-то в параллельной вселенной восемнадцатилетняя девочка становится на носочки и рывком распахивает шторы, как театральный занавес: “Та-дам!”

Я запрещаю себе вспоминать. Пытаюсь сосредоточиться на реальности: пылинках в воздухе, запахе старого дерева, который теперь, кажется, стал насыщеннее.

Свет из окна проложил дорожку по паркету и заполз на ковер. Там, где на него легло солнце, ворс выглядит ярче, будто его намочили водой.

Оглядываюсь через плечо на рояль.

…Саша пододвигает к нему банкетку. Проводит пальцами по клавишам так чувственно, что я ощущаю его прикосновение на руке, от локтя до кончиков пальцев. “Хочешь научиться играть эту мелодию?”

Прикрыв глаза, медленно выдыхаю.

Воспоминания наполняют гостиную, как воздух. Окутывают меня, пронзительной тяжестью ложатся на плечи. Но я пряталась от них четырнадцать лет, и к чему это привело?

Выдвигаю из-под рояля банкетку — медленно, будто она может сдетонировать. Сажусь на нее, ерзаю попой — да, все так же неудобно. Осторожно открываю крышку рояля. Едва касаясь, веду по клавишам пальцами… И вижу боковым зрением — в дверном проеме стоит Саша. Здесь, сейчас, в этой реальности.

Сердце вздрагивает, затылок прокалывают сотни иголок. Пальцы дергаются, выбивая из клавиш нервный, резкий звук. Я с грохотом закрываю крышку, будто меня застали врасплох. Оглядываюсь.

Даник.

Вижу, что он, но сердце все еще грохочет так, что закладывает уши.

— Ты что здесь делаешь?.. — ошалело спрашиваю я.

— Я разулся. Все ковры в полном порядке.

Боже… Это тут причем?.. Я упираюсь лбом о ладони, сложенные на крышке рояля.

Даник подходит ко мне, засунув руку в карман джинсов. Меня обдает терпким запахом нагретого на солнце мужского тела.

Он открывает крышку — без всякого пиетета, подумаешь, рояль? — пробегает пальцами по клавишам. Просто легкая незамысловатая мелодия, но я понимаю: его все же заставили научиться играть на фортепьяно. А как же гитара?.. Так хочется узнать о нем больше — узнать о нем все.

— Ты хотела Машку забрать после обеда. Я сейчас еду домой, могу тебя по дороге подкинуть.

— Да, спасибо.

Встаю и сбегаю из гостиной.

Мы выходим за калитку. Ищу глазами его машину — воображение рисует Сашин красный пикап, хотя после лобового столкновения он просто не мог сохраниться — а натыкаюсь на мотоцикл.

Мотоцикл?!

— Садись, — командует Даник.

Я оглядываюсь. Где шлем-то?

Шлема нет. Ни одного шлема нет.

— Ты хоть знаешь, что водителей мотоциклов называют донорами органов?! — возмущаюсь я.

— Да, и почему? — говорит Даник с такой интонацией, что сразу ясно: все он знает.

— Ты просто не имеешь права так собой рисковать!

— А это почему?

— Потому что…

Потому что ты Сашин сын! Единственный, кто остался на этом свете после него!

— Потому что никто не имеет такого права, — снижаю я обороты. — Я поеду на своей машине, просто покажи дорогу.

Мне не нравится, что Даник ездит на мотоцикле, да еще без шлема. Это слишком опасно. Его отец погиб в автоаварии, а он вытворяет такое!

Мы останавливаемся у белого кирпичного дома с резной деревянной калиткой. Из двери выходит премилая женщина лет шестидесяти, типичная учительница, с аккуратной девочкой Машкиного возраста. Сама Машка выскакивает следом и несется… не ко мне — к Данику.

— Покатаешь меня?! Покатаешь?! — пищит она.

— Ну это если твоя мама разрешит.

— Я не разрешаю!

И тут начинается обычный Машин спектакль, во время которого я переживаю все стадии принятия. За пару минут она выматывает меня так, что я готова отпустить ее на луну, а не только прокатиться с Даником.

Сходимся на том, что Даник просто вернет ее домой — по прямому маршруту, никуда не отклоняясь.

Таиса Ивановна дает Машке велосипедный шлем своей внучки. Девочки тепло обнимаются. А моим рукам тепло от пакета с пирожками.

— Не привязывайся к Данику. Он временный, — говорю я Машке уже возле усадьбы, пытаясь отцепить ее от мотоцикла. — Мы завтра уезжаем.

— Не хочу уезжать! — театрально рыдает она.

— Я тоже много чего не хочу… — Я не договариваю: Машка, уже хлопнув калиткой, в слезах бежит домой.

Коротко выдыхаю и поворачиваюсь к Данику. Он стоит возле мотоцикла, зажимая детский шлем под мышкой.

— А ты… Хватит уже баловать мою дочку! — строго говорю я.

Даник смотрит на меня свысока, с прищуром, будто раздумывая, сказать или нет.

— Вообще-то, я балую не ее, а тебя, — отвечает он. — Кстати, у меня пристань возле дома. Приходите сегодня вечером купаться. Я скину адрес.

Даник садится на мотоцикл и под рев двигателя срывается с места.

А я остаюсь стоять посреди дороги.

Что это было?..

“Я скину адрес”.

Сижу за столом на кухне, перечитывая договор о продаже усадьбы, но мыслями все время улетаю к Данику.

Он меня не узнал. Да и что удивительного? Мы виделись пару раз, четырнадцать лет назад, ему было девять. В девять вообще не думаешь, что люди меняются. А теперь я ровесница его отца.

Даник меня не узнал. Это и к лучшему. Мало ли что он видел тогда, четырнадцать лет назад.

Открываю его сообщение с адресом и забиваю в телефон контакт: “Сашин сын”.

В моем телефоне до сих сохранен контакт Саши. Помню, как резануло в груди, когда в мессенджере исчезло его фото. Через какое-то время вместо пустого квадратика появился снимок губастой блондинки, спустя несколько лет — какого-то кавказца. Но его телефонный номер по-прежнему подписан “Саша”. Остальные люди с его именем названы иначе.

Я вздыхаю, устало тру пальцами лоб.

Ну все, хватит.

— Машка, собирайся купаться! — командую я.

Солнце в окошке уже доползло до верхушек яблонь. Жара спадает.

Слышу ее радостный визг из моей комнаты.

“Купаться” — волшебное слово для Машки. Даже волшебнее, чем “чипсы”.

Мы не брали с собой пляжную сумку — ехали всего-то на сутки. Но купальники в чемодан на всякий случай забросили. Машка так любит плавать, что во время поездок останавливаемся на всех пляжах подряд. Купальники для нас — такая же вещь первой необходимости, как зубная щетка. То есть, это для меня как зубная щетка. Для Машки — как мобильный телефон.

Вытряхиваю вещи из рюкзака, закидываю туда купальники, полотенца и бутылку с водой. Мы натягиваем кепки и отправляемся на пристань.

“А когда мы придем?” — спрашивает Машка, едва выходим за калитку. И я вспоминаю, что нужно по дороге обязательно зайти в магазин и купить мороженое — отвлечь ее.

Идем, грызем пломбир в стаканчике. Машка то гоняется за кошками, то поет дурацкие песенки с ютуба. Я держу ее в уме, фоном, а сама наблюдаю, как оживает волнение под ложечкой. Это Машка идет на пристань плавать. А я иду туда по другой причине. Я иду к Саше.

Когда сворачиваем на его улицу, от волнения сбивается дыхание, и сердце стучит громче и будто реже. Когда вижу его калитку, кончики пальцев начинает покалывать, как при легком онемении.

Неужели я снова увижу его дом?..

Иду, не замедляя шага, но возле Сашиного дома ноги тяжелеют. Последние метры до калитки даются усилием воли.

Раньше забор был коричневый, теперь зеленый, и краска на нем чуть облезла. Ворота покосились. Об этом доме уже толком никто не заботится, для меня это словно никто не заботится о памяти Саши.

Каждый вдох все больнее. В глазах все сильнее щиплет. Я толкаю калитку, она поддается тяжело, со скрипом, который, наверное, слышит вся улицы. Пропускаю Машку вперед, она тотчас же мчится на пристань. Вхожу следом во двор и приваливаюсь к калитке спиной.

Я снова словно вижу две реальности. Одна — это настоящее. Другая — прошлое. В другой реальности перед яблоней стоит красный пикап. Саша сидит возле него на корточках и откручивает болты на колесе большим разводным ключом.

Прикусываю губу — слезы подступают.

“Привет, Саша”, — говорю я шепотом, но и он срывается.

— Привет, Катя! — звучит Сашин голос, и с крыльца сбегает Даник с арбузом под мышкой и двумя запотевшими бутылками пива.

Я прикрываю глаза и медленно выдыхаю.

Как пережить этот вечер?..

Мы идем к озеру. Теперь я замечаю, что газон скошен и пристань покрашена. Мне от этого становится легче. Но арбуз все портит. Арбуз — это снова воспоминания. Мы ели его с маленьким Даником и швырялись корками в уток. Теперь Машка с Даником тоже швыряются корками в уток, но это уже не кажется хорошей идеей. Я ругаюсь, злюсь, угрожаю, гуглю информацию о засорении водоемов — правда, ничего не грузится, а этим двоим все равно.

Машка ныряет первой.

— Мам, смотри, я как катер! — говорит она, подныривает и плывет под водой стрункой, пуская пузыри.

Даник открывает об ограждение бутылку пива, протягивает мне.

Качаю головой.

— Я не пью пиво в такую жару.

— Почему?

— В голову дает.

— Ну и что?

— Даник, прекрати. Ты как Машка! Миллион “почему”.

Похоже, мои слова его задевают. Он становится серьезным. Отставляет бутылку на ограждение и молча ныряет.

Правда, едва выныривает, затевает игру с Машкой. Похоже, этот солнечный мальчик отходчивый.

Они бесятся, сталкивают друг друга с пристани. Прыгают с нее то щучкой, то колесом. Я жую арбуз, склонив голову, чтобы сок стекал прямо в воду, а на самом деле — чтобы скрыть слезы, которые текут и текут по щекам. Арбуз получается сладко-соленый.

На этой пристани мне все напоминает о Саше: и запах нагретых солнцем досок, и мельтешение мальков на мелководье, и багряный закат, который начинает растекаться над озером, будто верхушки елок вспороли солнцу брюхо.

Машка вылезает из воды. Неужели выдохлась?! Но нет, просто, оказывается, в сарае котята. Обернувшись в полотенце, она несется туда.

Даник выныривает, опирается локтями на пристань. Смотрит на меня сквозь влажные ресницы.

— Поплавай со мной. Вода как парное молоко.

Сглатываю тугой комок в горле. Когда-то я сама говорила Саше эти слова — вот так же глядя на него снизу вверх, опираясь локтями о пристань. А потом мы впервые поцеловались...

— Кать? Тебя что, силой заставить развлекаться?

— Даник, ну отстань…

— Даник? — цепляется он. — Меня только папа так называл. Все зовут меня Даней.

Мои щеки теплеют. Я нахожу повод отвернуться — какие красивые стрекозы в паре танцуют над озером!

Он поймал меня.

Скидываю шорты и майку. Сажусь на край пристани, свесив ноги в теплую воду, а потом зажмуриваюсь и спрыгиваю.

Погружаюсь под воду с головой и какое-то время нахожусь там, в темноте и тишине. Как же здесь спокойно… Выныриваю.

— Поплыли на тот берег, — предлагает Даник, плавая вокруг меня, как акула.

— До него же метров пятьсот, не меньше.

— Я тебя спасу, если что.

Я только фыркаю.

А потом кричу:

— До соседней пристани на перегонки! — И срываюсь с места.

Даник меня, конечно, догоняет. Но, уверена, первые пару десятков метров он напрягся, что я его сделаю.

Мы еще какое-то время плаваем, болтаем о разной ерунде, дурачимся. Солнца почти не видно, остался только самый краешек — все вытекло на озеро. Какая красота! И тихо — только наш с Даником разговор и всплеск воды от движения наших тел.

Даник подтягивается на руках на пристани и вылезает первым. Выпрямляется.

И — ну почему снова? ведь только же все было так хорошо! — на меня обрушивается, наверное, сотое за день дежавю. И в этот раз оглушает по полной.

По его телу стекает вода, в оранжевом затухающем свете это выглядит невероятно красиво, словно в рекламе. Даже еще красивее — потому что по-настоящему. Потому что сейчас Даник не выглядит копией Саши. Он выглядит как Саша. А мне снова восемнадцать.

Он подходит к краю пристани и протягивает мне руку.

Я знаю, что будет дальше. Я вылезу, он накинет на мои плечи полотенце — только что на него оглянулся. И в этом не будет никакой нежности, даже Машка ничего не заподозрит. Но…

— Ну, давай, хватайся! — просит Даник.

А я даже руку поднять не могу: она будто чужая. От всех этих совпадений. И от мысли о том, что сейчас мы впервые коснемся друг друга. Что я коснусь Саши.

— Не могу. Судорога, — вру я, а у самой зубы постукивают, будто бы я внезапно замерзла.

Даник без раздумий ныряет в воду. Подхватывает меня на руки — я и опомнится не успеваю — и несет к берегу. Чувствую, как с каждым его шагом в воде тяжелеет мое тело. А еще — как под моей ладонью быстро-быстро бьется его сердце.

Прижимаюсь щекой к его плечу, меня колотит. Он никогда не будет моим, я никогда не испытаю с ним то, о чем мечтаю.

— Ты вся дрожишь… — говорит то ли Даник, то ли Саша, и крепче прижимает меня к себе. — Пойдем в дом? Я тебя отогрею.

“Это все равно не пройдет”, — думаю я и в ответ киваю.

Он на руках вносит меня в дом и кладет на диван.

На тот самый диван.

Я понимаю это и резко сажусь, выпрямляюсь как пружина.

Я все здесь помню. Каждую проведенную в этом доме минуту, каждое его слово, каждый жест.

Дурацкая память! Зачем она мне дана? Как издевательство?!

— Катя… — говорит Даник голосом Саши. Я прикрываю глаза и мысленно складываюсь пополам от острой душевной боли. Я так не могу… Это слишком. — Эй… — Я чувствую, как он садится рядом со мной на корточки, кладет ладони на мои плечи и несильно их сжимает. — Катя? Ты как?

Я моргаю и открываю глаза. И просто не успеваю перестроиться, вернуться в свое тело с той пронзительной высоты. Даник сидит слишком близко от меня, смотрит прямо в глаза. И доли секунды, пока я возвращаюсь в себя, он видит, что происходит со мной на самом деле.

Просто доли секунды, но он понял, я знаю. Я вижу это по тому, как изменился его взгляд, стал острее, серьезнее. Он отпускает плечи и берет мои ладони, лежащие на коленях, ласково поглаживает их тыльную сторону большими пальцами. И все это — по-прежнему глядя мне в глаза.

Меня разрывает от этой нежности, от этой заботы.

Я смаргиваю слезы, не даю им пролиться.

— Ты что, испугалась? — спрашивает он.

Я молча сижу, а слезы уже катятся по щекам.

— Тонула когда-то? — осторожно спрашивает он.

— Тонула… — выдавливаю я. Тонула — просто не в том смысле, который имеет в виду Даник.

Поднимаю глаза к потолку, чтобы хоть как-то сдерживать слезы… и замираю. Потолок над плитой и столом — тонкие деревянные доски — прогнулись так, что стали похожи на гамак. Даже лампа съехала на бок вместе с одной из досок. Еще чуть-чуть — и они просто рухнут на голову тому, кто окажется под ними в тот момент.

— Даник… — напряженно произношу я. — У тебя потолок… того…

Не выпуская моих рук, он оглядывается.

— А, ну да. Когда я сюда заселился, это уже было. Вероятно, прежние жильцы устроили разницу температур. Или еще что.

— Даник… — Я буравлю его взглядом. — Ты понимаешь, что это небезопасно? Вернее, что это опасно? Опасно для твоей жизни. Кататься на мотоцикле без шлема тебе недостаточно?

Он смотрит на меня и улыбается. Что смешного в моих словах?!

— Ты так беспокоишься обо мне, — говорит он, — что перестала дрожать.

Я высвобождаю руки. Поднимаюсь. Он тоже. И я оказываюсь зажата между ним и диваном. Здравый смысл, обычное приличие — все говорит о том, что Даник должен отступить, но он продолжает стоять, едва ли не вжимаясь в меня. И теперь, когда я не вижу его лица, а только его обнаженный торс, только чувствую его запах, притяжение, его обволакивающую, сбивающую все ориентиры близость, он становится для меня Сашей.

Я помню это ощущение. Я прямо сейчас его испытываю. Только с той разницей, что точно знаю: Саши больше нет.

— Мне пора, — говорю я надтреснутым голосом.

— Я провожу тебя.

— Не надо. Мне нужно… побыть одной. Отведешь Машку домой? Пожалуйста.

— Конечно.

Я обхожу его и на ватных ногах иду к двери. Возвращаюсь на пристань. Надеваю на влажный купальник шорты и майку, закидываю на плечи рюкзак и ухожу.

Не прощаясь, не оглядываясь.

Просто иду куда-то, не глядя, не думая, засунув в уши наушники.

Дома заканчиваются. Начинаются поля. Иду проселочной дорогой. Она вьется и вьется куда-то вдаль, будто в небо. И я иду в это небо.

Поднимаюсь на пригорок, а оттуда такой вид…

Сажусь и обхватываю колени руками. Смотрю на траву, которая разлилась передо мной, как море. Ветер запускает по ней шелковые волны. Смотрю на далекие одинокие деревья, барашки кустов и голубое мерцание озера за ними. А в это время приложение подсовывает мне песню, которую я раньше не слышала: Znaki «Один человек».

Сначала ничего не предвещает беды. Я слушаю ее, машинально фиксируя: «Пустая коробка с наклейкой „Все хорошо“» — это же я.

А потом начинается припев.

Сейчас больнее, наверное, мне не было бы даже от «Нежности».

Один говорит: «Здравствуй, друг!»,

Другой отвечает ему, и вдруг

Что-то на общих их небесах сделало круг.

И оба смотрели на самый верх,

А сверху сыпался детский смех,

И оба узнали, что они это один человек.

Я поднимаю голову и смотрю вверх.

А там только небо. Только долбанное небо. И больше ничего. И больше никого.

Песня “Один человек” группы Znaki уже в нашем ТГ каналле "Лето&Птахова|О любви❤️📚"

Дорогие читатели! Это глава посвящается всем, кто поддержал нас вчера! Спасибо! Вы лучшие читатели на свете!

Говорят, не надо возвращаться в те места, где было хорошо. Врут.

Я вернулся в этот город после универа — двое суток добирался. Вышел из автобуса прямо в ночь — такую, какую помнил с детства: темную, влажную, тихую, терпко пахнущую скошенной травой, до щекотки в носу.

Ноги сами вели меня к дому — всего пара кварталов от станции.

Деревья, постройки, заборы — все черное на фоне темно-синего неба.

Зашел во двор, сразу отметил — лужайка скошена, кто-то следит за домом, — и прямиком на пристань, на ходу стягивая одежду. Нырнул нагишом в теплую озерную воду. И пока выныривал, за те секунды, всю усталость после долгой поездки как рукой сняло. Я словно тот добрый молодец из сказки: окунулся в молоко — и родился заново. Какой же это кайф!

Лежал на поверхности воды, будто парил в невесомости. А надо мной — звезды. Было спокойно и радостно одновременно: словно мне снова девять, и отец еще жив.

Вылез на пристань, оделся. Рюкзак под голову, ветровку на голову, чтоб комары не донимали, и вот так продрых всю ночь, сладко, словно до этого неделю не спал.

Утром меня разбудили кряканье уток и шум крыльев, хлопающих по воде. Я лежал на пристани, смотрел на озерную гладь, нежно-розовую, тихую, тоже сонную, и думал: я дома.

Потом познакомился с арендаторами. Оказалось, они из Москвы. Оказалось, только на лето. Я взял телефон хозяина дома.

В следующий раз я вернулся сюда через два года, когда отслужил. Снял свой же дом на лето — странное ощущение. Я понятия не имел, насколько здесь задержусь — вообще не заглядываю в будущее.

Устроился в строительную бригаду — я самый старший здесь, если не считать прораба. Работы хватает — места красивые, людей летом сюда тянет.

И вот новый заказ: поменять водопроводную трубу в усадьбе. Я ехал туда с легким трепетом. Отец меня как-то сюда приводил, знакомил со старушкой-хозяйкой. Она умерла в прошлом году.

Мне всегда нравился этот дом. Что-то есть в нем настоящее, исконное. Душа, что ли.

На второй день с утра уже перед домом стоит темно-синее “Пежо”. Нынешние хозяева приехали продавать усадьбу. Чуть кольнуло в груди — жаль, что дом уйдет в чужие руки, он же столько поколений переходил по наследству. Но мне-то какое дело?

Копаю траншею. Жарища, пот застилает глаза. Парни-разгильдяи, не приученные к труду, пытаются соскочить по любому поводу, а сроки горят. То на одного прикрикну, то другому подзатыльник дам.

Сквозь равномерное чирканье лопат о землю слышу: скрипит дверь. Оглядываюсь, прикрыв от солнца глаза ладонью.

К нам идет молодая женщина с подносом, на котором позвякивают стаканы. Солнечный свет радугами преломляется в стекле. Босая... Босые ступни, особенно такие, тонкие, изящные, — мой фетиш, как мужчины, которому против воли пришлось жить в городе.

Какая она горячая! Взглядом привычно скольжу по фигуре, цепляю стройные ноги, округлые бедра, плоский живот. Футболка так ласково обтягивает грудь… Потом смотрю на лицо. Светлая кожа, тонкие черты. Глаза светло-карие, теплые. Крохотная родинка у виска, будто нарисованная карандашом. Искусанные губы…

Охренеть!

Если бы я сейчас курил, сигарета бы выпала у меня изо рта.

Это же Катя! Катя, твою мать! Та самая, с которой я в детстве гонял мяч под яблонями!

Да ну нафиг! Быть не может!

Смотрю на нее, а сердце бьется так быстро, будто она на первое свидание ко мне пришла. Смотрю как она идет — прямо ко мне, глаз не могу отвести. И она от меня тоже. От такого взгляда кровь вскипает: смотрит жадно, но осторожно. Это заметно не только мне. Вадик за спиной отчетливо кашляет в кулак, зараза.

А Катя подходит ко мне и спрашивает:

— Как тебя зовут?

И тут я охреневаю во второй раз.

Она меня не узнала?! Да ну, не верю!

— Даниил, — отвечаю.

И она реагирует — взглядом, дрогнувшими губами. И все равно делает вид, что не знает.

— А тебя как зовут? — делаю я контрольный.

— Катя.

Ну ладно, Катя. Тебе почему-то важно сделать вид, что мы не знакомы. Зазналась, что ли? Хозяйка усадьбы, а тут я, с лопатой?

Разберемся.

Кладу два пальца в рот и свищу, коротко, пронзительно, аж у самого уши закладывает. Девчонка лет десяти, со светлыми спутанными волосами, в женской футболке размера на три больше, замирает, не дотянувшись до ручки калитки.

— Ты куда? — кричу ей из сада.

— Гулять, — после паузы отвечает она, видимо, раздумывая, надо слушаться чужого дядьку с лопатой, или нет.

Втыкаю лопату в землю и подхожу к ней.

— А твоя мама разрешила? — пробиваю я почву.

— Ее нет дома, — заявляет девчонка таким тоном, будто это оправдание.

У нее дочка. Черт побери: у Кати — дочка! Но обручального кольца нет. Как сложилась ее судьба? Она же такая веселая была, забавная, яркая. Помню, сам собирался на ней жениться. По-настоящему собирался, со всей упертостью девятилетнего мальчишки. Даже я тогда понимал, что такие девчонки — редкость. А у нее не сложилось. Вот что за урод ей попался?

— Доброе утро, Даня! — проходя мимо калитки, здоровается Таиса Ивановна, моя школьная учительница. Она с внучкой, ровесницей этой светловолосой козы. — Усадьбу ремонтируете?..

Отвечаю, а фоном слышу:

— А у меня есть собака.

— А мне мама не разрешает.

— Хочешь мою погладить? Мы рядом живем.

— Хочу. А тебя как зовут?

— Вера.

— А меня Маша. Даня, можно я к Вере?

Внезапно.

Стою, чешу затылок.

Могу ли я отпустить Катину дочку в гости к своей учительнице?..

— Ну иди. Только переоденься. И расчешись. — Так, наверное, правильно. Еще проскакивает мысль о завтраке, но по себе помню: если есть захочешь, поешь.

— Ее родители не будут против? — спрашивает Таиса Ивановна.

— Не будут. У нее мама адекватная.

Хотя, насчет адекватности я, возможно, преувеличил.

Катя, когда вернулась, назвала меня ненормальным.

Сидела на скамейке, отходила.

Я все ждал, когда же Катя сознается, что помнит меня. Точно помнит — она называет меня Даником. Так и подмывало спросить, но ведь соврет же.

Она ушла в дом, а я продолжил работать, весь в мыслях о ней. Мы мало знакомы, но рядом с ней ощущение такой теплоты, будто все детство вместе провели.

Она превратилась в красивую женщину… И не сказать, что в ней есть что-то особенное, в общепринятом понимании, — ноги от ушей или лицо с обложки, но точно есть что-то особенное для меня. Красивая для меня. Думаю об этом и не сразу замечаю, что стал глубже зарывать лопату в землю. Сердце щемит.

Красивая и какая-то… несчастная.

Черт… Неспокойно.

Отпускаю ребят на обед, а сам к ней.

Звонок не работает, знаю — надо починить. Но и стучаться не хочу. Подношу кулак к двери — и передумываю. Стою, вслушиваясь в тишину. Слишком уж тихо.

Открываю дверь, захожу. На мгновение меня накрывает чем-то теплым, знакомым — из детства. Особый запах старинного дома. Высоченные потолки, раритетная мебель: шкафы, комод. Ковры. Я снимаю кроссовки.

Иду, вслушиваясь в тишину, заглядывая в приоткрытые двери. Ее нигде нет. А потом слышу скрип и тихий звук удара дерева о дерево. Иду на этот звук и замираю в дверном проеме.

Катя сидит за роялем с открытой крышкой, пальцы лежат на клавишах так невесомо, что я не уверен, касаются ли вообще.

Она такая… поникшая, печальная.

Знаю, что мой отец учил ее играть на рояле. Перед занятиями он всегда тщательно готовился: брился, надевал свежую светлую рубашку, гладил брюки. У него были особые отношения с роялем.

Возможно, у Кати тоже. Она так склонилась над ним, будто над живым. О чем она думает? Может, о том, что человека, который учил ее музыке, больше нет?..

Что моего отца больше нет.

Наверное, эта мысль как-то отзывается во мне внешне, потому что Катя внезапно замечает мое присутствие. Дергается, бьет пальцами по клавишам, с грохотом захлопывает крышку.

— Ты что здесь делаешь?.. — испуганно спрашивает она.

Что же с тобой происходит, Катя?..

И я тоже вру ей в ответ.

Я был уверен, что они придут поплавать, так что купил арбуз — напоминание Кате о нашем общем лете. И вот, пока мы дурачимся с Машкой в воде, Катя ест этот арбуз, улыбается, а по щекам текут слезы. Это просто жесть.

— Меня только папа Даником называл, — говорю я — даю ей подсказку: сознайся уже, мы не чужие, давай поговорим по душам. Что бы у тебя ни случилось, я помогу.

Но она ни в какую.

Я сплавляю Машку к котятам и уговариваю Катю поплавать со мной. И она, наконец, оттаивает, соглашается. Мы плывем наперегонки к соседнему пирсу. Я открыто ей любуюсь, не скрываю взглядов — пусть Катя знает, это не тайна. И то, что она на меня запала, — тоже не тайна, потому что и ее взгляды я ловлю постоянно. Все еще осторожные, чаще украдкой, но внимательные и тягучие, как мед.

Мы плывем наперегонки, то и дело окатываем друг друга стеной брызг, как в детстве, болтаем о ерунде — с ней легко. С ней можно быть самим собой.

Я все время держусь рядом — чтоб привыкала. Чтоб чувствовала, как между нами растет притяжение. С другой бы вел себя смелее. Но с ней я не сделаю первый шаг, пока не буду уверен. Легко быть смелым, когда неважно.

Мы возвращаемся к пристани. Я вылезаю первым. Подтягиваюсь на досках, выпрямляюсь во весь рост — будто невзначай себя демонстрирую. Видишь, Катя, у меня все в порядке: бицепсы, пресс — все как любят женщины. И вот я — весь твой.

На ограждении висит полотенце. Я уже мысленно накидываю его ей на плечи, притягиваю к себе — проверяю, где Катя установила границы. И вдруг это окаменевшее лицо, этот ошалевший взгляд… Я же просто ей руку протянул. Что за херня?

Судорога. Но я перепугался больше, чем когда в детстве под лед провалился. Схватил ее на руки… и все, пропал.

Как описать ощущение, когда прижимаешь к себе женщину и думаешь: “А если она и есть та самая?.." Когда она идеально твоя — по ощущению в руках, по весу, по запаху. Когда она кладет голову тебе на плечо, и вдруг оказывается, что ты был вылеплен именно для того, чтобы она вот так идеально прижалась к тебе щекой.

Не знаю, как насчет бабочек, но в животе точно что-то трепыхалось от пьянящей смеси восторга, благодарности и радости.

Укладываю ее на диван, тянусь за пледом, а она резко садится, будто ее оса укусила. И взгляд у нее болезненный, мученический. Не надо быть мозгоправом, чтоб понять: ей нужна помощь. Так я помогу! Может, за этим и оказался здесь спустя столько лет — чтобы помочь. Сижу перед ней на корточках, глажу ее руки. Катя… все нормально. Это же я. Я рядом. Но она меня не слышит — только делает вид.

Встает — я следом.

Руки чешутся, как хочется ее обнять, — она же прямо передо мной, позади диван — ей даже отступить некуда. Но чувствую — не сейчас.

Ничего, прорвемся. Дома стены лечат, а здесь — все: запах, ветер, солнце, озерная вода. Я покажу ей настоящее лето, она уже наверняка забыла, что это такое, — как я когда-то забыл.

— А хочешь, на рыбалку с твоей мамой сходим? — спрашиваю я Машку, которую конвоирую в усадьбу.

Она всю дорогу то песни из тик-тока поет, то колесо делает, то бабочек по клумбам ловит.

— Сегодня? — сияет Машка.

— Нет, не сегодня. Надо же подготовиться.

— Тогда не получится, — отвечает она. — Завтра мы уезжаем.

Будто кулаком под дых.

Завтра?.. Уезжают?!

Довожу Машку до калитки, даже в дом не захожу — чтобы не сказать Кате лишнего.

Это ее дело, ее жизнь.

С чего я решил, что у нее, как у меня? Что ей здесь важно.

А самого ночью штормит так, что заснуть не могу.

Завтра она продаст усадьбу, уедет — и что? Все, конец? Ее же с этим местом больше ничего не связывает.

Это ее дело. У нее своя жизнь.

И что — вот так отпустить? Молча? Ничего не сделать? Даже не попытаться?

Ну и кем я буду после этого?

На рассвете подхватываюсь с кровати, так и не заснув. Иду в летний душ. Потом бреюсь опасной бритвой, глядя в кривое зеркало рукомойника.

Надеваю джинсы и белую футболку.

Смотрю в зеркало на свое отражение — как в лицо отца. Что бы ты сказал, папа?

Я ее не отпущу.

— Катя! — слышу во сне голос Саши.

Понимаю, что этого не может быть, но во сне же все иначе, и кажется: а вдруг произошло чудо?..

— Катя! — снова зовет Даник и барабанит в дверь. Я распахиваю глаза. — Открывай.

Я не готова! Не готова после вчерашнего встретиться с ним лицом к лицу. И даже если бы не это — я в нижнем белье и застиранной футболке его отца, едва прикрывающей мои бедра.

Так сложно думать!

Вчера после истории с Даником и откровений под музыку я вернулась в жутком состоянии. Машка уже была дома, смотрела ютуб на телефоне в моей комнате. Не заходя к ней, я пошла на кухню. Заварила в кружке молотый кофе и достала из шкафа заранее припрятанную бутылочку коньяка. Кофе с коньяком — моя отдушина.

Уже наклонила бутылку над кружкой… и передумала: влила обжигающую жидкость себе в рот. Морщилась, откашливалась — горло полыхало огнем. Но сразу стало как-то проще. За ночь я допила коньяк. В итоге снова не выспалась, и кости черепа, кажется, расходятся по швам.

Хорошо, что это была последняя ночь в усадьбе.

— Э-э-э… — Тру пальцами виски. — Я сейчас открою, только ты сразу не входи, посчитай до пяти.

— Ты что там, голая? — с любопытством спрашивает он.

— Даник! Твою мать! Я взрослая женщина. Прекрати так со мной себя вести, — выговариваю я ему, поворачивая ключ в замке.

— Можно уже?

— До пяти считай. И подожди меня на кухне.

Забегаю в свою комнату, нахожу последнюю чистую вещь — хлопковый сарафан мятного цвета — переодеваюсь и иду к нему.

Даник ждет, прислонившись к столешнице, скрестив руки на груди. Заметив меня, опускает руки и выпрямляется.

Останавливаюсь в двери кухни.

— Чего тебе?

— Надо поговорить.

— Если ты о работе, то все отлично, у меня претензий нет. — Не могу понять, что выражает его лицо. Он словно волнуется. — Или в чем дело? Кирилл не рассчитался? — уже серьезно спрашиваю я.

Даник смотрит мне в глаза, прямо буравит взглядом.

— Машка сказала, что вы сегодня уезжаете. — Он прочищает горло. — Не надо. Не уезжай.

Я хмурю лоб. Переминаюсь с ноги на ногу.

— Не поняла.

— Все ты поняла.

— Даник, ты чего?..

— Тебе ничто здесь не дорого? Не важно?.. — Даник говорит спокойно, но ощущение такое, будто он сдерживается. — Не продавай усадьбу. — Он подходит ко мне, я невольно отступаю к стене. Но Даник только закрывает дверь кухни, словно кто-то может нас подслушать. — Не продавай. Усадьба стоит намного дороже.

— Откуда ты знаешь, за сколько я ее продаю?

— Я знаю, что покупатель один. А значит, ты согласилась на то, что предложили… Вру. Я видел договор на столе.

Я огибаю Даника, подхожу к столу и складываю листы договора в стопку.

Кухня просторная, светлая, но сейчас, когда дверь закрыта, когда позади меня стоит Даник, кажется, я в кладовке, в западне.

— Увидел договор и решил в него заглянуть. Мило.

— Усадьбу можно довести до ума, — в спину говорит Даник. — Она будет стоить дороже. Намного дороже. В разы.

— И ты это сделаешь? — с каплей яда, не оборачиваясь, спрашиваю я.

— Я знаю, кто сделает, — пылко отвечает Даник, вероятно, расценив мой вопрос как сомнение, но сомнений нет. Сегодня мы с Машкой уезжаем. — Я могу проконтролировать.

— У меня нет столько денег.

— Ты же не знаешь, сколько нужно.

— Это даже звучит дорого.

— Катя… — Даник кладет ладони мне на плечи. Я резко поворачиваюсь к нему лицом, и он убирает руки.

— Я не хочу! Могу — наверное — но не хочу, — спокойнее уточняю я. — У меня с этой усадьбой связаны слишком сложные воспоминания.

— У меня с моим домом тоже связаны сложные воспоминания. Но это не причина от него отказываться.

А ведь он прав. Я же в своих страданиях ни разу не подумала, а как ему? Даник поселился в доме, где жил его отец. Да ему в миллион раз сложнее!

Я набираю в легкие воздух, чтобы сказать Данику что-то теплое, светлое, но не успеваю: он поднимает руки и осторожно подныривает под мои волосы на затылке, будто обнимает лицо ладонями.

— Не уезжай, Катя… — ласково, тихо уговаривает Даник, словно убаюкивает. — Не уезжай, пожалуйста…

Это прикосновение, его тон, его близость — настолько интимны, что сердце заходится в панике. Я в отчаянии вцепляюсь в его руки, но отвести их и в голову не приходит.

— Не надо…

— Пожалуйста, Катя.

Я прикрываю глаза.

Ни один мужчина не касался меня вот так: с нежностью и, в то же время, с уверенностью. С обещанием, что все будет хорошо. Я чувствую свою хрупкость и вместе с тем — абсолютную защищенность, будто цыпленок в скорлупе. Так было только с Сашей. А теперь с Даником.

Он не должен так делать. Это просто нечестно…

— Дай мне воздуха, — шепотом умоляю я. — Дай мне время.

Чувствую, как Даник чуть отодвигается от меня, чтобы заглянуть в глаза.

Объятия его ладоней ослабевают. Через легкую пелену сладкой боли я чувствую, как подушечки его пальцев скользят вниз по шее, перетекают по позвонкам ниже, опускаются к основанию шеи.

Я открываю глаза. Прикосновение тает.

Мы вглядываемся друг в друга.

— Сколько тебе нужно времени? — спрашивает Даник.

— Завтра отвечу, — говорю я.

Даник еще не вышел из дома, а я уже знала, что все это было враньем — крохотная уступка просто для того, чтобы он остановился. Секундная слабость. У меня нет ни одной причины здесь оставаться.

Втягиваться в дорогущий ремонт? Чтобы отремонтировать усадьбу, до которой мне нет дела? Ради прибыли, которая точно не стоит всех этих переживаний? У меня уже крыша едет от воспоминаний. Каждая минута рядом с Даником — боль чистой воды. И ради чего?

Это мой последний день в усадьбе.

Звоню покупателям и в очередной раз, дико извиняясь, переношу встречу на завтра, как можно раньше, — на восемь утра.

Покупаю продукты в магазине — ровно на один день.

Возвращаюсь домой. Забираю у Машки телефон, по привычке отчитывая “сколько уже можно сидеть в гаджетах?” Машка обижается, мол, ей не нужны гаджеты, ей нужны друзья. И я обещаю провести с ней целый день. Это и в моих интересах: меньше будет ненужных мыслей.

Мы устраиваем настоящий дворянский завтрак. Машка заворачивается в белую тюлевую занавеску. Я распускаю волосы и закалываю на сарафане какую-то блестящую тетину брошь.

Расстилаем на траве плед и поедаем овсянку на молоке из белых фарфоровых тарелок. Апельсиновый сок пьем из хрустальных бокалов для шампанского. Моя дочка счастлива. Я тоже. Только не представляю, чем еще заняться с ней десять часов.

Я вообще не помню, когда мы проводили столько времени вместе, просто развлекаясь. Я же всегда спешу, всегда много работы. Я бы и сейчас работала — ноут с собой, если бы могла отключить мысли о Саше.

И вот моя дочка полностью в моем распоряжении.

Мы играем в прятки. Она каким-то образом умудряется забраться в будку, в которой жила Гера. Ну это вообще! Я и ругаюсь на нее, и смеюсь: сама же в детстве так делала.

После этого, кажется, моя фантазия выключается.

— Мама, пойдем к Данику купаться! — предлагает Машка таким тоном, будто мысленно уже надела купальник, и фантазия включается снова.

— У меня есть идея получше. А давай откроем закрытые комнаты?

О! В этот момент по ширине улыбки на Машином лице мне можно было бы выдать грамоту “Мама года”.

Мы начинаем со спальни тети. Красивое унылое место. Или так кажется из-за легкого запаха лекарств? Но Машка в восторге — здесь же кровать с балдахином.

— Я буду спать в этой комнате! — визжит дочка.

Делаю вид, что не слышу.

Потом следует Машкино комбо “попрыгать на кровати — пооткрывать шкафы — порыскать в шкатулках”. В длинном черном платье, увешанная бусами разной длины, в шляпе с короткой вуалью и в старых туфлях на три размера больше она переходит в комнату моей мамы. Там все повторяется.

Я показываю ей альбом с мамиными детскими снимками, вставленными в приклеенные бумажные уголки. Для Машки это такая же волшебная странность, как дисковый телефон, который мы откопали в одном из шкафов. Когда-то в этом альбоме я нашла фотографию Саши. Она осталась в его доме. Если бы только я додумалась тогда ее забрать…

Следующая на очереди — гостиная. Я ковыряюсь ключом в замочной скважине.

— Не открывается, — вру.

— Давай я попробую!

— Слушай… я видела за садом гостевой дом. Настоящая заброшка, посмотрим? — увожу я мысли Машки подальше от гостиной и зарабатываю вторую грамоту “Мама года”.

Гостевой дом на одну комнату, даже кухни нет, туалет на улице. И все же он светлый, уютный и вполне просторный, в стиле прованс.

Отмахиваясь от паутинок, мы вытаскиваем оттуда плетеные кресла и стол, покрытые белесым слоем пыли. Моем их из шланга, попутно поливая водой друг друга.

Обедаем (правда, обычные люди в это время ужинают) на этих же стульях. Машка нацепила соломенную шляпу с широченными полями, которую нашла в гостевом доме. Шляпа то и дело сползает с головы. Я все время улыбаюсь.

— А теперь пойдем купаться к Данику! — снова заявляет Машка, выпятив сытый живот и держа двумя пальчиками фарфоровую чашку с какао. И пока я усиленно думаю, чем мне соблазнить ее на этот раз, выдает: — Или к Вере в гости, но с ночевкой. Я ей обещала!

Сегодня мне чертовски везет!

Я звоню Таисе Ивановне, убеждаюсь, что Машка не нафантазировала. Покупаю малышне вкусняшек и отвожу мелкую на ночевку, а сама возвращаюсь в пустой дом. Хожу по комнатам, возвращаю вещи на свои места. Убираю садовую мебель. Складываю чемодан. Мою посуду.

Вот уже и ночь подбирается. И черт… мне становится так неуютно одной в этом доме.

Вытаскиваю стул на террасу, сижу, пью кофе — без коньяка непривычно. Слушаю затухающие звуки — скрип велосипеда, лай собак, пение птиц. И не скажешь, что город.

Закат стремительно тускнеет, будто кто-то губкой впитывает его цвет.

Все темнее.

Все тише.

Дом дышит за моей спиной.

Столько мыслей в голове, столько воспоминаний, но я не даю им пробиться. Вот, Катя, соловьи поют. Вот ёжик бежит через дорогу. Ручки стула стали влажными от росы. Смотри, слушай, осязай — будь взрослой, не проваливайся в воспоминания. Тебе всего-то ночь продержаться.

В тишине громко, требовательно вибрирует телефон.

Сын Саши.

Он же не за ответом звонит? Ответ завтра, я же сказала.

— Привет. Не спишь? — слышу его голос, эту скребущую душу интонацию, и грустно улыбаюсь.

— Не сплю.

— А Машка спит?

Смотрю на часы.

— Спит.

Слышу какое-то движение в телефоне, будто Даник устраивается поудобнее.

— Приходи ко мне.

Мои брови так высоко ползут вверх, что над ними собираются морщинки.

— Зачем это?

— Увидишь. Я жду. — И Даник сбрасывает вызов.

Зависнув, смотрю на телефон.

Даник, твою мать…

Перезваниваю — абонент недоступен.

Не люблю, когда “не доступен”. После Саши на эту фразу мозг всегда реагирует паникой.

Все с Даником в порядке, я же знаю. Просто в его доме телефон не везде тянет.

Сижу, гипнотизируя экран.

А к черту. Я же знаю, что все равно пойду.

Захожу к нему во двор, подсвечивая путь фонариком. Где-то в глубине дома горит свет. Поднимаюсь на крыльцо и боковым зрением вижу… огонь!

Пристань горит!

Несусь туда, но еще с лужайки замечаю: это просто костер на берегу, оттуда тоненько веет запахом шашлыка. Рядом мельтешат тени.

Ну нет… такие развлечения мне сейчас не по душе. Всегда не по душе. Я не люблю компании, особенно те, в которых меня можно принять за чью-то маму.

Разворачиваюсь, чтобы уходить, — и едва не врезаюсь в Даника. Он стоит передо мной, расставив руки, в каждой по две бутылки пива. Я делаю шаг в сторону, и Даник тоже — не дает пройти.

— Ты куда собралась?

— Домой.

— И не думай.

Делаю мученическое выражение лица.

— Я уже выросла из всего этого.

— Из желания веселиться и приятно проводить время? — спрашивает Даник, выгибая бровь, как роковой герой мелодрамы.

— Нет, из подростковых попоек! — скрещиваю руки на груди.

— Ммм… — глубокомысленно тянет он, будто меня понял. Но черта с два: — Сегодня ты моя гостья. Идем.

— Даник…

— Я серьезно. Без вариантов. Тебе меня не обойти. — И лицо такое хитрое-хитрое. Это же вызов чистой воды!

— Пфф…

Закатываю глаза. Я на такое не ведусь!

Не ведусь же?..

Нет, Катя, не надо… Ты же взрослая тетка… А этот мальчик так очевидно тебя провоцирует! Но рядом с Даником во мне словно переключается какой-то тумблер, и я снова готова гонять с ним мяч под яблонями.

Делаю резкий выпад в сторону и несусь к калитке.

Слышу, как бутылки с глухим стуком падают в траву. Через мгновение меня едва не сбивает с ног тайфун. То есть Даник. И вот я снова на его руках.

— Тебе не обязательно рисковать моим пивом, чтобы я тебя обнял, — довольным тоном говорит он, крепко прижимая меня к себе. — Можешь просто попросить.

Я извиваюсь как угорь:

— Пусти!

Даник только крепче прижимает к себе:

— Пойдешь со мной?

— Пойду! — говорю я с притворным негодованием. Мне и в самом деле не хочется туда идти. Но мне очень хочется провести еще немного времени с Даником.

Он еще какое-то время держит меня на руках, будто раздумывая, поверить или нет, потом отпускает. И хочется сказать ему, что это перебор, но ведь сама начала.

Поправляю сарафан, не поднимая головы. Не хватало, чтобы Даник заметил мою улыбку. Все же приятно — когда вот так, как в юности. У меня же такого толком не было: после Саши сразу провал.

— Пойдем, познакомлю тебя с друзьями, — говорит Даник.

Я покорно следую за ним. На берегу, у самой воды, горит костер. Вокруг него, кто на бревне, кто на деревянных складных стульях, сидят ровесники Даника. Их имена я забываю, едва присаживаюсь на стул. Имена — единственное, что не удерживает моя прекрасная память. Так что для меня они просто: Длинный, Смуглый, Блондинка и Мини-бикини.

Кому-то из парней не хватит пары, и это явно не Даник, потому что Блондинка смотрит на него как зачарованная.

Длинный же, ворочая шампуры, бросает на меня такие взгляды, будто хочет съесть. Ну или накормить: он стаскивает вилкой с шампура два сочных куска мяса и с пластиковой тарелкой направляется ко мне. Вблизи заметно, что он будет постарше остальных — скорее, мой ровесник, чем Даника.

— Спасибо, я после девяти не ем, — отвечаю Длинному, хотя пахнет шашлык упоительно.

Длинный пожимает плечами и садится на стул рядом со мной.

— Не ешь, но пьешь же? — спрашивает Даник, протягивая мне бутылку пива. — Пей. Мне надо, чтобы ты пила.

— Зачем? — смеюсь я.

Он наклоняется ко мне, смотрит в глаза.

— Может, мы вообще в последний раз видимся? Хочу запомнить тебя не занудой “я взрослая женщина, я после девяти не ем”, — передразнивает он меня противным голосом, — а девчонкой, с которой я в детстве играл в футбол.

В последний раз… Эти слова, произнесенные голосом Саши, вызывают мгновенную резь в глазах. Я задерживаю дыхание, потому что хорошо знаю — сделаю вдох, и будет больно. Беру бутылку, тяну крышку за кольцо и пью. Холодно и горько. Прямо состояние моей души.

Это же действительно в последний раз… Четырнадцать лет назад меня вынудили уехать обстоятельства, а теперь я делаю это по доброй воле. По доброй воле отказываюсь от всего, что связывает меня с Сашей, от всего, что после него осталось… Сжимаю челюсти. Сто-о-оп! Саши больше нет. Это несправедливо, невыносимо — но так произошло. Здесь я его не найду. И я методично продолжаю пить.

— Вот, другое дело, — одобрительно говорит Даник и садится на бревно на место Длинного — напротив меня. А потом протягивает руку куда-то за спину Блондинки и вытаскивает оттуда зачехленную гитару. А-а-а! Даник осуществил свою мечту!

Он достает гитару из чехла, берет аккорд — и я будто всем телом расплываюсь в улыбке. Как же мне за него радостно!

Саша бы им гордился.

Дорогие читатели! Нужна ваша помощь, а то соавторы разделились во мнении)). Как думаете, с какой эмоцией Катя отвечает Данику “Пойду!”?