Его надежда. Её счастье

Дверь в мою спальню распахивается без стука, я вздрагиваю и оборачиваюсь. На пороге стоит брат, заполняя собой весь проём.

— Ты вообще слышишь свой телефон? — Рычит Усман, не входя. — Отец звонил тебе три раза!

— Я… Я на паре была. Забыла включить звук, Усман.

— Пары кончились два часа назад, Малёк, — брат сегодня на редкость заведённый и жёсткий, но спросить отчего не решаюсь. — Перезванивай. Сейчас же!

Усман, не дожидаясь ответа, хлопает дверью. Тянусь к телефону. Три пропущенных от отца. Это на него не похоже. Интуиция подсказывает, что случилось что-то нехорошее, оттого и Усманчик такой злой. Дедушка слёг? Мама бы позвонила. Мама! Делаю глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак всё свое спокойствие, и перезваниваю папе.

— Амаль! Наконец-то, — отвечает с первых гудков.

— Папа, извини, я на занятиях была, — тут же выдаю заученное оправдание.

— Ничего. Как дела?

Его голос ровный, совершенно обыденный. Может, просто соскучился и всё хорошо? Мама в порядке?

— Хвала Всевышнему, отец! У меня новость! — Знаю, что папе это не понравится, но гордость за себя пересиливает осторожность. — Я… Я получила иджазу! По суре «Аль-Бакара»! Моя устаза сегодня прислала мне официальное разрешение из Египта!

— Иджазу? — перебивает меня папа. В его голосе ни капли того благоговения, которое чувствую я сама, лишь недоумение. — Это что, прости? Сертификат, что ли? Грамотка?

— Это… Это разрешение на преподавание, папа. На передачу знания. Это большая честь…

— Че-е-е-сть, — вздыхает папа. — Амаль. Ты лучше бы родной язык учила. Арабский… Это для имамов. Ты кто, имам? Ты — девушка. Тебе семью создавать.

— Папа, зачем мне родной язык? С кем мне на нём разговаривать? Даже ты его не знаешь!

— С будущим мужем будешь разговаривать, он знает. Вчера к твоей матери приходили свататься Джаримовы. Я дал добро, — вводит меня в состояние шока отец и рубит мою жизнь на до и после своими словами. — В конце ноября вы поженитесь.

Комната перед глазами плывёт, в ушах гудит, а во рту становится горько. Мне осталось жить три недели…

— Джаримовы? Кому именно ты дал добро, папа? — Мой голос дрожит, и я отказываюсь верить в услышанное.

— Мансуру. Кому ещё, Амаль? Десятилетнему Рустаму, что ли? — Папа смеётся, словно в его словах есть юмор.

— Но я не хочу… Только не за Мансура, папа! Пожалуйста! Умоляю!

— Всё решено, — отрезает папа. — Нам нужен этот брак. Я дал слово Хаджаева, а слово Хаджаева не обсуждается, только выполняется! Ты вернёшься домой и выйдешь за него в ноябре!

— Домой? Навсегда?

— А ты как за домом и мужем следить собралась? Дистанционно? Онлайн? Конечно, возвращаешься. Вот онлайн и будешь учиться.

— Отец! Но ведь ты мне тоже дал слово! — Впервые в жизни смею поднять тон на папу. Да что там на папу. На кого либо. Отчаяние меня захватывает. Жизнь рушится на глазах, а я ничего не в силах сделать. Слово отца — закон. — Ты дал слово, что я получу образование и выйду замуж по собственному желанию! Ты обещал мне, папа!

Отец молчит, и его молчание красноречивее любых слов. Только обещание, данное мужчине, обязательно к выполнению, или слово, данное другим. А я… Так, пыль. Средство для достижения цели. Я вскакиваю с кровати и подбегаю к окну, раскрываю его и жадно хватаю воздух. Это символично, ведь в республике я не живу, не дышу, а существую. Смотрю на плывущую перед глазами Москву, на кампус своей академии, и она от меня словно отдаляется с каждым новым вдохом.

Мне же дали слово, что я получу высшее образование, что исполню свою мечту. Исполнила, пять недель отучилась! Даже посвящения ещё не было! И на свадьбе двоюродной сестры в том году отец обещал, что меня никогда так не выдадут замуж. Что я сама буду выбирать! Оказывается, слово моего отца ничего не стоит.

— Мама тебе всё объяснит, — бросает папа трубку.

Телефон в моих руках оживает, и мама звонит сама.

— Мама! — Могу лишь произнести.

— Мамина радость, что за голос?

— Это правда? Отец меня пообещал Мансуру? — Спрашиваю глухим голосом, ощущение, что шею путы овевают.

— Да! — Радуется мать и начинает в красках рассказывать, как произошло сватовство. Что мы готовили, в чём были родственницы Джаримовых и что они принесли. Каждое слово отравляет меня, как яд.

— Я не выйду за него замуж! Вы не имеете права насильно меня выдавать! Не выйду, мама! — Я знаю, что всю информацию папе надо передавать через маму. Она найдёт слова и подход к нему. Она всегда наш посредник, наш мостик.

— Амаль, — смеётся мама, — ну что ты такое говоришь? Что за драма в голосе? Ты же влюблена была в Мансура с детства. Я думала, ты обрадуешься! Они Сафису забронировали под торжество! Представляешь? Ахлиевы с ума сойдут! Будет две свадьбы! В столице и у нас!

— Может, надо было у меня спросить, прежде чем давать слово Хаджаевых и бронировать Сафису?— Мой голос дребезжит, как разбивающееся стекло.

— Мамина, — вздыхает, — ну чего ты правда расстроилась?

— Расстроилась, мама? Расстроилась? Мама, я готова прямо сейчас из окна сигануть! Вы все мои мечты разбили вдрызг! Я зачем переехала в Москву? Я даже семестр не отучилась! Я хочу окончить университет! Я хочу сама выбирать! Я хочу любить! Я хочу работать! Я хочу свой бренд одежды! Я хочу развивать свой блог!

— Хочу! Хочу! Хочу! В твоих словах только «я»! Я тебя так воспитывала, Амаль? Ты думаешь, я не мечтала в твои годы? Но мечты — это роскошь для тех, у кого нет власти. А у нас она есть. И мы её приумножаем. Мансур — из хорошей семьи, у него серьёзные связи по всему Кавказу. Ты будешь как за каменной стеной. Забудь этот московский бред про «самореализацию». Твоя реализация — это быть женой такого мужчины. А счастье в ваших понятиях эфемерно, иллюзия. Всё, твои каникулы закончились, Амаль!

Мама, как и папа, бросает трубку и ставит точку.

— Усман! — Залетаю в комнату к брату, — Усман, скажи им! Ты знаешь, что из себя представляет Мансур! Я не выйду за этого жирного, стрёмного наркомана! Не выйду! Почему я? Почему?

— Малёк, не мороси, а! — Останавливает мой поток слов брат. — Успокойся, да? Перевари всё, нормальный Мансур! Сегодня жирный — завтра на массе, что ты кипишуешь? Нашла проблему!

— А то, что он из себя представляет, это не проблема?— Смотрю на брата и понять не могу, он что, совсем не в себе?

— Малёк, папа всё решил, — пожимает плечами. — Джаримовы ему нужны.

— Вот пусть тебя и женит на их дочери!

— Э-э-э-э. Я учусь! Куда мне? Двадцать лет, я пожить хочу!

— А я не хочу? А я не учусь?

— Амаль, твой менеджмент в сфере моды даже звучит смешно. Ты женщина, это другое.

— Что другое?

— Ой, давай потом поговорим. Я могу тебя одну вообще оставить? Не истери, не порти мне выходные, да? Мы с Викой на выходные едем к ней на дачу, — Усманчик довольный скидывает в свою сумку шмотки.

— Когда вернёшься?

— Завтра вечером. Амаль, только без дураков. Вены не режь, из окна не прыгай, да?

— Очень смешно! Можно Алию в гости позвать? Мне надо распаковку новой косметики снять.

— Зови.

Ухожу на кухню, готовлю себе чай, слов нет, сил нет, я просто не хочу жить в своей реальности. Я хочу, чтобы это всё оказалось кошмаром. Даже Усман меня не понимает, сестре звонить не хочу, уверена, что и там поддержки мне не сыскать. Провожаю брата и прошу колонку включить музыку.

Скидываю свою толстовку, подхожу к зеркалу и отдаюсь биту, оттачивая связку, которую вчера разучивали. Не хочу думать, что всем моим увлечениям и мечтам придёт конец, когда я вернусь домой. Если вернусь домой…

Да мне и арабский учить не дадут! Они только на словах верующие. Лицемеры! Ни одного аята не знают! Крутят религией, как им удобно!

Сейчас я не дочь Хаджаевых, сейчас я в зеркале вижу свободную девушку, которая себя любит и ничего не боится.

Улыбаюсь себе в отражении, извиваюсь под трек и подпеваю Фаре. Когда у меня с уст срываются грязные строчки припева, я чувствую себя такой дерзкой, что распирать начинает от крутости. Даже надежда какая-то появляется. Кинуть им всем вызов и будь что будет.

Раскачиваюсь под музыку и представляю себя в другой реальности. А зачем представлять? Я же одна на сутки…

Бросаюсь к телефону и записываю войс своему другу.

— Гусейнчик! Нужен билет на сегодняшний посвят! Я смогу с тобой пойти!

Довольная до безобразия, улыбаюсь и продолжаю танцевать. На нашем посвящении будет Фара, и это значит, что я начинаю исполнять свои мечты прямо сейчас. Концерт любимого исполнителя — первая из многих.

Мои хорошие, рада приветствовать вас в моей новинке! Обещаю, этот роман вам подарит шквал эмоций! Будет остро, динамично, пикантно и драматично! Но естественно счастливый конец неизбежен. Это база! Буду благодарна всем за комментарии, звёзды и лайки! Не забывайте добавлять книгу в библиотеку! Ваша поддержка на старте очень важна для книги и для вдохновения автора! Спасибо!

И сразу скажу, что в моём телеграм-канале "Яна Ланская|Cовременные любовные романы" сегодня будет много визуалов, которые познакомят нас с главными героями. Наш Фара рэпер, а значит без музыки никак. Увы, сюда я её выложить не могу. А буктрейлер также можно посмотреть на странице книги.

Мои постоянные читатели знают, что это история любви Феди Фары из моего цикла романов "Amorальная академия". Также Федя встречался нам в моём романе "Моё бессонное лето".

Друзья Фары и сам Фара здесь:

Амаль Хаджаева

· Возраст: 18 лет

· Происхождение: Кавказ

· Статус: Студентка 1-го курса факультета менеджмента в сфере моды (Москва)

· Семья: Отец Ибрагим (прокурор), мать Амина(домохозяйка), брат Усман(студент академии МВД), младшая сестра Айнур(школьница)

· Живет в Москве с братом Усманом

· Тайная страсть: Рэп, особенно творчество Фары

· Увлечения: Ведет микробьюти-блог, занимается стрейтчингом и танцует хип-хоп, мечтает о собственном бренде одежды

· Прошлое: В детстве занималась национальными танцами

· Любимое блюдо: Чуду с тыквой и черный чуду с четырьмя сырами

· Любимый фильм: «Чёрное золото»

· Душа: Обожает арабскую культуру, усердно учит арабский язык и таджвид

· Заветная мечта: Побывать в Саудовской Аравии

· Главное противоречие: Мечтает о свободе и самореализации, но при этом — любимая и послушная дочь, скучающая по семье и дому.

Я не даю промоутеру коснуться себя и прошу дать мне браслет. Надеваю на себя сама кислотный силиконовый пропуск в параллельную реальность и чувствую, как по телу пробегает волна страха. Или предвкушения. Мне некомфортно здесь. Смотрю на себя в зеркало и вижу не себя. Мои тёмные волосы по пояс, которые я предпочитаю обычно никому не демонстрировать, сейчас струятся тёмным атласным тяжёлым полотном и ловят блики подсветки. Я впервые в жизни оголила прилюдно живот и руки, и мне постоянно хочется прикрыться. Возможно, мне кажется, а может, действительно все без исключения пялятся на меня и осуждают. Словно вся толпа останавливает меня от этого шага.

Парень-промоутер ловит мой взгляд и будто бы гипнотизирует своим порочным и бездонным и завлекает улыбкой дьявола-искусителя.

— Да начнётся веселье! — Произносит джин-ифрит в розовом костюме, как заклинание, и поднимает передо мной бархатный канат, разделяющий меня от рокового шага. Промоутер точно меня запрограммировал, я оборачиваюсь и вижу в его демонически сине-зелёных глазах пламя ада, которое ко мне подбирается.

— Ами, — проталкивает меня вперёд Гусейн, — держись от него подальше, да? Давай только без глупостей! Я за тебя в ответе!

— Перед кем? — Зависаю перед тяжёлой дверью, которую сейчас толкну и окажусь в новом мире.

— Перед Всевышним, — пафосно заявляет Гусейн. Я закатываю глаза от этого. Вроде он абсолютно обрусевший. Родился и вырос в Москве, ведёт светский образ жизни, тусуется, с девушками встречается, пьёт алкоголь и без кальяна жить не может, а как дело касается восточных девушек, так включается типичный кавказец. Он мой друг, но это лицемерие меня отталкивает. — Там грязь, Ами!

— Я просто потанцую и поеду домой! — Успокаиваю скорее себя, чем его, Гуссейн хмурится и толкает дверь.

Из щели рвётся гул — не просто громкая музыка, а спрессованный до физической плотности рёв басов, смешанный с гудящим гулом сотен голосов, смеха и звона бокалов. Меня обдаёт тёплой волной влажного воздуха, густо пропитанного запахами: сладковатого дыма кальяна и электронок, терпкого алкоголя и парфюма с самыми разнообразными нотами. От такого резкого перехода начинает кружиться голова и возникает лёгкая тошнота. Я ступаю внутрь и чувствую какой-то новый и опасный запах, едва уловимый, но я понимаю, что это животный запах нагретых тел и возбуждения. Это феромоны. Это грязь, как сказал Гусейн.

Я замираю, не в силах идти, меня ослепляют яркие вспышки. Свет здесь живёт своей жизнью. Явно она у него несладкая. Это похоже на истерику. Лазерные лучи, острые как лезвия, рассекают клубящийся дым. Бешеные вспышки стробоскопов выхватывают из темноты обрывки лиц, блеск страз на платье, полуобнажённые тела, бокал в чьей-то руке — и тут же возвращает их обратно в небытие, заставляя мираж длиться доли секунды. Мерцающие светодиодные полосы на стенах и полу пульсируют в такт ударам, превращая всё пространство в гигантское, дышащее войско тьмы.

Привыкнув к безумному свету и темноте, ступаю в эпицентр, и звук обрушивается на меня полностью, ударив и в грудь, и в виски. Он не просто звучит в ушах — он вибрирует в полу, отдаётся даже в костях. Мелодия теряется в этом какофоническом море, выживают только рваные биты и рокочущий бас, заставляющий вибрировать всем телом.

Люди здесь не ходят, они плавно раскачиваются, извиваются, сливаются и снова распадаются в полумраке, их силуэты тонут в сизой дымке. Улыбки и взгляды мелькают в свете вспышек, кажутся слишком яркими, слишком откровенными. Здесь тесно, душно, и это тесное пространство пульсирует единым, неостановимым ритмом, гипнотическим и пугающим.

Чувствую, как моё собственное сердце начинает отстукивать тот же такт где-то глубоко внутри, вопреки моей воле. Ладони становятся влажными, а в горле пересыхает, делаю ещё один шаг вглубь этой грохочущей, мерцающей тьмы. Мой бунт начинается не с крика, а с глухого удара баса, отозвавшегося в самой глубине души.

На сцену выходит знакомый мне уже дьявол-искуситель в розовом костюме с огромной бутылкой шампанского и объявляет выступление Фары.

— Ты как? Я отойду? — Кричит Гусейн мне на ухо. Киваю ему и окидываю взглядом толпу, свет выхватывает блондинку-диджея, и я замираю. Среди компании танцующей за диджейской установкой стоит Фара. Он возвышается среди всех, как Эльбрус, а его идеально гладкая выбритая голова, как снежный пик Эльбруса среди зелёных макушек. Его голова также отсвечивает. Он и энергетикой обладает такой же мощной. Как все горы меркнут на фоне главной вершины Кавказа, так и все люди здесь меркнут на фоне него.

Он тоже в розовом костюме, но не элегантном, как джин, а в свободном и спортивном, с голографическими полосками, привлекающими к себе свет и внимание. Звезда. Настоящая звезда. Я понимаю, что он не просто мужчина, он артист, и, наверное, на него можно пялиться, но стесняюсь своего слишком активного внимания и отвожу взгляд. Пробираюсь сквозь потные тела к барной стойке.

— Воды! — Кричу бармену.

— Водки? Абсолют? Белуга?

— Воды! Просто воды!

— Закончилась. Ждём, когда принесут, — бармен подзывает меня и считывает сканером мой браслет. — Это входит в стоимость!

Протягивает мне бокал. Наверное, это шампанское. У меня к алкоголю на уровне генов отторжение, но я тянусь за ним и выпиваю медленными маленькими глотками. Терпкие пузырьки взрываются у меня на языке, и я начинаю чувствовать расслабление, лёгкое головокружение и эйфорию, которая разбегается по моему организму в такт биту.

Музыка становится не просто звуком. Она становится давлением — низким гудением, входящем в резонанс с телом. Начинает играть знакомый бит, под который я сегодня танцевала, и Фара выскакивает из дыма на сцену. Допиваю залпом бокал и пробираюсь к сцене. Встаю в самую середину и не могу отвести от него глаз. Стыдно, но я любуюсь им сейчас как мужчиной, не как исполнителем. Он срывает свою розовую ветровку и демонстрирует безупречное тело, расписанное в татуировках. Он действительно гора. Большой, мощный, но при этом двигается легко и непринужденно. Каждое его движение несёт в себе мужскую, дерзкую харизму. Вызов, борзость, даже, стыдно признаться, секс.

Внешне я как неподвижная статуя. Но внутри бушует тихая эйфория, чистая и острая, как горный воздух. Каждый нерв поёт, тело изнутри жаждет ответить на этот зов — раствориться в толпе, отдаться безумию ритма, стать частью этого праздника.

Но я не могу пошевелиться. Девушки вокруг меня сотрясаются в конвульсивном, восторженном танце, закидывают головы, выкрикивают провокационные строчки его песен хриплыми от восторга голосами. Они сходят с ума по нему. А я стою среди этого водоворота страсти, как скала в бушующем море. Я безумно хочу отдаться танцу, но не могу. Меня что-то стопорит.

Сквозь призму дыма и слепящих лучей стробоскопов на меня устремляется его взгляд. Это сшибает меня. Он не скользит, не случайно задевает — он падает, обрушивается на меня. Точный и тяжёлый. На мгновение шум, толпа, грохот отступают, и я чувствую, что следующая строчка, пропитанная его вопиющей распущенностью, адресуется мне. Не восторженной толпе, а именно мне, неподвижной статуе в самом центре грязи.

Его взгляд возвращается к толпе, и я встряхиваю головой и усмехаюсь собственным мыслям. Он гениальный артист. У него мощнейшая энергетика. Это его работа — заставить каждого думать, что он читает для него. Эта мысль, вместо того чтобы меня смутить, даёт свободу. Если это всего лишь часть шоу, значит, можно не бояться. Можно позволить себе это.

Я поднимаю свой взгляд и снова встречаюсь с ним в нашем диалоге. Он смотрит на меня с вызовом. Секунда. Две. Он произносит текст, его глаза в полутьме горят хищным огнём и не отпускают меня. Начинается припев. Он читает: «Покажи, как ты танцуешь, я хочу смотреть! Покажи, как ты танцуешь, я буду смотреть!», а я не поддаюсь биту. Бит разбивается о мою неподвижность.

Наверное, я всё это придумываю, но он скалится, облизывает губу, кидает на меня заключительный взгляд, словно вызывает на баттл, и разрывает наш контакт, прыгая на триста шестьдесят градусов под финал трека.

Я отмираю и вытираю ладонью пот, струящийся по груди. Дую на себя, слишком душно. Перекидываю волосы на одно плечо и иду к бару. Воды так и не появилось, и я пью второй бокал шампанского.

Понимаю, что это всё не моё. Танцевать я не могу. Дома да, на занятиях, но здесь не могу себя пересилить. Пишу Гусейну, что я скоро уеду, и медленно потягиваю бокал, пока идёт концерт. Я дослушаю и сразу домой.

Всё моё веселье внутри, наедине с собой. Внутри я подпеваю, внутри моё тело сотрясается от его битов и отзывается на его текста, но внешне я здесь чужая. Когда он всех поздравляет, я удивляюсь, его голос совсем не такой, как в треках. Он спокойный, размеренный, пропитанный мужеством и силой. Нет этого ребячества и автотюна, превращающего его в беспринципного ублюдка.

Заказываю такси и наконец пью стакан воды. Лёгкая дрожь от пережитых эмоций всё ещё ощущается на кончиках пальцев. Прижимаю холодный стакан ко лбу и остужаю себя. В ушах всё ещё звучат его басы, а перед глазами стоит его взгляд. Просто взгляд, а такое неизгладимое впечатление. «Я буду смотреть» — крутится на репите его строчка.

Допиваю воду, смачивая пересохшее горло, и прикрываю в блаженстве глаза. Стараюсь унять свой внутренний хаос.

Вздрагиваю. Большие, тёплые руки с цепкими пальцами ложатся на оголённую кожу между топом и брюками. Меня словно током прошибает. Он пробегает с головы до пят. Меня никогда не касался посторонний мужчина лет с десяти. И я замираю, но не от испуга от внезапного вторжения. Я замираю со стаканом в руке от физиологического шока и откровения.

Мне нравится. Мурашки, самые настоящие, пробегают по спине и расползаются по голым рукам. Чувствую, как каждый волосок встаёт дыбом. Всё моё тело реагирует и откликается на эти руки. Руки мужчины. Чужого и волнующего. Это нормально вообще? Это же просто прикосновение, если отбросить все условности, заложенные в меня с детства.

Губы становятся сухими, как в безжизненной пустыне, а воздуха в груди не остаётся. Эти руки лежат на мне несколько секунд, а я чувствую, что они мной владеют. Время замедляется. Шум, музыка, смех уходят на второй план. Есть только это жгучее ощущение.

— Рыба моя, а ты тут какими судьбами? — говорит голос с хрипотцой позади меня, и тёмная запретная искра любопытства заставляет меня обернуться, не скидывая руки. — Ой, обознался! Прости, рыбка.

Эти пленящие меня руки принадлежат Фаре. Шок. Он резко их одёргивает, а я чувствую себя пустой без них.

— Ничего страшного, — произношу, сбитая вдребезги его аурой, и смотрю на его расписанные руки, что вызвали во мне такую бурю.

— Абсолютно ничего, — улыбается мне своей нахальной улыбкой. — Я рад, что обознался. Я тебя видел. Я хотел тебя найти.

Фёдор Миронов «Фара»

· Возраст: 20 лет

· Происхождение: Москва

· Статус: Рэп-исполнитель, икона «аморального поколения»

· Семья: Отец Михаил Фёдорович (министр МВД), мать Марина Викторовна (домохозяйка). Ушёл из дома в 14. В 18 помирился с родителями.

· Карьера: В 16 получил всероссийскую известность. Выпустил 3 альбома. В 19 стал владельцем футбольного клуба, играющего в Медиалиге

· Образование: 11 классов школы. На высшее образование времени нет. Два года провёл в элитной закрытой школе в Англии.

· Увлечения: Футбол, рыбалка, охота, машины, скорость, спортзал.

· Любимое блюдо: Люля-кебаб и домашняя шаурма (ценит за аутентичность, сытность и то, что можно есть на ходу, не отрываясь от дел)

· Стиль жизни: Дисциплинированный перфекционист, способный на грандиозные загулы.

· Вкусы в женщинах: Миниатюрные брюнетки с «оленьими» глазами.

· Заветная мечта: Побывать на острове Сокотра.

· Главное противоречие: Внешне — циничный гедонист и аморал, внутри — искатель истины и смысла, жаждущий обрести веру, корни и семью, которые сам же и отрицает в своих треках.

— С какой целью? — с подозрением спрашиваю. Честно говоря, не верится, что я сейчас просто стою и запросто болтаю со своим любимым музыкантом. Днём он меня вытаскивал из кризиса и давал разрядку, а сейчас стоит в нескольких десятках сантиметрах от меня.

Освещение в клубе резко меняется, сцена погружается во тьму, и снова начинается световая вакханалия с истеричными лучами. В этих вспышках я вижу только светящиеся полоски на костюме Фары и эпизодически выхватываю его смех и улыбку. Он смеётся от души, непонятно от чего.

— Фёдор, — протягивает мне руку, и в очередной вспышке света я вижу в его глазах, что это не жест светской учтивости, а что-то иное. Он смотрит на меня, как на шедевр. Это не просто мужской интерес, он не пялится, он возвышает меня. Или это опять эта иллюзия, дар, которым обладают артисты? Дают ощущение, что ты особенная.

Мы снова погружаемся во тьму, я совершенно теряюсь во времени, оно перестаёт существовать как понятие.

Новый луч света, и я смотрю на его протянутую ладонь, расписанную тонкими, замысловатыми линиями татуировок. Секунда нерешительности. Прикоснуться — значит признать эту встречу реальной. Значит стереть ту черту, что я не собиралась преступать. Эта черта отделяет фанатку от кумира, девушку из строгой семьи — от аморального рэпера.

Я медленно поднимаю свою руку и вкладываю ладонь в его. Его пальцы смыкаются вокруг моих, и это не просто рукопожатие. Это захват. Твёрдый, тёплый, полный мужской силы. И снова тот же разряд, что и от первого прикосновения, но теперь он ожидаемый и желаемый. Он пробегает по моей руке, заставляя кожу под его пальцами вспыхнуть.

— Амаль, — представляюсь ему, и мой собственный голос звучит чужим — слишком томным, низким, слишком откровенным.

— Амаль? — переспрашивает он. На его языке имя становится чем-то новым. Мой любимый рэпер произносит моё имя. Это точно параллельная реальность. — Красиво. Очень. Тебе идёт. Многообещающая надежда.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Я поражена, что он знает. Он не просто знает моё имя — он знает его значение.

Стробоскопы освещают мне его лицо. Дерзкая усмешка и прищуренные глаза. Он улыбается ими и едва заметно дёргает бровью. В его взгляде, пристальном и оценивающем, мелькает искра настоящего, живого интереса. Не к фанатке, а к загадке. Я понимаю, что до сих пор держу его руку и, видимо, веселю его этим. Но я не в силах разорвать наше рукопожатие.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы снова увидеть моё лицо. Лазер замирает на долю секунды, и в этой внезапной вспышке я вижу, как его усмешка сменяется чем-то более серьёзным, почти задумчивым. Он смотрит на наши руки, и его большой палец слегка проводит по моим костяшкам, почти невесомо, но в этом движении столько интима, что мурашки с новой силой разбегаются по моим рукам. На фоне окружающего хаоса это кажется совсем нереальным. Его дыхание касается моей кожи, оно пахнет мятой и чем-то тёплым, мужским и манящим. Мне нравится. Стыдно себе признаться, насколько нравится.

— Твоё шампанское кончилось, — констатирует он, кивая на пустой бокал. — Моя смена тоже. Предлагаю сменить локацию. Здесь слишком шумно и дохрена глаз.

Это не вопрос. Это следующая дверь. Оказывается, джин-ифрит в розовом пустил меня только в прихожую. А теперь Фара зовёт меня в свою реальность?

Я смотрю на наши сплетённые руки. На его ожидающий взгляд. И не понимаю, что делать. Такси ждёт меня на улице. И оно отвезёт меня домой. И всё кончится. А затем наступит ноябрь, Мансур — всё это ждёт меня за той тяжёлой дверью. Меня ждёт долг.

А здесь, в его ладони, — мой единственный, украденный у судьбы шанс.

По его лицу медленно расползается улыбка. Она обещает мне и опасность, и свободу. То, от чего меня оберегал Гусейн. То, о чём я боялась даже думать. Я знаю, что мне нужно домой, срочно, но что-то внутри умоляет сделать первый рывок навстречу обрушившемуся течению. Нет! Я не знаю, куда оно вынесет.

— Я уезжаю домой. Было приятно познакомиться! — Вырываю руку. Всё. Всё закончилось.

— Хорошо. Пойдём, я тебя провожу, — Фара снова берёт меня за руку и уверенно проводит сквозь обезумевшую толпу. Подходит к каким-то мужчинам, похожи на его секьюрити. Что-то быстро говорит им и удаляется. Он закрывает меня своей мощной фигурой от случайных прикосновений и скрывает от взглядов. Я замечаю, все смотрят. В этих кратких вспышках и зависть, и любопытство, и какая-то даже злость.

Он толкает дверь и выводит меня из этого логова порока. Свет фойе после клубной тьмы слепящий и неприятный. Фара не выпускает мою руку, будто проверяя мои намерения на прочность.

Стоя тут, я явно чувствую конец. Гул, доносящийся из-за двери, теперь просто воспоминание. Всё закончилось. Иллюзия рассеялась.

— Спасибо! — Вырываю свою руку из его и понимаю, что теперь я точно поставила точку. Я горжусь собой. Наверное, надо ещё что-то сказать, но я растеряна и не знаю, как себя вести.

— Абсолютно не за что, — говорит Фара и следует за мной в гардеробную. Я беру в руки свою куртку и боюсь смотреть на него. Здесь мы слишком открыты, тьма нас не скрывает. Мне жутко неловко. Чувствую, что он смотрит. Ощущаю это своей кожей. Она горит от глаз. — Я бы тебя довёз сам, но хочу лечь спать, голова раскалывается.

Я поднимаю на него глаза и снова натыкаюсь на его взгляд. Опускаю глаза на его руки, затем на свои, я до сих пор чувствую след от его прикосновений. Ощущаю его поглаживания. Он не просто трогал мою кожу, он давал понять, что тоже чувствует эти разряды. И я уже тоскую по ним.

Я вижу, как на улицу выходит мой джин-искуситель и кидает на нас насмешливый взгляд. Словно ему известно больше. Встречаюсь с ним взглядом и словно заново попадаю в плен свободы и вседозволенности. Снова переношусь в параллельную реальность, где можно. Парень выходит за дверь, и я делаю шаг с обрыва.

— Хочешь я сделаю тебе массаж головы? Уверена, она пройдёт, — смотрю в его глаза и спрашиваю уверенно и удивительно твёрдо.

Удивление, смешанное с откровенным интересом, проносится в его глазах, но через долю секунды сменяется хитрой усмешкой.

— Массаж головы? — Он скрещивает свои сильные руки на груди и изучает меня. От его взгляда хочется сказать, что я пошутила, и убежать. — Таких предложений мне ещё не делали. И что, эффективен твой массаж?

— Моему папе и брату помогает, — испуганно говорю. Моя недавняя смелость испаряется под его насмешливым взглядом.

— Раз Вы настаиваете, доктор, кто я такой, чтобы отказывать? — Продолжает глумиться надо мной. — Но сначала покажи мне документы, рыбка.

— Какие? Я не врач.

— Это я понял, — улыбается. — Паспорт. Амаль, я не могу привести тебя в номер, не убедившись, что ты совершеннолетняя.

Я теряюсь и не знаю, как реагировать. Это так неожиданно и абсурдно в данной ситуации. Документы. Паспорт с моей фамилией и обязательствами, которые она несёт, практически детским фото и пропиской в республике. Может, это знак? Напоминание, что я преступница? У порядочных людей документы не спрашивают. А может, просто шутка?

Но в его взгляде и не пахнет шутками. Это проверка. Он ставит условие. Я сомневаюсь, и с каждой секундой моей уверенности меньше и меньше.

Но непривычный тактильный голод сильнее осторожности. Медленно, не отрывая от него глаз, лезу в сумочку и достаю свой паспорт. Протягиваю, наши пальцы соприкасаются всего на мгновение, но я получаю желаемый разряд тока. Делаю глубокий вдох и жду.

— Окей, — возвращает мне паспорт. — Пойдём.

Мы возвращаемся обратно в фойе, там собралось много людей, Фара останавливается, преграждая мне путь, и показывает, чтобы я подождала. Мне начинает прозваниваться таксист, я сбрасываю, отменяю заказ, уплатив штраф, и выключаю телефон.

— Давай по лестнице лучше поднимемся? — Фара толкает дверь для персонала и подаёт мне руку. У меня от напряжения сердце стучит где-то в висках. Что я творю? Я уже прошла точку невозврата? Как можно навязаться самой мужчине? Предложить массаж наедине?

Послушно следую за ним и поднимаюсь на второй этаж.

Он заходит в номер, пропускает меня, я слышу звук захлопывающейся двери и понимаю, что теперь я точно прошла точку невозврата. Теперь мы заперты. Вместе.

Номер абсолютно безликий. Светлые стены, светлые полы, окно, дверь в санузел и кровать. Ничто не привлекает внимания, акцентируя всё на нас. Здесь полная тишина, в которой слышно наше дыхание и моё слетевшее с катушек сердцебиение. Всё внутри вопит, чтобы я сбежала.

— Садись, — кивает он на кровать и скидывает свою ветровку. Я послушно прохожу внутрь и присаживаюсь на край кровати, Фара опускается на пол перед мной и прислоняется к изножью кровати своей татуированной широкой спиной. — Приступайте, доктор. Я весь в вашем распоряжении.

Его хоть и шутливый тон всё-таки несёт официальный характер, и я пытаюсь абстрагироваться от интимности. Я просто помогаю человеку, который плохо себя чувствует. Однако руки дрожат. Его бритая голова расположена между моих ног, и я всматриваюсь в едва проступающие волоски и рассматриваю татуировки. Меня пугает голова барана, набитая на его затылке. Это метка дьявола. Культ сатаны. Снова напоминание о недопустимости происходящего. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть её, и медленно касаюсь кончиками пальцев его висков.

По его телу пробегает дрожь, едва уловимая, но я чувствую. Это придаёт смелости. Не одна я дрожу. Неуверенно вожу подушечками пальцев по коже головы, чувствуя её тепло. Потом сильнее, находя зажатые мышцы у основания черепа. Тишину нарушает его приглушённый стон, и этот звук, низкий и расслабленный, отзывается во мне чем-то запретным.

Этот массаж не похож на тот, что я делаю Усману. Возможно, потому что у брата густые жёсткие волосы, а у Фары слегка царапающие волоски, но интуиция подсказывает, что не поэтому. Я нуждаюсь в этих касаниях, кажется, больше него. Мне настолько приятно, что я испытываю острую потребность его касаться вновь и вновь. Мои руки примагничиваются к его телу, и желание ощущать его только нарастает.

Мои пальцы продвигаются к его лбу, а затем к надбровным дугам. Усман любит, когда я глажу ему брови. С самого детства. И я люблю, когда мама гладит мне брови во время болезни. Это умиротворяет и дарит мне счастье.

Счастье. Фара и есть счастье. Улыбаюсь этому осознанию и чувствую, как моё сознание отключается, уступив место чистой тактильности. Его брови оказываются неожиданно мягкими, шелковистыми. Я вожу по ним указательными пальцами, ощущая каждый волосок, сглаживая напряжение между ними. Он откидывает голову ещё сильнее и смотрит на меня. Как он смотрит…

Я схожу с ума. От его близости, от интимности, от права прикасаться к нему. От немой, сосредоточенной мощи, которая заключена в этом теле и сейчас доверчиво растекается под моими пальцами. От контраста между его публичной дерзостью и этой беззащитностью. Каждое прикосновение для меня открытие. Каждое новое движение рук заглушает голос разума, нашептывающего об опасности. В этом процессе есть только здесь и сейчас: мои жаждущие пальцы и его кожа, отвечающая расслаблением. Я избавляю его от головной боли, а он, сам того не зная, избавляет меня от чувства обречённости.

И пока мои пальцы исцеляют его от головной боли, а его расслабленное дыхание становится единственным звуком в комнате, мой страх начинает отступать, уступая место уверенности. Возможно, это всё ошибка. Возможно, завтра я буду себя ненавидеть, но сейчас я впервые в жизни чувствую себя свободной. И это ощущение дарит самые мощные эмоции.

— Прошла, — смотрит на меня с благодарностью и благоговением. — Как говорят в Турции, целую Ваши руки!

Мои пальцы замирают на его висках, а я не в силах отвести от него взгляд и разорвать безмолвный диалог, происходящий в наших глазах. Мне надо встать, попрощаться и уехать, но его рука, тёплая и сильная, накрывает мою ладонь, лежащую у него на голове. Он мягко, но неумолимо ведёт её к своему лицу, я прохожусь по его глазам, носу, не понимая, что происходит, как он касается её своими губами.

Случайно? Нет, это поцелуй. Медленный, осознанный, влажный и невероятно нежный. Его губы обжигают мою кожу, а дыхание, горячее и прерывистое, обдаёт жаром запястье.

Он водит моей ладонью по своему лицу, целуя каждый пальчик, каждый нервный узелок, оставляя на коже невидимые следы, которые обжигают мощнее огня. Его губы скользят по чувствительной внутренней стороне моего запястья, к пульсирующей точке, где бьётся мой пульс. Он задерживается там, будто считывая мою панику и желание.

— Такие нежные, — шепчет мне в кожу, и мурашки пробегают у меня по всему телу, от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Он резко разворачивается, отпускает мою руку и тут же берёт другую, повторяя тот же медленный ритуал, но теперь его поцелуи становятся жаднее, а путь — длиннее. Он целует мою ладонь, проводя кончиком языка по линии жизни, и у меня с губ срывается тихий, сдавленный стон. Он опрокидывает меня на кровать, опирается на неё, и его губы продвигаются к моему предплечью, к локтю, и выше — к открытому, трепещущему плечу.

Именно здесь, на этом открытом участке кожи, он меняет траекторию. Его поцелуи, уже знакомые и всё равно шокирующие, ползут не вниз по руке, а в сторону. От плеча — к чувствительной впадине у ключицы. Я чувствую прикосновение его языка, и дрожь пробегает по телу, напрягаюсь и инстинктивно впиваюсь пальцами в его плечи.

Его взгляд, тёмный и бездонный, теперь прикован к моему лицу, а губы продолжают свой путь — вниз по шее, к яремной впадине, оставляя влажный, горячий след. Его рука ложится на мою талию, он находит обнажённый участок кожи между топом и брюками, и его большой палец скользит по этой тонкой полоске. Неожиданно для себя я выгибаюсь и снова не могу сдержать стон.

Утонув в своих новых неизведанных ощущениях, пугающих своей силой, не замечаю, как он перемещается, и его губы уже на моём оголённом животе. И они больше не нежные, они дерзкие, жадные. Он не целует, он пробует мою кожу, его дыхание обжигает, язык настойчиво исследует каждый сантиметр, продвигаясь от бока к центру, к пупку.

Я не могу смотреть на это и откидываю голову, мои пальцы снова ложатся на его голову в останавливающем порыве, но это бессмысленно. Я не хочу его останавливать. Мой мир распадается, и остаются только ощущения. Жар. Влажность его губ. Шершавость его языка на моём животе. Слабость, разливающаяся теплой волной из самой глубины меня. Он плавит меня невыносимой нежностью, превращая каждую клетку тела в тлеющий уголь.

— Амаль, — вырывает меня из забытья его охрипший голос. Дыхание всё также обжигает кожу, а губы касаются моей кожи. — Ты хочешь, чтобы я продолжил?

Вопрос повисает в воздухе, и я улавливаю в тоне напряжённую серьёзность. Он делает предложение, он спрашивает позволения, несмотря на то, что хочет меня всем существом. Это невозможно не почувствовать. Это считывается какими-то неведомыми мне ранее инстинктами.

— Да-а, — отвечаю и чувствую, как внутри всё сжимается от этого постыдного, пугающего желания.

— Тогда тебе нужно дать своё официальное письменное согласие и подписать NDA-договор о неразглашении. Таковы правила, рыбка. Я не могу рисковать.

Фара встаёт с кровати и проходит к сумке в углу комнаты. Достаёт оттуда айпад и возвращается ко мне. Садится на край кровати, всё ещё тяжело дыша, но уже собравшись.

— Слушай, не пугайся, — его голос звучит спокойно. Он пускается в объяснения, принимая официальный тон, но под ним чувствуется то же напряжение, что и в его руках, когда они касаются меня. — Это не обязательства с твоей стороны. Ты всегда можешь сказать «стоп». В любой момент. Гарантирую. Это моя защита. Требование моих юристов и лейбла. А вот NDA… это защита для нас обоих. Чтобы ни у кого не возникло соблазна светить подробностями. Чтобы то, что происходит здесь, осталось только здесь. Между мной и тобой. Без последствий.

Я молча слушаю его. В этих словах нет высокомерия, только практичность человека, живущего в публичном поле. И в этой практичности есть что-то… уважительное. Он не пытается обмануть или сбить с толку. Он раскрывает правила своей игры.

— Я подпишу, — тихо говорю. Мне очень хочется, чтобы он понял, что я не испугана. Что я тоже хочу этой чистоты.

— Тогда заполняй, — он протягивает мне стилус, и его пальцы снова касаются моих, посылая знакомый разряд.

— Тебе принести твою сумку с паспортом? Там надо личные данные вбить.

— Нет, я помню всё наизусть.

— О как, — усмехается.

— Папа прокурор, у него пунктик на документах.

— Знакомо, — в его голосе чистая ирония.

И этот пунктик не даёт мне поставить подпись, не прочитав то, что я подписываю. Сухой канцелярский язык звучит у меня в голове голосом моего отца. Это его обороты, его выражения, его стихия. Одни сплошные знаки, ощущение, что даже стены пытаются меня остановить, но нет, я хочу принадлежать себе сама. Только я имею власть над своим телом.

Я начинаю вбивать сведения, дату рождения, паспортные данные, и странная мысль пронзает меня: это похоже на никях. Не настоящий, конечно. Игровой, грешный, но — договор. Согласие двух сторон. Мне, против всякой логики, начинает нравиться, как всё складывается. Как будто даже в этом запретном действии есть своя, извращённая правильность.

— Я в твоём городе выступал в прошлом году. На стадионе, — говорит ровно в тот момент, когда я вбиваю в поле свою прописку. Новая волна дрожи пробегает по моему телу, но я не поднимаю глаз, продолжая заполнять данные и читать договор.

— Я знаю, — отвечаю лаконично.

— Тебя там не было, — констатирует он. Это не вопрос, это утверждение.

— Откуда ты знаешь? — Отрываюсь от экрана и поднимаю на него взгляд.

Он смотрит на меня, и в уголках его глаз собираются лучики смешинок. Загадочные и тёплые.

— Я просто уверен, рыбка. — Говорит он, и его губы трогает та самая, невыносимо притягательная улыбка. В ней есть что-то, что я не понимаю, но что делает его недосягаемым и желанным.

Не могу сдержаться и улыбаюсь в ответ. Он мне намекает на то, что узнал бы меня? Ставлю стилусом подпись и протягиваю ему планшет.

Атмосфера официальности рассеивается, как дым. Он забирает планшет, быстро проверяет заполнение, кивает и небрежно откидывает его в сторону. Теперь его взгляд устремлён только на меня.

— Жажда невыносимая, — говорит неожиданно. Я тоже её чувствую. Мои руки скучают по нему, моё тело жаждет его поцелуев и касаний. Фара, не дожидаясь ответа, встаёт и проходит к мини-бару. Если честно, мне больше не хочется употреблять алкоголь. Но вместо того чтобы налить виски или шампанское, он достаёт из холодильника стеклянную бутылку без этикетки с густым, тёмно-рубиновым соком. Свежевыжатый гранат?

Он наливает его в бокал для вина и подаёт мне.

Прохладный хрусталь охлаждает пылающую руку, а внутри — частичка дома.

Гранат — это вкус детства, праздников и маминой кухни. Но здесь, в этом безликом номере, в бокале для запретного вина, сок, поданный руками рэпера, приобретает двойное дно. Он одновременно связь с моим миром и разрыв с ним. Сок сладкий, терпкий, греховный и манящий — точно такой же, как всё, что происходит со мной в эту ночь. Рядом с Фарой даже родной сок становится частью его вселенной, где всё иначе.

Я жадно пью, и терпкость бьёт в нёбо, раскрываясь сладостью.

— Очень вкусный, — шепчу, зная, что посылаю ему двусмысленный сигнал.

— Есть такое, — он садится рядом, так близко, что наши бёдра соприкасаются. Берёт бокал из моих рук, отпивает, не отрывая от меня взгляда, и отставляет его на тумбочку. Капля сока стекает по его нижней губе, алая, как кровь, или как клятва. Всё сужается до этой капли и до его лица, приближающегося с неумолимой, но бесконечно медленной скоростью. Моё сердце бьётся где-то в горле, отбивая тяжёлые, глухие удары, заглушая его дыхание. Мыслей нет. Есть только нарастающий страх и жгучее любопытство, парализующее волю.

Его взгляд перемещается с моих глаз на губы. Я тоже смотрю на его губы с лёгкой улыбкой, не насмешливой, а уверенной. Он владеет ситуацией. Моё тело замирает в ожидании, каждая мышца натягивается как струна.

И потом… прикосновение.

Его губы касаются моих, и они оказываются невозможно мягкими. Первое впечатление — нежность. Они полные, бархатистые, и это полное несоответствие его жёсткому, брутально-аморальному образу. От этого теплого, сухого прикосновения пробегает новая волна мурашек — на сей раз не от шока, а от щекочущего, нового ощущения.

Он прижимается ко мне ближе, и этот небольшой нажим заставляет мои губы пылать ещё больше. Мурашки разбегаются по лицу и от них. Ощущаю влажность, жар и его настырность. Кончик его языка легко, почти вопросительно, проводит по линии смыкания моих губ. Инстинктивно понимаю, что должна раскрыть свои губы.

И это похоже на взрыв.

Его язык проникает в мой рот, не грубо, но невероятно настойчиво. Он исследует меня, пробует на вкус и владеет. Вкус описать невозможно — тёплый, чуть терпкий от граната, мужской, совершенно чужой, неизведанный и от этого пьянящий. Его настойчивость не пугает — она гипнотизирует. Это похоже на падение в тёплую, бурную воду минеральных источников.

Я даже представить не могла, что это настолько приятно. Что поцелуй — это не просто соприкосновение губ из фильмов, а целая вселенная ощущений. Жар, разливающийся изнутри. Мягкость, контрастирующая с силой. Сладковато-терпкий вкус, который хочется оставить на языке навсегда. И полное исчезновение всего вокруг. Есть только его губы и язык, влажность и настырная нежность, растворяющая меня по частям.

Я чувствую потребность его касаться, мои руки тоскуют, и я подаюсь ему навстречу, цепляясь за горячее тело, несущее в себе невозможную силу и энергию. Поцелуй, кажется, длится вечность или мгновение. Он разрывает его, опрокидывает меня и начинает целовать мне шею, касаюсь своих губ, они чуть распухшие, влажные и будто наконец живые. Ощущения, которые я испытываю, для меня ошеломляющие. Теперь я знаю, каково это. И теперь я никогда не смогу забыть. Мои подруги делились со мной своими непозволительными шалостями, но ни в одном рассказе не было ничего подобного.

И в этой нежности было столько обещаний и столько прощания с чем-то старым, что у меня внутри всё перевернулось.

Он не торопится. Его губы отрываются на сантиметр, дают мне вдохнуть, и снова возвращаются — уже чуть увереннее, чуть настойчивее, но всё так же бережно. Его руки ласкают меня благоговейно, будто он боится меня разбить. Я зажмуриваюсь, полностью отдаваясь потоку ощущений: тепло его ладоней, прохлада его украшений, бархат его губ и пульсация в моих висках. И...где-то в животе.

Чувствую, как он начинает раздевать меня. Он действует с такой неспешностью, что каждый момент растягивается в вечность. Его пальцы находят молнию на моём корсетном топе. Он тянет её вниз, сантиметр за сантиметром, и звук расстёгивающейся ткани звучит громче любого грома. Каждый освобождённый участок кожи встречает прохладный воздух комнаты и тут же согревается его прикосновениями. Он проводит ладонью по моей обнажённой спине и скользит к обнажённой груди, я дрожу под его пальцами, чувствуя, как лечу в тьму, когда его руки освобождают меня от брюк.

Я чувствую себя невероятно обнажённой и невероятно живой. Он отстраняется, оставляет меня без своего горячего согревающего тела и смотрит. Его взгляд скользит по моим плечам, рукам, груди, животу, бёдрам и ногам, и в этом взгляде нет пошлости. Есть изумление. Как будто он и правда видит что-то чудесное.

— Гурия, — шепчет хриплым шёпотом и поражает меня. Он издевается надо мной, стыдит или действительно восхищается? Нет, в его глазах ни капли осуждения, это наивысший комплимент от человека, понимающего контекст.

Он встаёт и так же медленно, с той же сосредоточенной нежностью, начинает раздеваться сам. Снятая майка обнажает холст татуировок и рельеф мышц, который я раньше видела только на экране. Теперь это было здесь, в шаге от меня, настоящее, дышащее, манящее. Он скидывает брюки, и я, сгорая от стыда и любопытства, не могу отвести глаз. Он совершенный. Красив до безумия. И в этот момент я чувствую не страх, а благодарность. Благодарность за то, что он так красив, что оправдывает моё безумие.

Он, как хищник, подбирается ко мне, и его губы снова находят мои, и этот поцелуй уже глубже, увереннее, но по-прежнему удивительно нежный. Он похож на танец, где он ведёт, а я учусь следовать. Его язык касается моего, переплетается с ним и вызывает волну такого острого желания, что мне дышать нечем становится.

Его тело, горячее и твёрдое, прижимается к моему. Прелюдия не заканчивается. Она углубляется. Его поцелуи перемещаются с моих губ по линии челюсти к уху, где он шепчет мне что-то неразборчивое, от чего всё внутри сжимается. Затем вниз, по шее, к ключицам, и каждый его поцелуй, каждое прикосновение языка как алый след граната на карте моего тела, завоёвывающий новую, открытую для него территорию. Он снимает с меня последний барьер — мои трусы — с такой трепетной бережностью, будто разворачивает бесценный дар.

И когда не остаётся больше преград, он останавливается, опершись на локти надо мной, и просто смотрит. Его дыхание тяжёлое, глаза — тёмные до черноты, в них буря, та же, что и бушует во мне.

Я не могу больше ждать, я боюсь, что закрою глаза, открою, и это окажется фантазией, защитой от реальности. Я боюсь закрыть глаза и оказаться в своей первой брачной ночи с мерзким, жирным наркоманом Джаримовым.

— Ты не мог бы ускориться? — Преодолевая невероятный стыд, прошу уже сделать это.

— Ты не готова, рыбка, — шепчет Фара, касаясь самой сокровенной части меня, и меня пронзает таким разрядом, что всё, что было до этого, меркнет. Это шаровая молния, а не просто ток.

Не успеваю я отойти от шока пережитых ощущений, как чувствую там его горячее щекочущее дыхание.

— Что ты делаешь? — Испуганно шепчу. Нет, я знаю, что оральный секс существует в природе, но в нашем обществе это табу. По правде, всё происходящее здесь табу, но о таком замужние девочки только вздыхают и иногда со стыдом делятся сокровенным, но неисполнимым желанием.

— Обычно я так не делаю, рыбка, на первом свидании, — чувствую уже знакомую насмешливую улыбку на своём лобке. Чувствую, как он вдыхает мой запах, одновременно выписывая узоры на коже моих бёдер подушечками пальцев. — Но раз я тебе так сбил настрой своим контрактом, должен компенсировать.

О-ша-леть, проносится мысль в голове, когда я чувствую прикосновение его невозможно мягких тёплых губ и влажного языка.

Ощущения настолько всепоглощающие, что я теряю границы собственного тела. Оно больше не моё и одновременно абсолютно моё. Каждое прикосновение его языка — точечный удар молнии, за которым следует долгое, медленное горение. Мир сужается до его губ, его дыхания на моей коже и белого шума в собственной голове, где с рёвом и моими стонами трещат и рушатся все прежние представления о допустимом. Где из развалин рождается понимание, что есть удовольствие и счастье.

Внутри меня происходит не взрыв, а тихое, абсолютное растворение. Это похоже на то, как будто всё моё существо — каждая клетка, каждая тревога, каждый запрет — плавится в единый, ослепительно-белый звук. Нет больше ни тела, ни стыда, ни «до» или «после». Есть только чистая, вибрирующая пустота, наполненная до краёв невыразимым чувством, которое сильнее любого слова. Это не удовольствие. Это откровение. И в самой гуще этого белого шума я чётко понимаю одно: я уже никогда не смогу забыть, на что способно моё тело. И пока комната плывёт перед глазами, я понимаю одну простую вещь: какой бы ни была цена за эту ночь, я уже готова заплатить за неё любую цену. Трофей уже получен.

Он отрывается от меня, и его лицо светится тем же благоговейным изумлением, что я чувствую сама. Я лежу разомлевшая, расплавленная и слежу за тем, как он в полумраке комнаты стягивает с себя свои красные боксеры. Усмехаюсь, я знаю этот приём с красным бельём под светлой одеждой. Я слышу шуршание фольги и прикрываю глаза, в глубине моего блаженства зарождается страх. Страх быть увиденной, быть понятой. Я не могу позволить ему прочитать в моих глазах весь первобытный страх и восторг девственницы. Когда он ложится на меня, я принимаю твёрдое решение.

— Я хочу сзади, — выдыхаю ему в плечо, глядя куда-то вдаль комнаты. Мои пальцы впиваются в его бицепсы. — Пожалуйста.

Он замирает на секунду, его взгляд становится изучающим, но затем, не сказав ни слова, он помогает мне перевернуться. Поза, в которой я прячу своё лицо — ложное убежище, но я цепляюсь за него, как утопающий за сук. Зарываюсь в подушку, в её свежий запах стирального порошка и понимаю, что так проще. Так проще не быть собой.

Он не просто входит в меня. Он возвращает меня мне самой — новой, расколотой и заново собранной вокруг этого момента, этой боли, этой невыносимой и совершенной полноты.

Я впиваюсь зубами в ткань, чтобы не закричать. Боль для меня новая, более острая, но она моя. Боль моего тела, оно принадлежит мне и только мне. Не родителям, не горам, не упаси Аллах, Мансуру.

Он двигается медленно, не спеша, и я благодарна за этот темп, позволяющий мне выносить боль.

— Что ты за гурия, Амаль? Я готов сдохнуть от своих ощущений, — шепчет он, и в его голосе, полном страсти, я слышу клятву.

Эти слова — мой триумф и моя клетка. Он горит от меня. Он не понял.

Резкая, пронзительная боль заставляет меня вздрогнуть, когда он выходит из меня резким рывком. Он замирает. Абсолютное, оглушающее молчание, нарушаемое только нашим тяжёлым дыханием, вызывает тревогу.

— Амаль, — его голос звучит сдавленно. — Ты... это твой первый раз? У тебя кровь.

Я замираю. Он увидел. Он всё понял. Кровь — доказательство моего обмана, моего «подарка» самой себе — выдала меня. Мысли мечутся в панике: признаться? Нет. Ни за что. Я не позволю этому чувству власти рассыпаться. Я не позволю ему увидеть меня жертвой. Я не дарю ему свою девственность. Я дарю её себе самой. Я решила, с кем, когда и где. Никто меня не заставил, и я не поделюсь своей победой. Победой не в потере, а в обретении. Обретении власти над своим телом, даже над своей судьбой. Я обыграла их, лишилась девственности, которую отец хотел подарить другому.

Я с трудом делаю вдох и стараюсь расслабить мышцы.

— Нет, — произношу в подушку, стараясь, чтобы голос звучал ровно и с досадой. — Просто... месячные, видимо, не до конца закончились. Прости. Неудобно вышло.

Тишина за моей спиной густая и невыносимая. Я чувствую, как его тело замирает в раздумье, как напрягаются мышцы его рук, всё ещё держащие меня за бёдра. Затем пустота на моём теле, и я слышу шуршание упаковки, чувствую быстрые и чёткие движения. Слегка оборачиваюсь. Он меняет презерватив.

Когда его руки снова касаются меня, я чувствую изменения. Он становится ещё нежнее. В тысячу раз нежнее. В нём появляется бережная осторожность. Он прижимается губами к моей спине и целует. Его поцелуй между лопаток не страстный, он утешающий.

— Ничего страшного, Амаль, — шепчет он, и в его голосе действительно нет брезгливости или раздражения, только мягкость. — Всё в порядке. Просто скажи, если будет больно.

Он продолжает. Но ритм другой. Размеренный и бесконечно внимательный. И пока он двигается во мне с этой новой, почти болезненной нежностью, я чувствую, как внутри вместе с облегчением от удавшейся лжи зияет странная пустота. Я защитила свой секрет. Сохранила иллюзию контроля. Но в этой победе есть горечь. Будто, солгав о крови, я украла у нас обоих что-то более важное. Какую-то другую, возможную правду этой ночи.

Я чувствую, что он подходит к концу, по его напрягшемуся телу, по его неконтролируемым толчкам. Он выдыхает мощный поток воздуха мне в затылок — долго, вместе со срывающимся стоном, в котором смешивается облегчение и изумление. Всё его могучее тело обмякает, повисает на мне, будто из него вынимают стержень, на котором он всегда держится. Он зарывается лицом мне в шею, и я улыбаюсь от прикосновения его мягких и влажных губ.

Мы лежим молча, не двигаясь. Я слушаю наше дыхание и сердцебиение. Его рука находит мою под одеялом, и наши пальцы сплетаются сами собой. В этом сплетении больше близости, чем во всём, что было до этого.

— Я нигде не нашла, — говорю в темноту, глядя на потолок, где играют блики уличных фонарей. — Объяснения твоему псевдониму. В интервью ты всегда уходишь от ответа. Знаешь, к чему я пришла для себя? Что «Фара» — от арабского «فرح». Счастье. Для меня это так.

Он начинает громко смеяться и откидывает одеяло, берёт мою руку и прикладывает её к своему боку, чуть ниже сердца.

— Чувствуешь?

Под подушечками пальцев я ощущаю не гладкую кожу, а рельеф. Приподнимаюсь и в свете, падающем из окна, разглядываю изящные арабские буквы, вплетённые в узор татуировки: فرح.

— Я в шоке, — перелезаю к его торсу и рассматриваю остальные узоры на его теле, ощупываю каждый.

— Халид, — говорит он с улыбкой на губах. — Мой лучший друг — арабский принц. В школе в Англии ему было очень тяжело вдали от родины, традиций. Всё было чуждо. Он только окончил медресе, и его отправили на запад знакомиться с другой культурой. Для восьмилетнего ребёнка это потрясение. И когда мы подружились, он сказал, что я его единственная радость в этом мире чужаков. Потом, правда, в нашем гэнге появилось еще три Фарида. В четырнадцать я ушёл из дома. С родителями было невозможно договориться, да и я сложным был. Так что когда нужно было выбрать псевдоним, даже не возникло других мыслей. Для чужих — просто анаграмма из инициалов. А для себя это стало напоминанием. Счастье где-то есть. Даже если его не видно. Вот так, рыбка. Но ты подписала договор, не забывай.

— Конечно, я никому не расскажу. Спасибо, что поделился! Слов нет…

Я смотрю то на татуировку, то на его лицо. Гурия. Гранат. Арабская вязь на его коже. Каждый новый слой стирает наглого аморального рэпера из моих фантазий, открывая человека невероятно глубокого и... близкого. Ближе, чем я могла предполагать. Эта близость пугает теперь сильнее любой страсти.

А ещё я понимаю, что сделаю первым делом завтра. Я набью такую же. Увековечу его на своём теле. Только надо понять где.

— Я голоден, — говорит, нарушая ход моих мыслей. Он встаёт с кровати, а я любуюсь его силуэтом в полумраке, могучим и спокойным. Он подходит к холодильнику. — А ты? Проверим, насколько соблюли мой райдер.

Я киваю, не в силах говорить. Он открывает ещё одну бутылку сока и достаёт из сумки, как у доставщика, лотки в фольге. Аромат бьющий в ноздри, знакомый до слёз — тёплый лаваш, люля-кебаб с дымком, свежие овощи, адыгейский сыр и острая аджика. Моя еда. В этой безликой комнате.

— Какие у тебя предпочтения, — улыбаюсь. Он же знает откуда я. — Всё тот же Халид?

— Нет, это уже Эльдар. Тоже из той школы. Мой друг черкес. Обожаю кавказскую кухню, ну и арабскую, особенно Леванта.

Моя тоже, думаю, но не озвучиваю. Друг черкес, одна со мной кровь, соседние республики. Как много общего…

Мы едим молча, сидя на кровати, прикрытые простынёй. Он кормит меня с руки, и в этом жесте столько заботы и близости. Каждый кусок, каждая обмакнутая в аджику лепёшка стирает последние границы. Мы не рэпер и его фанатка. Мы мужчина и женщина, решившие разделить ночь и ужин. Он мужчина, подаривший мне свободу. И эта мысль для меня сильнее любого наркотика.

Поев и приняв душ, мы ложимся обратно в постель. Он обнимает меня сзади и засыпая постоянно целует мне спину, пока его дыхание не становится ровным и глубоким. Его рука покоится на моей талии, тяжёлая и тёплая. Я лежу и слушаю, как он засыпает. Чувствую, как его тело полностью расслабляется, доверяясь мне и этой постели.

Когда его дыхание становится совсем тихим и мерным, я начинаю двигаться — по миллиметру, затаив дыхание. Я высвобождаюсь из его объятий, как змея. Замираю, прислушиваясь. Он не проснулся.

Встаю с кровати, нахожу в полумраке своё белье и одежду. Одеваюсь, не глядя на его спящую фигуру. Каждый звук — шуршание ткани, щелчок замка — кажется мне слишком громким, и я боюсь его разбудить.

Одевшись, оборачиваюсь. Его лицо в полосе лунного света с улицы безмятежное, молодое, беззащитное и невозможно красивое. Даже его татуировки не маскируют суть. На мгновение сердце сжимается от чего-то острого и горького. Жалость, сожаление и невозможная тоска, которая будет со мной всю жизнь.

Я отворачиваюсь и решительно ухожу. Дверь закрывается за мной, и её щелчок становится самым грустным звуком в жизни.

Моя безумная ночь закончилась. Вкус граната и запах Фары ещё живёт на моей коже, отголоски его прикосновений ещё тлеют в теле. Но это уже память. Сокровенный трофей, который я увожу с собой.

Я поправляю растрёпанные волосы, поднимаю подбородок и иду к лестнице, шаг за шагом возвращаясь в свою кожу, в свою фамилию и в свою реальность. Ту, где меня ждёт ноябрь, Мансур и долг. Я украла у них эту ночь. Теперь нужно жить дальше, пряча украденное сокровище так глубоко внутри, чтобы никто, даже я сама, не смогла бы до него добраться.