Эхо Памяти

Стужа — космос, в определённой степени живой и обладающий сознанием. Её воздействие — естественный и постоянный процесс. Остуженные существа и порождения Стужи (духи) стремятся жить под Солнцем, в тепле, а для этого им нужно согревать своё тело изнутри — пищей, приготовленной на огне руками человека, или живой кровью. Духи из Стужи постоянно голодны.

Бесчисленные Миры — небесные тела.

Теплынь — атмосферный щит, сдерживающий влияние Стужи на Землю.

Н’едр — первые одушевлённые и разумные существа Земли, воплощения изначальных сил. Всего их двадцать четыре. Почитаемы людьми как божества (однако у разных народов различные по численности и составу пантеоны). Погибнув, перерождаются в новом теле; каждый Н’едр имеет свои отличительные особенности, передающиеся новому воплощению. Иногда Н’едр может прожить простую человеческую жизнь, ничего не вспомнив о своей силе.

Приземлённые, Приземлённая форма — люди.

Анатархи — самый молодой из человеческих народов, созданный Н’едр Тарр’хо и следующий за ним; после некоторых событий примкнул к Н’едр Эмфанизету. Высокого роста, с жемчужной кожей, мужчины и женщины заплетают свои пепельные волосы в косы, некоторые женщины носят на лице особенный серебристый макияж — Символлэйн. Особенность анатархов в том, что дети у них появляются только с помощью магии. Почти все маги анатархов — Гложущие.

Прикосновение к Времени — синоним магии Памяти.

Обесцвеченные (или Лишённые Крови) — люди (и некоторые существа) с белой кожей, белыми волосами и светлыми или красными глазами. Считается, что все Первые люди до появления Солнца были Обесцвеченными, а уже потом разделились на разные народы. Также Обесцвечиваются от прикосновения к Времени — чаще всего такое случается в возрасте до шестнадцати лет.

Пагуба — отрава Хоранны, болезнь, спящая в каждом человеке. Симптомы: страшные головные боли, озноб, рассеянность, бледность, белые или фиолетово-чёрные пятна на коже. Может пробудиться сама по себе или же быть намеренно пробуждённой с помощью магии.

Хоранниты — последователи Н’едр Архше (более известной под именем Хоранна). Почти все Хоранниты — Обесцвеченные. Иногда их называют Хронистами, потому что они живут в уединённых монастырях и в большинстве своём занимаются тем, что ведут исторические хроники. Соблюдают числа двенадцать и двадцать четыре.

Паладины (Рыцари Палладара) — последователи Н’едр Тро.

Лейомиты — последователи Н’едр Лейома.

Дистрофиты — последователи Н’едр Деозы.

Гложущие — последователи Н’едр Эмфанизета.

Нойминцы — последователи Н’едр Ноймы.

Чуждовища — от слова «чуждые»; в широком смысле — все, кто отличается от людей в худшую сторону.

Куирп — дух из Стужи. Захватывает тело, вытесняя из него слабовольную душу, после чего наступает физическая смерть и начинается процесс разложения. Поэтому куирп может существовать в одной плотской оболочке не дольше трёх дней.

Л’утэ — дух из Стужи. Л’утэ часто путают с куирпом, хотя они различаются: л’утэ тоже может вселиться в чьё-либо тело, но делает это только с дозволения владельца (владелицы) и может существовать с ним (ней) в симбиозе. Ещё с помощью магов может вселиться в предмет и оживить его. В очень редких случаях заменяет собой отлетевшую душу только что умершего человека и даёт его телу вторую жизнь.

Шныйстр — бесформенное зубастое чуждовище, созданное Н’едр Деозой. Кровожадное, ненасытное, неразумное.

Всемогущее, всепроникающее Время. Оно нигде не берёт истока и никогда не иссякнет. Власть его извечна и необъятна.

До начала начал оно не чувствовало себя и, чтобы обрести очертания, облеклось покрывалом — Пустотой. От соприкосновения Времени и Пустоты друг за другом появились и распростёрлись Стужа и Тьма. Из Тьмы, цельной и плодородной, возникли Воздух, Прах и Влага. Они в свой черёд создали: Воздух — необъятные небеса и неутомимый ветер, Прах — почву и семя, Влага — воду и кровь, первоначально не отличимых друг от друга. 

Так зародились Бесчисленные Миры. 

С первых же мгновений своего существования им пришлось бороться с неумолимой Стужей, и почти все они уступили ей. Каждый из Миров рано или поздно становился громадной глыбой, заключённой в ледяную скорлупу — небеса, соприкоснувшись со Стужей и водой, смерзались в толщу льда. Ветер, накопив силу в замкнутом пространстве между твердью неба и стылой почвой, ударной волной ломал лёд и раскалял камень. Так Миры источали свет, а затем взрывались из-за столкновения Стужи и жара и сливались с Тьмой, превратившись в остывающие обломки.

Сияние умирающих Бесчисленных Миров люди назовут звёздами.

Земле же была уготована иная участь: её небеса были толстой, но неравномерной коркой — из-за того, что вблизи один за другим разрушились несколько других Миров. Лёд дал трещины. Через них утекала сила земного ветра, зато свет звёзд, а порою и отголоски их жара, просачивались извне. Мало-помалу власть Стужи над Землёю стала слабее, и лёд начал таять; скопившись, талая вода стала Мировым океаном.

Дети Тьмы, почувствовав это, объединили усилия и создали первое существо: Прах уплотнился в форму, Влага примешала к ней кровь, придавая гибкости; Воздух наполнил новорожденное тело дыханием и волей.

Так зародилась Жизнь — пока ещё неясная, в форме семян. Земля ничто и никого не удерживала силой, и они, гонимые ветром, бесцельно метались в воздухе; некоторых через расщелины небес к себе утянула Стужа, некоторые падали в отмякшую почву, но редко прорастали. Гораздо чаще они оказывались в Мировом океане и с течением времени становились водорослями и мельчайшими водными обитателями. Обретя подвижное тело, они медленно росли и не развивались, но беспрестанно перемещались, и их примитивное существование не позволяло водам снова застыть в неподвижности.

Единственные внешние источники света — Бесчисленные Миры — безучастно мерцали из-за оболочки неба. Земля мало чем отличалась от них… до поры.

Ничто не менялось очень и очень долго.

И вот однажды одно семечко, подхваченное ветром, промчалось над Землёй, столкнулось с блуждающими каплями воды и вместе с ними попало в углубление, похожее на каменную чашу. На дне этой чаши была размягчённая влагой почва. Семечко увязло в ней и, напитавшись от неё, пустило корешки.

Проросло тонкое деревце.

Сказители спорят, что же это за деревце. Каждому народу хочется отстоять то, что растёт на его землях… но истина будет общеизвестна и непреклонна: это была яблоня.

Она не знала тепла и света и не могла принести листвы и плодов, а значит, и новых семян… и всё же именно она подарила этому миру первую сознательную Жизнь.

В ту пору Н’едр, первые разумные и одушевлённые существа, обретались на земной поверхности, не зная о своём существовании; дремали, будучи семенами, крошечные, слабые оттого, что не помнили о своей силе.

Потому прежде всего всегда пробуждается Память. Без неё ничто не способно жить по-настоящему. Без неё тело, даже наделённое душой, — кусок мяса.

Старшая из Н’едр, как и остальные, первоначально не была даже из живой плоти. Она не слышала и не видела, не чувствовала и собственного тела. Единственным её восприятием были воспоминания — всего, что её окружало. Она знала и смутное переменчивое будущее, но пока могла только сожалеть о нём.

Мир был скользким: сплошь скалы, лёд да вода, кишащая растениями и мельчайшими существами. Стужа владела Землёю, но довольствовалась воздухом и океаном.

На ветру жалобно скрипело первое деревце, и очередной порыв всё-таки сломал его и уронил вниз, в беспокойные воды. Разбухшая древесина стала податливой и упругой.

Как старшая, Память должна была совершить первый мятеж против однородного бессознательного существования, — самостоятельно сдвинуться с места и найти новую опору. А для этого ей нужно было сформироваться.

Чтобы начать сознавать себя и своих соплеменников, Н’едр Память обрела тело и дух.

Насыщенная влагой древесина начала меняться: разрослась, обретая голову — вместилище для разума, веточки обратились в пятипалые конечности, семечко, таящееся глубоко внутри, стало пульсирующим сердцем, будущим вместилищем духа.

Ивоар-Плоть. Второй по старшинству. Каркас. Стержень. Основа — текучая, гибкая, с длинными конечностями, но пока мало подобная человеческой.

Казалось, капли дождя создавали определенный ритм, мелодию. Сердце сделало первый неуверенный удар в такт ей.

С каждым усилием своей старшей соплеменницы Н’едр вспоминали, кто они есть, и, проявляясь, превращались в причины её усилий. Хотя до обретения ими настоящей Приземлённой формы должно было пройти очень много времени.

Таков замкнутый круг существования: рождается ребёнок — и его нужно научить тому, как быть частью мира. Детям, родившимся из ничего, предстояло познавать всё самим.

Волны вытолкнули корявое тельце на выступающие над поверхностью воды камни. Память выползла на уступ, крошечная по сравнению с ним, но огромная по сравнению с остальными живыми существами.

Она вспомнила, как дышать, и с детской жадностью глотала холодный сырой воздух.

Так она родилась окончательно. Освоилась. Сформировалась телесно.

Появилась оболочка — и её нужно было заполнить. Так следующей пробудилась Сонэдис-Душа.

«Как тебя зовут?»

Голос — шёпот, ласковый, лёгкий, естественный, как спокойное дыхание, — раздался прямо в голове.

Душа сотворила первые формы мыслей.

Вим-Сознание.

«Как тебя зовут?»

Зовут? Понятие зова ещё не появилось. Некому звать и не до кого дозываться.

«Как тебя зовут? Вспомни своё имя. Без него ты потеряешься во Времени».

Имя? Что есть имя? — думала она, обхватив себя тонкими руками. Холодный дождь льнул к шершавой коже-коре, струился по крошечному лицу, по безволосой голове, по плечам, по узкой спине. Капли скатывались к глазным яблокам и стекали по плотно сомкнутым векам без ресниц.

Имя. Название. Присвоенное слово.

Она уже знала, как назвать Мир и всё, что его составляло. Имена соплеменников отзывались так же легко, как возник этот вопрос… На попытки вспомнить своё собственное имя разум Памяти долго отзывался глухим молчанием.

Но Молчание не может родиться прежде Голоса.

Она подумала о том, что во всём Мире сейчас лишь одно-единственное существо, способное самостоятельно думать, сделала глубокий вдох и напрягла горло, силясь создать первый звук.

Дрожь связок. Усилие.

Дин-Сила.

— Ар-р-р… х-х…

Выдох и рычание. Лекча-Голос.

— А…р-х…ш…

Ей понадобилось много попыток, чтобы обозначить себя, ведь Слуху ещё не настало время пробуждения, и звучание голоса отзывалось лишь дрожью внутри. Наконец имя прозвучало ровно: Архше-Память.

Затем она открыла глаза и дождалась, когда они привыкнут к темноте. В Мире ещё отсутствовали краски, и глаза Архше навсегда остались прозрачно-серыми, смешением света и мрака.

Тьюза-Зрение.

Вспомнив умение видеть и наблюдать, Архше освоила первые ощущения.

Энгефлаико-Осязание и Эмфанизет-Голод.

Чтобы успокоить и укрепить тело, необходимо было отыскать пищу. И в этом Памяти помогли Нойма-Стремление и Тро-Вера.

Не имея возможности питаться иным образом, Архше пила воду и тем пробудила последнего Н’едр старшего поколения: Лейома-Насыщение.

Вскоре после своего пробуждения Архше поняла, что её нынешнее тело малопригодно для существования — плоть была живой, но всё ещё древесной: лишившись корней, она лишилась и способности питаться и начала превращаться в прах.

Н’едр не умирают, принадлежа Земле. Пока на ней живёт хоть одно существо, способное давать потомство, их могущество будет перерождаться в новом теле и с новой душой. Архше знала об этом, — как и о том, что пока, кроме семян, водорослей и примитивных водных обитателей, иной жизни нет. Становиться семечком, рыбкой или моллюском Памяти не хотелось.

Двенадцать Н’едр старшего поколения ещё не проросли, а младшие крепко спали.

В одиночестве даже Память была почти беспомощна. И она сделала то единственное, что могло хоть немного расшевелить мир, подтолкнуть его к созреванию, — отправилась на поиски соплеменников.

Без дыхания любое существо гибнет почти мгновенно. Без воды и пищи может обойтись несравненно дольше, но не бесконечно.

И всё сводится к течению Времени. Оно похоже на бегущую воду, невесомо, как воздух, и столь же неумолимо и ненасытно, как земля. Если оно замрёт — всё утратит смысл.

Архше ступала по каменистой почве, карабкалась по скалам и переплывала водоёмы, по-прежнему — наугад; единственно, чего не пыталась делать — летать, да и нечем. Она двигалась, дышала, впитывала влагу и коротала ожидание странствиями и сном, терпеливо дожидаясь пробуждения младших Н’едр.

Те не спешили сознавать себя. Но всё же поняли, что иначе им никогда не принять иной формы, и оживились.

Первой, жадно вбирая первородную Тьму, появилась Адиннат-Слепота. За нею последовали Нийа-Немощь, Эннти-Слух, Ирима-Молчание и Эксандль-Глухота.

Архше не повстречала никого из них, но чувствовала, помнила, как они спорят с Лекчей. И продолжила путь, подарив Миру первую улыбку — никем не замеченную. Почти никем.

Младшие всегда спорят со старшими, всегда соперничают, стремясь показать свое равенство, — а то и превосходство. Так повелось от самого Рождения Мира. Н’едр, как самые первые разумные существа, не могли избегнуть этой участи.

Спустя некоторое время пробудились Асзилия-Невосприимчивость и Мива-Ничто. Вспыхнул новый спор — между новорожденными младшими и старшим Энгефлаико. Вмешалась Тро, и явился Кларро-Неуверенность. После него — Тарр’хо-Бесстрашие…

Архше остановилась, чтобы передохнуть, и кромешный мрак словно бы сгустился вокруг неё, стал плотным, осязаемым, оттого угрожающим и неуютным.

Деоза-Страх.

Не успев родиться, все они уже бросились доказывать старшим свою ценность для Мира. Хотя ни те, ни другие ещё ничего не создали — даже осмысленных словес.

Когда спорщики утомились, последним обрёл себя младший Дьялисэй-Безразличие.

Последним ли?

Он — двадцать четвёртый, и ошибки здесь нет и никогда не могло быть: сразу после Адиннат в Мире пробудился ещё один Н’едр, про которого позабыла даже Архше. 

Таковым и было его имя — Селамн-Беспамятство.

Всё, что существует теперь, так или иначе, берёт своё начало в прошлом.

И яблоневые сады, распростёршиеся, насколько хватало глаз и воображения, тоже некогда были всего-навсего семенами. Озорной ветер подхватил их и обронил в почву на берегах реки Мерилы, а Время, тёплый солнечный свет и обильные дожди пробудили и напитали ростки. Много позднее сады, прозванные Тенётными, стали пристанищем Н’едр.

Вспугнутыми птицами мчались дни, сменяли друг друга времена года, взрослел и менялся Мир, оберегаемый Теплынью от мертвящего дыхания Стужи. Н’едр — кто из милости, кто из желания получить выгоду, кто по доброте, — помогали людям строить обиталища, добывать пищу и питьё и научили защищаться от опасностей Мира… и от самих себя. За это люди-Приземлённые нарекли Н’едр божествами и стали поклоняться им.

Как это обыкновенно и случается, однажды всё изменилось.

Осень в тех краях наступала неспешно. Клонился к закату день, и от реки веяло прохладой, предвестницей Стужи. Ветерок с шелестом перебирал тёмную ещё листву, в которой поблёскивали боками алые, розовые и золотистые плоды. Пахло древесной корой и спелыми яблоками.

По дорожке, выложенной гладкими речными камешками, брела невысокая фигура в белом одеянии. Капюшон скрывал её лицо, складки просторных одежд — очертания тела; лишь по небольшому росту и хрупкому сложению можно было догадаться, что это женщина.

Она обогнула огромную раскидистую яблоню, присела на огромный корень, выпирающий из земли, откинула капюшон и спрятала в рукава зябнущие руки. Теперь не прикрытый тканью внешний облик выдавал то, что женщина — Лишённая Крови, Обесцвеченная: её кожа и коротко остриженные волосы были обделены цветом настолько, что их даже невозможно было сравнить со снегом, но при этом женщина словно бы светилась, притягивая к себе взгляд; первозданная яркость в отсутствии цвета. Такими некогда были все Первые люди.

Мглийский народ величал эту Н’едр Хоранной и почитал за старшую среди живых существ — и так оно и было: прежде всех родилась Память. Сама же себя она по-прежнему называла исконным именем — Архше. У её могущества, как и у любого другого, имелась и обратная сторона: разум, истерзанный беспрестанным наплывом видений-воспоминаний, тонул во мраке, и лишь иногда некоторые образы становились отчётливее.

От Рождения этот миг отделяла пропасть. В человеческом пересчёте — сотни тысяч лет. С каждым годом Архше всё чаще неосознанно погружалась в Потоки Времени, теряясь в них. 

В прошлом вместо неба смерзалась вода, в воздухе плавали огни — раскалённые осколки погибших Миров, а намертво скованная льдом Земля, сама едва родившаяся, могла рождать только голые кости. В будущем тоже не осталось неба — лишь беззвёздная Стужа, пьющая души; затмение поглотило небесную синь, тепло и свет, оставив опустошающий холод. Озлобленный ветер раздувал колючий прах рукотворного железного Солнца. Кровь на земле застыла скользкой пленкой; кровь в земле впиталась в глубину — остались бы корни, была бы им пища. Бумажно-хрупкая кожа пеплом осыпалась с обнажённой плоти. Чёрная дымная горечь запечатывала горло. И, куда ни посмотри, что ни вспомни, — тьма и шёпот: тысячи голосов, тысячи слов на мёртвых и живых языках. Разные звуки, единый смысл: мольба.

Таков закономерный итог любой формы. Даже божественной.

От души, упорхнувшей к Бесчисленным Мирам, остаётся воспоминание, от тела — пища Земле.

Каждому следует помнить: рано или поздно, но станешь пищей и ты сам. А затем всё начнётся с Начала.

Каким бы мрачным (ни было) ни станет будущее, запереть его в дальнем уголке памяти легко. Труднее — не выпускать наружу, когда разум сам тянется тревожить открытую рану.

Архше потёрла лицо ладонями. Человеческий жест усталости помогал ей немного успокоиться. Самовнушение… или сбывшаяся явь? Различия — для неё — в этих понятиях не существовало. Только Селамн, Н’едр Беспамятство, мог помочь ей, приняв на себя часть её бремени. Без него Архше, будучи накрепко привязанной к Приземлённой форме человеческого тела, давным-давно утратила бы рассудок.

Она открыла глаза, силой возвращая себя в настоящее. Дышать сразу стало легче.

Сквозь листву припекало Солнце, ясное и всё ещё молодое. А совсем скоро оно Ослепнет — затмится. Затмение в Ничей-день, ранней осени… какого-то года: Память знала не числа, присваиваемые событиям, а события, следующие друг за другом.

Числа-знаки придуманы и присвоены уже людьми. Как и божества.

Архше смутно предчувствовала, что сегодня должно случиться что-то неправильное. Что-то вмешается в устоявшееся течение их бытия.   

Поддавшись порыву, она протянула руку повсеместному ветру, ловя Зыбь его Памяти.

Осознанное погружение в Потоки Времени было похоже на необъятную библиотеку: воспоминания, родные и чуждые, принадлежавшие предметам и людям, дожидались прикосновения. Только вот найти и вовремя открыть необходимую книгу на нужной странице не всегда удавалось даже ей, существу особенной природы.

Тонкая ниточка узнавания, извиваясь, показала кончик… и оборвалась с хрустом ветки под неосторожным шагом.

— Я тебя слышу, — Архше вздохнула, сдерживая разочарование.

Высокий мужчина, темноволосый и смуглый, выступил из-за яблони и шагнул к Архше, на ходу поправляя тёмно-синий плащ.

— И я тебе помешал, — это был не вопрос. — Прости. Что случится?

— Не могу вспомнить. Знаю только то, что случится оно сегодня, — прошептала она, невидяще глядя перед собой — на Селамна и сквозь него.

Он опустился на колени, бережно взял её руки в свои и поднёс к губам — ласковое тепло в прохладе осени.

Архше почти ненавидела его обходительность. Так он невольно выманивал отклик на свои чувства. Нежное, но всё-таки принуждение.

— Выглядишь усталой. Тебе снова снились кошмары? 

— Наверное, снились бы… если бы мне удалось как следует поспать, — зябко поёжившись, сказала Архше. — Тьюза говорит, что Зеница помутнела. Никта остужается и покрывается льдом, а это значит, что никтийцам вскоре придётся искать себе новое пристанище или прятаться в пещерах несколько веков. Сегодня утром Сонэдис принесла полный ковчежец мятущихся душ, почему-то оставшихся на Земле. Сон испугана, Селамн. Люди-Приземлённые порой лучше чувствуют будущее, чем мы. Мир меняется, Время ускорило бег. Мы все сейчас как будто на дне чаши, которая может вдруг перевернуться и накрыть нас…

— Не спеши в будущее. Есть вещи, над которыми даже у нас нет власти. Тебе нужен отдых, — Селамн чуть заметно улыбнулся.

Архше прильнула к нему, при этом всё же не доверяя.

Она привыкла делить с ним свои мысли, взамен получая покой и умиротворение. Это было её сущностью, её даром и проклятием — невольно пропускать через себя само течение Времени. Селамн же обладал разумом спокойным и тихим, но глубоким — как лесное озеро, появившееся после падения с небес холодной звезды.

Две зависящие друг от друга противоположности — старшая и младший, наставница и последователь, женщина и мужчина, Память и Беспамятство, болезнь и лекарство, гул толпы и благословенная тишина. Он успокаивал её, она заставляла его кипеть. В их единении достигалось равновесие сил.

Забавная закономерность существования — прочнейшая связь Памяти и Беспамятства.

Он по-настоящему принадлежал ей, как и она — ему. Но она не любила его так, как он желал и заслуживал. Всё своё зрелое существование Селамн довольствовался в ответ лишь поверхностной привязанностью любимой женщины.

Архше сожалела, что не могла дать ему большего, но такова была её холодная природа.

Сердце верни во племя, замкни в темноте язык, не говори во гневе, не пророни слезы.

Слова, сказанные Лекчей-Певуньей давным-давно. А сама Лекча, Н’едр Голос, покинула Сады несколько лет назад, ушла на восток. Тьюза упоминала, что там появился новый город…

— Лекча из нас всех самая бойкая, — добродушно сказал Селамн. — Хочешь, мы её навестим?

— Да, было бы хорошо поговорить с ней и посмотреть, как она всё устроила, — согласилась Архше. И ощутила укол неясной грусти — как невзначай проглоченную льдинку.

Иногда Памяти становилось любопытно, что именно Селамн видит, когда она прикасается к Времени, но в его воспоминаниях могла различить лишь себя саму как есть — первозданную, юную и древнюю сразу, с призрачно-чужим лицом. Не человеческое существо — ожившая статуя чистейшего мрамора, сияющая фигура.

И тем чернее на фоне светлых воспоминаний Селамна казались ей зыбкие образы прошлого и будущего.

— Всё повторится? — тихо спросил он.

— Ты не единожды спрашивал меня об этом и всё ещё надеешься на краткий ответ, — его зрением Архше видела собственное отрешённое лицо, вдруг выступивший лихорадочный румянец, болезненно-красноватую кайму вокруг запавших глаз. — Я не знаю. Ты владеешь той же силой, что и я, своими глазами и посмотри. Я только напрасно запутаю тебя, собью с толку. Будущее ещё не случилось. Не в чьей-либо власти остановить Время.

— Но ты более чувствительна к нему, чем я. Что тебе снилось в последний раз?

Архше осторожно высвободила руки, разрывая связь, и сжала виски.

— Не могу вспомнить, — пробормотала она, не желая затягивать молчание. — Сны ускользают от меня быстрее, чем я успеваю их поймать.

— Лжёшь, — легко и просто уронил слово Селамн.                                                                  

Порыв ветра прошелестел в кронах яблонь, будто перелистывая страницы. 

— Лгу, — хрипло вздохнув, согласилась Архше, и посмотрела Селамну в глаза — яркие, повторяющие цвет осеннего неба. — В последний раз мне снилось то, что произошло при Рождении. Земля ничто и никого не удерживала силой, и нас всех бесцельно мотало внутри смёрзшейся оболочки твёрдого неба. Ни пошевелиться, ни поговорить, ни вдохнуть. Мы не знали живого тепла, ничего не могли и не умели… Думаю, это знак, что мне осталось недолго ходить по Земле.

— Не спеши в будущее, — хмуро повторил Селамн. — Да и как ты можешь умереть?

— Как и любое существо живой плоти — от голода, — вступил в разговор вкрадчивый голос, заставив их вздрогнуть. — Истощится сестрица и умрёт. Или иссохнет от жажды… и умрёт. Исход всегда и для всех един.

— Не подслушивай чужие разговоры, — Селамн выпрямился, свирепо глядя на высокого мужчину в потрёпанном серо-коричневом одеянии.

Худое лицо, впалые щеки, тусклые волосы, туго заплетённые в короткую косицу, серые глаза с подвижными зрачками, сплошь острые углы и сизые кровеносные сосуды под бледной плёнкой кожи.

Н’едр Голод. Младший брат Памяти.

— Это ты здесь чужд, Беспутный, а я собираюсь кое-чем поделиться с сестрицей, — нарочито обиженным тоном протянул Эмфанизет. — Если тебе не по душе моё присутствие, можешь удалиться. К тому же, тебя искала Деоза, — он глумливо осклабился.

Селамн поморщился.

— Поищет ещё, — отрезал он.

— Что тебе нужно? — спросила Архше.

Эмфанизет наклонился к ней и приподнял пальцем её подбородок, заглядывая в лицо.

— Сказать, что ты глодаешь сама себя, сестрица. Будь осторожнее. Если так и дальше пойдёт, у тебя не останется сил, чтобы дать отпор страху, — он убрал руку, с небрежностью отвесил поклон и повернулся к Селамну. — Если уж ты взялся присматривать за моей сестрёнкой, Беспутный, позаботься о том, чтобы она ела. Никтийцы верят, что всё начинается с яблока. Хороший совет, не правда ли?

Не дожидаясь ответа, он сорвал с ближайшей ветки золотистый плод, с хрустом впился в него зубами и зашагал вперёд по дорожке.

— Он прав, хоть мне и не хочется это признавать, — задумчиво проговорил Селамн, когда Эмфанизет скрылся из виду.

— Голод всегда прав. Даже когда говорит что-то нелепое. С ним не поспоришь.

— Он не пробовал предсказывать будущее?

— Не вздумай подбросить ему эту идею. Мне хватает и его странных песен. Скоро из-за Стужи яблок у никтийцев не станет… если, конечно, наш старый друг не подарит им новые саженцы, — Архше поднялась со скамьи. — Может, тоже прогуляемся?

Некоторое время они молча брели рядом — высокая тёмная и маленькая белая фигуры. Селамн то и дело пригибался, чтобы не задеть макушкой нижние ветви и свисающие с них плоды. Архше обдумывала слова брата.

Голоду порой известно больше, чем кому-либо ещё. Молодое Солнце уже дряхлеет, а Мир под ним едва пробудился.

Могло статься, что Эмфанизет, сам того не зная, предсказал… начало чего-то нового.

Небо тускнело — синь размывалась сумеречной серостью; Солнце словно бы угасало. Среди дня на Тенётные Сады опускалась ночь.

Селамн остановился, сорвал яблоко, готовое растрескаться от собственной спелости, и с дурашливым поклоном предложил его Архше.

— Пожалуй, тебе не помешает немного подкрепить силы, — дождавшись, когда она протянет руку, Селамн отступил на шаг. Яркие голубые глаза искрились лукавством. — Я не дам тебе нож. Ты не уверена в себе. Порежешься.

— Не занудствуй, — Архше невольно улыбнулась в ответ. — Откуда-то должны браться легенды. Почему бы им не появиться из капли крови?

Сфалма, нож Селамна, с шорохом выскользнул из ножен. Рукоять, свитая из разделённого пополам сосуда, казалась прозрачнее самой чистой воды — сейчас её заполняла Ясность. Тёмно-синее Помрачение окрашивало листовидный клинок.

— Слышал бы тебя сейчас твой брат. Я буду единственным свидетелем божественного чуда. Думаешь, запомню? — Селамн прищурился, но нож всё-таки дал.

— Ты — запомнишь, — Архше подцепила лезвием кожицу.

Сфалма, как и было предсказано, оказался тяжёл для тонких рук Памяти. Из пореза на указательном пальце выступила тёмно-красная капелька, подержалась мгновение и скатилась на буреющий лист куста.

— Обесцвеченная плоть истекает кровью, а вовсе не молоком. И чудо не свершилось… — отстранённо сказала Архше.

Перед её мысленным взором реки такой же тёмно-красной крови заливали ледяное стекло далёкой остуженной Тейнии. То, что случилось три века назад, когда Дин-Смутьян, Н’едр Сила, развязал войну между своими почитателями.

Война. Любимая игрушка некоторых людей… и их божеств.

— Может, и к лучшему, — Селамн забрал из белых безвольных пальцев нож и яблоко. — Кажется, я догадываюсь, в чём причина твоей рассеянности. Стоило мне покинуть тебя на несколько недель, и ты стала чувствовать мир… иначе. Не так, как раньше.

Архше подняла руку, показывая ему красную полоску ранки.

— Хочешь сказать, я без тебя очеловечилась?

Селамн расхохотался и поперхнулся на вдохе — навстречу им выбежала высокая стройная женщина в красном платье с крупными синими цветами. Её неестественно правильное лицо выражало неестественно же бурную радость.

— Ах! Вот где ты прячешься, Беспутный! — воскликнула она, подчёркнуто игнорируя Архше, и капризно надула алые губы. Ей хватило ума не протягивать руки для объятий. — Тьюза сказала, что видела тебя сегодня. Я искала тебя по всему дворцу.

— Я во дворец и не заходил, — с прохладцей сказал Селамн, убирая нож, и передал Архше очищенную половинку яблока. Клинок отсвечивал темнотой на белую мякоть. — Мне там делать нечего.

— Напрасно ты так думаешь, — намёка в томном голосе черноволосой красавицы не расслышал бы только мертвец. Никак не оставит надежду поймать Селамна в свои сети.

Иногда Архше хотела силой заставить Деозу забыть об этом, но из человечности сдерживалась.

— Я не думаю, я в этом уверен, — Селамн нарочито уставился на причудливое облако в лиловой небесной выси.

— Здравствуй, Деоза, — негромко сказала Архше.

Только тогда Боязнь соизволила её заметить.

— Как хорошо, что ты тоже здесь, сестрица, — проворковала она, разом преобразившись из грациозной кошки-соблазнительницы в ласкового котёнка. Сравнение усиливалось из-за того, что золотистые глаза Деозы в сумраке казались зверино-жёлтыми, неприятного гнойного оттенка. — Я хотела попросить тебя…

— Нет, — оборвала её Архше. — Не трудись. О чём бы ты сегодня ни собиралась просить, мой ответ остаётся прежним.

Если она рассчитывала, что присутствие Селамна что-то изменит, то ошиблась.

— Ты ещё не знаешь…

— В том-то и дело, что знаю. Потому и отказываюсь тебе помочь.

— Тьюза сказала, что в ближайшие часы Солнце Ослепнет, — Деоза предприняла ещё одну — заведомо безнадёжную — попытку. — На сегодняшний день назначено исполнение слишком многих пророчеств. Да тебе ли об этом не знать?! Люди боятся, когда свет меркнет. Они истребят сами себя, если мы не вмешаемся. Нам всем известно, что случится, если мы не исполним свой долг. Время сокрытия истекло. Нам нужно создать новый, сильный, совершенный народ, показать остальным нашу силу, нашу власть! Нужно, чтобы они знали, что мы можем их защищать от них самих!

— Страх — естественное для человека чувство.

— Осмелюсь добавить — не только для человека, — сказал Селамн.

— Если смертная тварь не запомнит, чего нужно бояться, все наши усилия пойдут прахом!

— Именно поэтому нам нельзя вмешиваться в естественный ход событий, — Архше сложила руки на груди.

Уродливое в своей красоте лицо Деозы исказилось от гнева.

— Помешанная себялюбка! — отшатнувшись, презрительно выплюнула она. — Ты совершенно спятила, дохлая рыба! Нас не для того создали такими, чтобы мы впустую растрачивали силы! Твоё высокомерие не доведёт тебя до добра! Видишь, Беспутный, что ей на всех наплевать?! И как ты можешь… с ней… — она яростно замахнулась, но сжала руку в кулак и уронила вдоль тела. Архше не шелохнулась. — Я… прошу тебя… помоги нам! — почти выкрикнула Деоза в лицо Селамну. — Ты можешь помочь!

Он смерил её спокойным взглядом и отступил в сторону.

— Не поможет, — так же спокойно произнесла Архше. — Он — моё эхо.

— Он уже и права на собственный голос не имеет? Тебе не кажется, сестрица, что ты зарвалась?

— Её голос — мои слова, — ответил Селамн. — Нет никакой разницы в том, кто из нас говорит. Ты не найдёшь здесь понимания, Деоза.

— Вы оба об этом пожалеете, — процедила Боязнь.

— Мне жалеть не о чем, даже если небо рухнет на Землю, — Беспутный пожал плечами. — Если ты намерена поучаствовать в исполнении человеческих пророчеств, тебе стоит поспешить. Солнце быстро Слепнет.

Деоза метнула на Архше злобный взгляд, развернулась и бросилась прочь, напролом, не разбирая дороги.

— Двенадцатый раз… — пробормотала Архше. — Двенадцать дней она не желает принимать досадный для себя ответ.

— Она не успокоится до конца времён. Если она уговаривает тебя, значит, остальные уже согласились?

— Не все. Ещё ты не уговорён ею, — глянув на растерянное лицо Селамна, Архше смягчилась. — Я не знаю, кто готов ей помочь. А она, как ты сам наблюдал только что, от сладких увещеваний перешла к угрозам.

— Что она обещала тебе? — вдруг насторожился Селамн.

— То, что исполнить не в силах, — Архше покачала головой и наконец-то надкусила свою половинку яблока.