Эхо Подчиненных Снов: Архитектор Страха

Маша. Позывной «Муха».

Я бегу по лесу.

Ноги вязнут в мокрой, пахнущей тленом земле. Она чавкает под босыми ступнями, и от этого дико неприятно. Воздух густой и холодный, он не даёт вдохнуть полной грудью, оседает в лёгких колючим инеем. Деревья вокруг – не зелёные и живые стражи, а словно скрюченные пальцы мертвеца, которые тянутся из чёрной почвы к неестественно белой луне, застывшей в небе и почти затянутой чёрными тучами.

За спиной нет ни рыка, ни тяжелого топота. Там тишина. Но эта тишина громче любого крика, она движется, она дышит со мной в такт, она — мой преследователь. Я чувствую её, как чувствуют чей-то взгляд в спину в пустой комнате. Липкое, обволакивающее знание того, что я не одна.

«Пробник», — стучит в висках холодная, отточенная мысль, пробиваясь сквозь наносную животную панику. — «Он только пробует, щупает. Ищет слабину».

В Академии Кошмаров нас этому учили. Это самые базовые знания. Сон — это территория Пожирателя. Здесь он бог. Он лепит реальность из твоего же страха. И чем сильнее ты боишься, тем прочнее его мир. Моя задача — не победить. Моя задача — выжить так, чтобы он не заметил во мне воина. Я должна быть жертвой. Идеальной, трепещущей, но досадливо ускользающей жертвой.

Я спотыкаюсь о корень, который еще секунду назад был гладкой землей. Падаю, вскидывая руки, пачкая ладони и щеку в холодной грязи. Тонкий и испуганный крик срывается с моих губ. Он звучит правдоподобно. Я репетировала его сотни раз, слушая записи настоящих ночных паник. Этот звук — часть моей маскировки. Не будь этих многолетних тренировок в Академии, я бы не издала ни звука, потому что я с раннего детства различаю, где сон, а где реальность. Это моя сила. И моя слабость.

Тишина за спиной на мгновение замирает, смакуя мой страх. Она наслаждается им, как гурман ароматом редкого вина. Я слышу, как хрустит ветка слева, и словно повинуясь инстинкту, который на самом деле является выверенным расчетом, вскакиваю и бросаюсь вправо. Мое движение должно выглядеть не как рывок тренированного тела, а как судорога испуганного животного — неуклюже, отчаянно и правдоподобно.

Лес сгущается. Ветки хлещут по лицу, оставляя на коже фантомные царапины. Я знаю, что он играет со мной. Он мог бы настигнуть меня в любой миг, но ему нужна прелюдия. Ему нужно накопить мой ужас, чтобы трапеза была сытнее.

И вот он решает закончить игру. Земля под ногами вдруг становится податливой, как болотная жижа. Каждый шаг превращается в титаническое усилие. Я проваливаюсь сначала по щиколотку, потом по колено. Холодная, жирная грязь обнимает ноги, засасывая вниз, в свои безмолвные, невидимые недра. Вот он, апогей страха — беспомощность.

Паника, на этот раз почти настоящая, бьет под дых. Я барахтаюсь, но это лишь ускоряет погружение. Тварь еще не показала своего лица, но я чувствую её торжество в том, как пульсирует подо мной земля. Она ждет моего последнего, отчаянного вопля.

Но я не кричу. Вместо этого я делаю то, чему нас учили. Я перестаю бороться с трясиной. Я сосредотачиваюсь. Среди всего этого податливого, текучего ужаса я своей силой Защитника ищу одну-единственную зацепку. Я нащупываю её своим внутренним зрением, своей волей. Это камень, погребенный под слоем ила. Он маленький, плотный и очень даже реальный. Это мой Якорь, который не даст мне сгинуть в этом кошмаре.

Я вцепляюсь в него мыслью. Вся концентрация уходит в два действия — дотянуться и ухватиться. Моя рука, погрузившись по локоть в грязь, находит его. Он твёрдый, шершавый, и он настоящий, перенесённый из реальности в сон.

Пальцы дотягиваются и смыкаются на спасительной поверхности камня. Я с облегчением выдыхаю. Сейчас. Сейчас я потяну, найду опору, вырвусь из этой липкой западни и проснусь в своей постели с колотящимся сердцем. Сон рассыплется, как карточный домик, а Пожиратель останется наполовину голодным, списав мое спасение на случайность, на удачу трепыхающейся жертвы. Я уже чувствую, как истончается ткань сновидения, как реальность начинает просачиваться по краям...

Но что-то меняется.

Воздух, до этого холодный, как в реальном ночном лесу, вдруг становится сухим и горячим. Он обжигает ноздри запахом раскалённого песка. Грязь, что держала меня в своих объятиях, перестаёт быть влажной. На моих глазах она желтеет, рассыпается миллиардами песчинок, превращаясь из черной топи в зыбучий, золотистый бархан.

Лес исчезает. Деревья тают, растворяясь в песчаном мареве, которое начинает подниматься до самого неба, заменяя белую луну на медно-красный диск солнца.

Я больше не в лесу. Я в сердце пустыни, и трясина, державшая меня, обернулась воронкой сыпучего золота, которая с новой силой тянет меня вниз. Песок не просто засасывает. Он шепчет. Тысячи голосов мурашками скользят по моей коже, проникают в уши, нашептывая о жажде, одиночестве и забвении. Это совершенно другой страх. Не удушающий ужас погони, а медленное и уже просто иссушающее отчаяние.

И тогда я это вижу. Не глазами, а тем внутренним ментальным зрением, что даровано мне моей Силой Защитника.

Где-то там вдали, на границе этого жуткого сна, стоит вторая тень. Она отличается от первой. Если та была голодной и хищной тишиной, то эта — воплощенная пустота. Она не движется, не дышит, она просто есть. И я чувствую, как к ней тянется волна приказа — ментальная нить, тонкая и прочная, как паутина. Она соединяет обе тени и уходит куда-то в пространство.

Они действуют сообща.

Ледяная игла пронзает мой мозг, пробивая броню тренированной отстраненности. «Странно... Так не должно быть. Два Пожирателя... в одном сне...»

Они одиночки. Хищники, ревниво оберегающие свои охотничьи угодья. Их природа — хаос и голод, а не сотрудничество. Они могут столкнуться в битве за жирный кусок страха, но никогда — никогда — не будут действовать заодно, как слаженный механизм. Это противоестественно.

И с этой мыслью моя выстроенная годами защита даёт трещину. Не от страха перед песком или тьмой, а от столкновения с невозможным. Камень, за который я цеплялась, начинает крошиться в моих пальцах, обращаясь в пыль. Моя якорь просто растворяется, лишая меня надежды на спасение.

Они не просто напали на меня. Они напали на сами правила этого мира.

И я чувствую, как ментальное давление нарастает. Это уже не просто игра в кошки-мышки. Это целенаправленная атака. Они не просто хотят полакомиться моим страхом, они хотят сломать меня. Песчаная воронка вращается быстрее, её шепот становится громче, превращаясь в хор, поющий о безысходности. И впервые за долгие годы я чувствую, как мой контроль, моя драгоценная маскировка жертвы, начинает по-настоящему таять под натиском этой двойной скоординированной атаки.

Я больше не играю. Теперь я действительно в ловушке.

Песок уже у моей груди, он давит, выталкивая воздух из лёгких. Шепчущие голоса сливаются в один монотонный, гипнотический гул, обещающий покой вечного сна под толщей песков времени. Моя воля рассыпалась вместе с камнем, и эта холодная, липкая беспомощность — это уже не игра, а горькая правда. Она сковывает разум, и я тону.

Но в этот момент, когда последняя крупица надежды готова истаять, сквозь песчаное марево и багровый диск солнца проступает силуэт. Он словно соткан из самого воздуха, из запаха яблочных пирогов и тёплых объятий. Это силуэт моей бабушки. Она стоит на краю воронки, на зыбком песке, который даже не думает ее поглощать, и её простое домашнее платье не колеблется на горячем ветру. Моя старенькая бабушка всё ещё может сопротивляться Пожирателям даже несмотря на её возраст. Она протягивает мне сухую, с сеточкой морщин, но такую сильную и родную руку.

«Хватит игр, пташка моя, — раздаётся в голове её голос. Он звучит негромко, но перекрывает вой бури и шёпот песков. Он — моя тихая гавань в шторм. Он — глоток живительной воды в пустыне. — Пора домой».

Я смотрю на её руку, которая становится спасательным кругом в океане безумия. Я тянусь в ответ, и мои слабые дрожащие пальцы касаются её тёплых и сухих ладоней. Её хватка крепка. Она не тянет меня силой, она словно вливает в меня частичку своего покоя. Песчаная воронка взвывает в бессильной ярости, но её власть надо мной иссякает. Бабушка легко, почти без усилий, вытягивает меня из сыпучей могилы, и как только мои ноги касаются твёрдой земли рядом с ней, кошмарный мир распадается.

Пустыня резко исчезает, и я открываю глаза.

Зрение постепенно фокусируется на потолке моей комнаты, залитом мягким светом утреннего солнца. Я лежу в своей кровати, вся в холодном поту, сердце бьётся испуганной птицей в груди. Рядом стоит бабушка. Её глаза закрыты, а ладони она держит над моим лбом, не касаясь кожи. От её пальцев ко мне тянутся тонкие пульсирующие нити нежно-лилового света, вплетаясь в мое тело, успокаивая нервы, латая ту брешь в ментальной защите, что пробили кошмары. Вокруг меня колышется едва заметное лиловое сияние — защитный кокон, сотканный её силой Целителя.

Её губы плотно сомкнуты, но в моей голове ясно и чисто звучит её родной тёплый голос: «Дыши, Машенька. Они ушли. Ты в безопасности. Ты дома».

Я снова закрываю глаза, но уже не от страха. Я делаю то, чему нас учили годами. Вдох через нос, медленный, на четыре счета, наполняющий лёгкие спокойствием. Затем короткая пауза, буквально на пару секунд. И выдох через рот, на восемь счетов, выпуская из себя остатки липкого ужаса и песчаной пыли. Ещё раз. И ещё.

Когда я открываю глаза во второй раз, мир окончательно обретает чёткость. Пульс ровный, как метроном, дыхание глубокое и спокойное, взгляд ясный. Кошмар смыт, оставив после себя лишь неприятное послевкусие и неверие в увиденное.

Лиловое сияние уже исчезло. Бабушка стоит рядом, опустив руки, и смотрит на меня с тёплой, чуть усталой улыбкой. В её глазах — бездна мудрости и любви.

— Ну что, вернулась, воительница? — Тихий и немного насмешливый голос бабушки звучит уже не в голове, а здесь, в комнате. Она проводит тыльной стороной ладони по моему мокрому лбу, убирая прилипшую прядь волос.

Я киваю, садясь в кровати. Тело еще помнит фантомное давление песка, но разум уже чист.
— Вернулась. Спасибо.

Она кивает, но улыбка медленно сходит с её лица, уступая место хмурой складке между бровей. Бабушкин взгляд становится острым.
— Маша, это было не просто дурное сновидение. Твоя защита была похожа на решето. Они почти прорвались. Что случилось с твоим Якорем? Ты же знаешь, как его использовать. В Академии это отрабатывается до мелочей. Как ты могла позволить им так глубоко вцепиться?

Теперь хмурюсь уже я. Ее слова бьют по самолюбию, но дело не в этом. Дело в том необъяснимом ужасе, который до сих пор холодит спину.
— Ба, здесь что-то не так, — я качаю головой, пытаясь подобрать слова, которые не будут звучать как детский лепет или оправдание. — Я никогда ещё не сталкивалась с таким.

Я рассказываю ей всё. Про лес, про погоню, про идеально выстроенную иллюзию жертвы. Про то, как я нашла якорь и уже была готова вынырнуть. И про то, как все изменилось в один миг. Про пустыню, про второй страх, наложенный поверх первого. И про второго Пожирателя, связанного с первым ментальной нитью.

— Их было двое, — шепчу я, и от этих слов по коже снова бегут мурашки. — Они работали вместе. Один гнал, другой создавал ловушку. Они действовали как отряд.

Бабушка слушает, и её лицо становится серьезным, как никогда. Она поджимает губы, и я вижу, как в глубине ее глаз проносится тень тревоги.
— Двое… — повторяет она задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Вечером нужно будет поговорить с дедом. Возможно, за его долгую службу он слышал о чём-то подобном. Это очень-очень плохой знак.

На мгновение в комнате повисает тяжёлая тишина, наполненная тревогой перед лицом неизвестной опасности. Но потом лицо бабушки снова светлеет. Она словно окончательно стряхивает с себя сумрак ночи, возвращая в комнату солнечное утро.

— Так, хватит рассиживаться! — она легонько хлопает меня по плечу. — Ночь прошла, а день ждать не будет. Бегом умываться, а то твои сырники превратятся в холодные лепешки, и ты в свой первый же учебный день опоздаешь в университет! — на последнем слове она начинает уже сильнее меня подгонять.

Запах свежезаваренного чая и теплой ванили щекочет ноздри, и я понимаю, что она права. Ночь окончена. Сейчас я — Маша. Первокурсница педагогического университета. И мне действительно нельзя опаздывать.

Нежный, творожный сырник с тонкой золотистой корочкой и сладким привкусом ванили словно тает во рту. Это вкус дома, вкус безопасности, вкус мира, где не существует пустынь в своей собственной голове. Но я ем почти на автомате, мой взгляд упирается в узор на старой скатерти, а мысли уносятся далеко.

Сколько существует этот мир, сколько помнит себя человечество, столько же в его тени, в изнанке его реальности, существуют они. Пожиратели Кошмаров, сотканные из липкого пота ночных ужасов, из детских страхов под кроватью, из отчаяния одиноких стариков. Это вечные паразиты сознания.

Сначала они были лишь тенями, тихим шёпотом, заставляющим сердце пропустить удар во тьме. Но человечество росло, его страхи становились сложнее, изощрённее. Страх голода сменился страхом неудачи. Страх дикого зверя — страхом осуждения. И Пожиратели тоже эволюционировали, становясь сильнее, умнее. Они научились не просто пугать. Они научились просачиваться в явь через сны, оставляя на душе человека тонкие, невидимые царапины. Одна ночь — лёгкая тревога. Десять ночей — паранойя. Месяц — и разум человека, источенный изнутри, мог не выдержать, сломаться, ввергая его в пучину безумия или даже останавливая сердце, не выдержавшее бесконечного ужаса.

Но на каждый яд есть свое противоядие. И этим противоядием стали мы — Защитники Сновидений.

Этот путь я не выбирала. Он выбрал меня, когда моя маленькая пятилетняя ручонка коснулась гладкой, холодной поверхности Артефакта. Я помню это ощущение до сих пор — ледяной укол чужого, прирученного страха, вонзившийся прямо в душу. Большинство детей плакали, а я… я разозлилась. Во мне что-то вспыхнуло, какой-то внутренний свет, который ярко загорелся и дал отпор. Так я и очутилась в этом мире, скрытом от других людей. Именно тогда меня взяли под своё крыло бабушка с дедушкой – Защитник-Целитель и Защитник-Боец. Мои родители были обычными людьми, поэтому они не могли поддержать меня на моём пути становления очередным Защитником.

Академия. Годы, похожие на один бесконечный тренировочный день, перетекающий в ночь. Днём, после обычной школы, — теория, ментальные практики, искусство строить в своём сознании неприступные крепости. Ночью — полёты. Свист ветра в ушах, когда ты впервые заставляешь воздушный сёрф оторваться от земли, это пьянящее чувство свободы и контроля. И оружие. Первые неуклюжие попытки призвать два Лассо Света, которые поначалу были похожи на блёклые, дрожащие ленточки, не слушавшиеся меня абсолютно.

В четырнадцать — первый вылет с Куратором. Помню, как светился в ночи его артефакт, пока я, оцепенев от смеси восторга и ужаса, просто висела на сёрфе в стороне, пытаясь удержать защитный контур. В шестнадцать — первый самостоятельный бой. Первая спасённая душа, вырванная из когтей липкого кошмара. Первое осознание, что от тебя, от твоей скорости и силы, зависит чья-то жизнь.

И все эти годы, во время лекций по истории кошмаров, во время разборов полётов от старых ветеранов, нам вбивали в голову одну истину. Один незыблемый закон их природы.

Я хмурюсь, снова ощущая во рту привкус не ванили, а раскалённого песка из своего кошмара.

Пожиратели — одиночки. Эгоисты, движимые лишь собственным голодом. Их мир — это вечная война против всех и друг против друга за самый лакомый кусок страха. Нам никогда, ни в одном учебнике, ни в одном архивном отчете не встречалось упоминаний об их союзах. Даже двое — это нонсенс, нарушение всех правил.

Эту мысль нужно обдумать. Поговорить с дедом. А может даже слетать в штаб…

— Маша!

Голос бабушки вырывает меня из омута размышлений. Я смотрю на часы на стене — время уже начало девятого. Боже, я опоздаю!

Последний сырник проглочен в один миг. Я вскакиваю, чуть не опрокинув стул. Быстрый поцелуй в щеку бабушки, сумка через плечо, ноги сами несут меня в прихожую, я на ходу натягиваю кеды.

— Ба, я ушла!

Дверь хлопает за моей спиной, и я выбегаю на улицу, в яркий, солнечный день, в котором ночным кошмарам уже нет места.

Университет встречает меня гулом сотен голосов, запахом типографской краски от новеньких студенческих билетов и торжественным эхом в длинных коридорах с высоченными потолками. Это совершенно другой мир, со своими законами и ритуалами. Толпа таких же, как я, взволнованных и немного потерянных первокурсников, подхватывает меня и несёт по лестницам, вплетая в общий поток. Я позволяю этому потоку управлять мной, старательно гася в себе любую искру, любой порыв вырваться вперёд.

«Только не светись», — повторяю я себе, как мантру. — «В дневной жизни ты — мышка. Серая, незаметная».

Взгляд в пол, плечи чуть ссутулены, вежливая и немного застенчивая улыбка — я вошла в свою роль, в свою дневную ипостась.

«Спрячь глаза. Сверкать ими будешь ночью, на вылете».

Аудитория огромная, похожая на амфитеатр. Я инстинктивно ищу место, идеальное для маскировки. Это не первые ряды, где сидят отличники и активисты, притягивая взгляд лектора. И не «камчатка», рассадник бунтарей и хулиганов, на которых тоже обращают внимание. Я выбираю золотую середину — боковую сторону второго ряда. Отсюда всё видно, но ты сам — лишь часть общей массы, размытое пятно на периферии чужого зрения.

Я достаю тетрадь, ручку, раскладываю их перед собой с нарочитой аккуратностью. Готовлюсь к роли. Сейчас я — прилежная студентка, немного робкая, немного скучная. Идеально.

Дверь аудитории снова открывается, пропуская опоздавших, и я мельком бросаю взгляд.

И замираю.

Он не вошёл. Он явился. Высокий, широкоплечий, с копной волос цвета выгоревшего на солнце льна — почти как у меня, только короче и небрежно взъерошенных. Он двигался с такой ленивой, хищной грацией, которая совершенно не вязалась с атмосферой педагогического университета. Но главным были не волосы и не стать. Главным был его взгляд. Холодные, серо-голубые глаза, которые, казалось, смотрели не на людей, а сквозь них, видя что-то другое, известное только ему. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только глубина и какая-то запредельная усталость.

Сила. Вот что это было. Неприкрытая, почти осязаемая, она исходила от него волнами, как тепло от костра. Это была не напускная бравада, а врожденная уверенность в себе, которая заставила гул в аудитории на мгновение стихнуть.

Я была не одна, кто это почувствовал. Девчонки рядом со мной замерли, а потом ожили, как потревоженный муравейник. Послышался возбуждённый шепот, кто-то хихикнул, толкая подружку локтем. А девушка, сидевшая прямо передо мной, с шумом выдохнула, не отрывая от него взгляда:
— Вау… вот это красавчик.

А блондин, казалось, не замечал ничего и никого. Он скользнул своим ледяным взглядом по рядам, не останавливаясь ни на ком, словно искал не место, а укрытие. Прошёл мимо меня, оставив за собой едва уловимый шлейф мужского парфюма с морским ароматом, и направился к самым дальним пустым рядам. Бросил свою сумку на скамью с таким звуком, будто она была набита камнями. Сел. И, не раздумывая ни секунды, просто уронил голову на скрещённые руки.

Я смотрела на него, открыв рот. Мой мозг отказывался это понимать. Спать? Он серьезно собирается спать на первой же лекции, в первый день учебы? Эта наглость, это полное безразличие к правилам, к окружающим, к этому новому этапу жизни… всё это было настолько вызывающим, что я почувствовала не осуждение, а шок и странное, почти болезненное любопытство.

Кто он такой?

Алексей. Позывной «Клинок».

Свинцовая тяжесть давит на веки, и я с трудом заставляю себя держать их открытыми. Белая разделительная полоса на асфальте плывет, превращаясь в гипнотическую, бесконечную змею, убаюкивающую и тянущую провалиться в сон. Гудит мотор, гудит голова. Я веду машину на чистом упрямстве, вцепившись в чёрный обод руля так, что побелели костяшки. Мир за лобовым стеклом кажется чем-то нереальным, выдуманным моим уставшим мозгом. Настоящий мир остался там, в ночи.

Красный сигнал светофора впереди вспыхивает, как кровавый глаз. Я жму на тормоз, и в этой внезапной тишине, нарушаемой лишь ровным урчанием двигателя, воспоминания наваливаются на меня всей своей массой.

Прошедшая ночь. Это была не атака. Это была самая настоящая осада.

Над тихой, сонной улочкой пригорода, над крышей дома, где живет седой, как лунь, ветеран Защитников, разверзся натуральный ад. Мы прибыли по сигналу тревоги, и то, что мы увидели нашим ментальным зрением, заставило даже бывалых замереть на своих сёрфах.

Их было три. Три крупных, мощных Пожирателя, действующих не как стая голодных шакалов, дерущихся за падаль, а как взвод обученных коммандос. Это было противоестественно. Жутко. За все годы учебы и службы я ни разу не видел ничего подобного. Их движения были выверены, а атаки скоординированы.

В памяти вспыхивают картины боя. Один из них, раздутая, аморфная туша из сгустившегося отчаяния, принимал на себя основной удар. Он был живым щитом. Я помню, как массивный молот Грома, который на самом деле был плотным сгустком света, с гулом обрушивался на тварь, но терялся в этой колышущейся массе, не причиняя ей вреда. Рядом с ним работала Вязь, её тонкие световые нити пытались опутать Пожирателя, замедлить, но двое других — быстрые, похожие на змей с рваными крыльями, — тут же бросались на неё, разрывая сеть своими призрачными когтями.

Я был в самом сердце этого вихря. Мои сабли, две дуги чистого света, пели в моих руках, вычерчивая в воздухе смертоносные узоры. Свист, шипение рассекаемого эфира, глухой, булькающий вопль твари, когда мой клинок находил брешь в ее защите... Я танцевал свой танец смерти, но впервые чувствовал, что этого недостаточно. Они были слишком слаженны. Пока я отвлекался на одну из «змей», вторая заходила с фланга, целясь в Блик, чей щит уже мерцал и трещал под градом ментальных ударов.

Нас было десять. Десять Защитников на один вызов! Это неслыханно. Обычно хватает троих, а иногда и одиночка справляется. Но здесь мы едва держались.

В какой-то момент я подумал о ней. О Мухе. Её гибкие лассо стянули бы этих тварей в один трепыхающийся узел, лишив их маневренности. И если бы здесь был Светоч… его Сфера Зари просто выжгла бы эту скверну разом. Но их не было.

Критический момент наступил, когда одна из тварей прорвалась сквозь наш строй и ударила прямо по Учителю, ещё одному бойцу из нашей команды, который раньше был Координатором во времена наших первых вылетов. Ударила по его ментальному щиту, который он из последних сил держал над домом. Мы чуть не провалились. Щит треснул, и я услышал в эфире его панический крик. В тот миг ярость затмила во мне всё. Я перестал думать о тактике. Я просто бросился вперед, вливая в свои клинки всю свою волю, всю злость. Это был отчаянный и самоубийственный рывок, за который я потом получил одновременно и выговор, и благодарность в Штабе.

Мы победили. Но какой ценой. Когда последняя тварь истаяла в предрассветной дымке, мы остались висеть в воздухе, тяжело дыша. Гром лежал без сознания на земле, его грудь опалило тёмной энергией. Щит Блика был разбит вдребезги, а сама она рыдала от стресса. Грома и ещё двоих пришлось прямо на руках забрать в Штаб, к Целителям.

Победа, которая на вкус была неотличима от поражения.

Резкий гудок сзади вырывает меня из воспоминаний. Зеленый. Я трогаюсь с места, и серая реальность снова наплывает, безжалостно вытесняя ночной кошмар. Я паркуюсь, выхожу из машины и иду к главному входу университета, чувствуя, как каждый шаг отдается тупой болью в мышцах и гулом в голове.

Лекционный зал. Шум, голоса, смех. Все это кажется таким далеким и фальшивым. Я не вижу лиц, я вижу лишь размытые пятна. Мне нужно укрытие. Место, где можно просто закрыть глаза. Не спать, нет. Сон сейчас — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Просто на несколько минут погасить свет.

Я прохожу на самый дальний ряд, бросаю сумку на скамью и падаю на место. Мне плевать на всех. На преподавателя, на этих восторженных первокурсников. Я просто роняю голову на скрещенные руки. Тьма под веками — единственное спасение. Хотя бы на время лекции.

Первый учебный день прошел сквозь меня, как призрак сквозь стену. Я был там, но меня там не было. Я сидел в аудиториях, но слова преподавателей были лишь бессмысленным фоновым шумом. Первые лекции были для меня, как жужжание мухи в закрытой комнате. Новые имена, лица — всё это слилось в одну серую, безликую массу. Я был ходячим мертвецом, автоматом, выполняющим простейшие действия: встать, сесть, пойти. Единственное, что я помню ясно, — это пронзительное желание закрыть глаза.

Дорога домой была такой же туманной. Не помню, как парковал машину, как открывал дверь квартиры. Помню только, как стянул с себя джинсы и футболку, бросив их на пол, и рухнул на кровать. Тело, измученное до предела, было благодарно за это. Оно жаждало покоя.

Но мой мозг отказывался подчиняться.

Он, наоборот, включился на полную мощность. После всего пережитого я чувствовал себя одновременно и уставшим, и перевозбуждённым. Лёжа в тишине комнаты, уставившись в потолок, я не чувствовал сонливость. Я чувствовал только колючее беспокойство.

Снова перед глазами встала прошлая кошмарная ночь. Я вспоминал движения Пожирателей, геометрию их атаки.

Это не было аномалией. Аномалия — это случайность, сбой в системе. А то, что мы видели, было новой системой. Новым порядком. Пугающе логичным и смертоносным.

Как? Этот вопрос бесконечно бился в моей голове. Как такое вообще возможно? Вся история Защитников, вся наша наука о Пожирателях строилась на аксиоме их хаотичности. Они — порождения иррационального страха, их природа — беспорядок. Они не способны на стратегию, на долгосрочное планирование, на подчинение общей цели. Это все равно что пытаться заставить стаю гиен маршировать в ногу.

Мой разум, привыкший к тактике и анализу, лихорадочно заработал, отбрасывая одно невозможное объяснение за другим. Может, это какой-то новый вид Пожирателей? Некая «королева-матка», способная подчинять себе других, как в улье? Нет, бред. Их эфирная природа не предполагает такой иерархии. Может, это влияние какого-то планетарного явления, резонанса, который на время синхронизировал их? Слишком сложно и маловероятно.

Я перебирал варианты, строил схемы в голове. Мы атаковали в лоб, по привычке, пытаясь прорвать их строй грубой силой. И чуть не проиграли. Теперь я понимал: против такой слаженности нужны другие методы. Не рассеивающие атаки, а точечные удары. Нужно вычислять «дирижёра» — того, кто отдает приказы. Но как его найти, если они все выглядят как сгустки чистого ужаса?

Возможно, нужно бить не по самим тварям, а по связям между ними. Найти эти невидимые нити управления и разорвать их. Но каким оружием? Мои клинки режут эфирную плоть, но смогут ли они перерезать ментальную связь? Сомневаюсь.

Я перевернулся на другой бок, сжав кулаки. Ясность не наступала. Вместо нее росло неприятное чувство, что мы столкнулись с чем-то, к чему нас не готовили. Все наши тактики, все наши приёмы, отточенные веками, могут оказаться бесполезными против этого нового врага. Мы учились сражаться с одиночками, а на нас выпустили армию. И мы даже не понимаем, кто её генерал.

Эта мысль не давала мне покоя. И я знал, что на следующем вызове, когда я снова надену маску и возьму в руки клинки, я буду смотреть на врага совсем другими глазами и искать. Искать в хаосе битвы зацепку, каким же образом Пожиратели умудрились договориться так, что чуть не уничтожили нас полностью.

Мысли, как обезумевшие мотыльки, мечутся в голове и, наконец, находят один-единственный огонёк. Мама.

И при мысли о ней моё сердце сжимается в тугой узел.

Она знает. Конечно, знает. В тот день, когда Артефакт показал во мне потенциального Защитника, ей все объяснили. Общими, расплывчатыми фразами, которые должны были успокоить, но, я уверен, лишь породили в ее душе еще больше страхов. Ей сказали, что у ее сына есть дар, что он нужен миру, что он будет «служить» в особом подразделении. И каждую ночь, когда она ложится спать, ее сон охраняет маленький, похожий на гладкий речной камень артефакт, что лежит на её прикроватной тумбочке. Он создаёт вокруг ее разума тонкую, непроницаемую пелену, скрывающую знание о моей настоящей жизни, убаюкивающую ее тревоги.

Но если бы она хоть на секунду, хоть на одно мгновение увидела то, что вижу я… Если бы эта пелена порвалась, и она заглянула в ту бездну, на краю которой я балансирую по ночам… она бы поседела. Ее доброе, любящее сердце просто не выдержало бы этого ужаса.

Это не просто вопрос конфиденциальности. Это правило выживания, написанное кровью. Пожиратели — мастера проникать в подсознание. Они, как стервятники, чувствуют любую трещину в броне, любую слабость. И страх матери за своего ребёнка — это не трещина. Это распахнутые настежь ворота. Они бы вцепились в её тревогу, расковыряли бы её до кровоточащей раны, вытянули бы из ее снов мой образ, мое имя, мои страхи. Они бы использовали её любовь как оружие против меня.

Она — моя самая большая уязвимость. Моя ахиллесова пята. И я готов на все, чтобы эта тьма никогда не коснулась её. Я готов каждый день врать ей в глаза, рассказывая о нудной и скучной ночной работе, которая якобы проходит в четырёх стенах за мониторами. Я готов быть для неё немного отстраненным, вечно уставшим студентом, лишь бы она никогда не узнала о шрамах, которые не видны на теле, о криках, которые звучат у меня в ушах даже в полной тишине.

Иногда, в те ночи, когда у меня выходной, я все равно не сплю. Я сижу у окна и смотрю на ночное небо над нашим домом. И порой я вижу их — едва заметное мерцание чужого сёрфа, прочертившего небо, или беззвучную вспышку света над нашим домом. Я знаю, что это они. Другие Защитники. Прилетели по тихому вызову, чтобы отогнать какого-нибудь заплутавшего, мелкого Пожирателя, привлечённого тревожным маминым сном.

И в эти моменты я чувствую одновременно и благодарность, и бессильную ярость. Благодарность к тем, кто прикрывает мой тыл. И ярость от того, что даже в своем неведении она остаётся мишенью.

Защищать весь мир — это абстракция. А защищать её — это единственное, что имеет для меня реальный смысл.

После битвы, которая выпила из нас все соки, приказ из Штаба был коротким и безапелляционным: три ночи отдыха. Не одна, как обычно после боевого вылета, а целых три. Для меня это было равносильно временному отстранению от службы.

Моей первой реакцией был протест. Я рвался обратно. Мне нужно было снова выйти в ночь, снова встретиться с этой новой угрозой, чтобы понять её, нащупать ее слабые места. Сидеть сложа руки, пока где-то там разворачивается нечто невиданное, было пыткой. Мой рапорт по эфиру был яростным и требовательным.

Но командир, старый, хриплый Ястреб, чья маска видела больше битв, чем я прожил дней, был непреклонен.
— Клинок, ты в своем уме? — его голос в коммуникаторе был лишен всяких эмоций. — Хочешь пополнить список временно недееспособных? Твоя ментальная оболочка истончилась до предела после твоего последнего «геройства». Еще один такой рывок, и Целители будут собирать твой разум по кусочкам. Мы приняли отчет твоей команды. Наши аналитики уже работают. Твое дело сейчас — восстановиться. Физически и ментально. А думать над такими вещами будешь, когда придет твой черед переводиться в Штаб, ясно? Конец связи.

И связь оборвалась, оставив меня наедине с чувством собственного бессилия. Ястреб был прав, и я это знал. Ярость — плохой советчик в нашей работе. Пришлось смириться. И я, скрепя сердце, попытался погрузиться в дневную жизнь, которая раньше была лишь удобным прикрытием.

Педагогический университет был… женским царством. На нашем потоке парней можно было пересчитать по пальцам одной руки. Вокруг меня был океан девичьих голосов, взглядов, улыбок. Это было странно и немного утомительно. Но я понимал, зачем я здесь. Однажды, когда мои рефлексы притупятся, а тело перестанет выдерживать ночные перегрузки, я пойду работать в Академию Кошмаров. И там я буду нужен как педагог, чтобы передавать свой опыт новому поколению Защитников. Так что я терпел.

Девушки сами шли на контакт. Они подсаживались ко мне на перерывах, стреляли глазками, смеялись над чем-то своим. Их флирт был открытым, почти наивным. Я принимал это как должное, без раздражения, но и без интереса. Я знал, что привлекателен. Мое тело, выточенное годами тренировок, и отстраненность, которую они принимали за загадочность, создавали нужный эффект. Но все это было поверхностным, пустым. Их мир запахов духов, сплетен и планов на выходные был так же далек от моего, как Земля от Луны.

Ни одна из них не вызывала во мне ничего, кроме скуки.

Потому что в моих мыслях была другая. Девушка, чьего лица я никогда не видел. Девушка под маской и позывным «Муха».

Я не пересекался с ней на вылетах, наши графики не совпадали. Но однажды в Штабе, ожидая разбора полетов, я получил доступ к архиву тренировочных боев. И увидел её на записи с полигона с симуляцией высшего уровня сложности.

Она двигалась не как воин. Она словно танцевала. Вокруг неё клубились симуляторы кошмаров — уродливые, многорукие твари, способные свести с ума одним своим видом. А она, лёгкая, почти невесомая на своем серфе, скользила между ними. Из ее наручей вырывались ослепительные хлысты света. Они ловили, пеленали, стягивали извивающихся тварей в беспомощные коконы, а затем уничтожали их светом. В её движениях был абсолютный контроль. Элегантность. Смертоносная грация.

Я смотрел эту запись, затаив дыхание. С тех пор я искал возможность познакомиться. Узнать, кто скрывается за этой маской. Но наши пути пока не пересекались. И на фоне её образа все эти милые, щебечущие одногруппницы казались лишь блёклыми тенями.

Мой вынужденный отпуск тянулся, казалось, целую вечность. Днем я был прилежным студентом, окружённым ничего не подозревающими людьми, а ночи превратились в пытку тишиной. Я вслушивался в безмолвие за окном, и мне казалось, что я слышу далекие отголоски битв, в которых не могу участвовать. Беспокойство грызло меня изнутри, превращая отдых в мучение.

Когда срок отстранения (я именно так это назвал) наконец истёк, я не ждал вызова. Я рванул в Штаб, едва сумерки коснулись города. Серф нес меня сквозь ночное небо с такой скоростью, словно я пытался обогнать собственные мысли.

Ястреб был в своем кабинете. Он сидел за массивным столом из темного дерева, заваленным отчётами, и его лицо было непроницаемым.

— Явился, — констатировал он очевидное, и я всем нутром почувствовал лёгкое ментальное прикосновение. — Чувствую, отдохнул. Аж дымишься от нетерпения.

— Что выяснили аналитики? — выпалил я, не тратя времени на приветствия. — Это была разовая акция или...

— Сядь, Клинок, — Ястреб поднял на меня тяжёлый взгляд. — Аналитики выясняют. Но одно ясно уже сейчас: правила игры изменились. И мы должны на это ответить. Старые техники боя больше не работают. Нам нужны новые. И новые команды.

Он помолчал, давая словам впитаться в меня.

— В связи с этим принято решение о создании экспериментальной ударной группы быстрого реагирования. В ней будут лучшие из вашего поколения. Те, кто способен не просто махать оружием, а думать. Импровизировать.

Ястреб выдержал паузу, а потом, не меняя выражения лица, громко рявкнул в сторону двери:
— Входите!

Дверь беззвучно скользнула в сторону. Первым вошел парень в маске. Высокий, спокойный, с русыми волосами, выбивающимися из-под маски. Светоч. Легенда. Мы уже были знакомы — пересекались пару раз на сложных вылетах. У его плеча парила Сфера Зари — маленький, пойманный в хрусталь рассвет, который мог стать как спасительным щитом, так и испепеляющим солнцем. Он кивнул мне, и я ответил тем же.

А следом за ним вошла она. Муха. Я узнал бы ее из тысячи. Не только по чёрным, как вороново крыло, волосам, что каскадом спадали на плечи. Я узнал её по самой манере двигаться — плавной, текучей, словно она не шла, а плыла по воздуху. В ней не было ни капли моей резкости или мощи Грома. В ней была грация хищницы, уверенной в своей силе.

Я не мог оторвать от нее взгляда. Мои глаза жадно впитывали ту часть её лица, что не была скрыта маской. Идеально очерченные губы, чуть приоткрытые в спокойном дыхании. Упрямый, точеный подбородок, гладкая, бледная кожа. Она была похожа на изящную фарфоровую статуэтку, но я-то знал, какая смертоносная сила скрывается за этой хрупкостью.

Мой взгляд скользнул выше, к волосам. И тут я заметил легкую, почти неуловимую неестественность. Свет от ламп отражался от них не так, как от живых волос.
«Парик», — пронзила меня догадка. Еще один слой маскировки. Еще одна завеса от той, кто скрывается под маской.

Ястреб дал нам несколько секунд, чтобы рассмотреть друг друга, затем его голос разрезал тишину.

— Клинок. Светоч. Муха. С этой ночи вы — одна команда. Кодовое название придумаете себе сами, мне плевать. Вы будете первыми, кого бросят на вызовы, подобные тому, что был три ночи назад. Вы — наш новый ответ новой угрозе.

Он встал, и в его глазах блеснул хищный огонек.

— А теперь, — он громко хлопнул в ладоши, и звук эхом отразился от стен, — марш на полигон! Вам предстоит узнать друг друга так, как не знают и любовники. Отработать совместные тактики до полного автоматизма. Симуляции уже загружены. От самого простого уровня до того, где вы, скорее всего, сдохнете. И не один раз. Время пошло.

Маша, 19 лет, студентка-первокурсница педагогического университета (я сама педагог, поэтому мои герои будут часто связаны именно с этой профессией).

Машин ночной образ: чёрный парик и наручи. Чтобы их активировать, нужно резко коснуться запястьями друг друга, тогда из наручей вырвутся Лассо Света. Точно таким же движением они загоняются обратно. Можно сказать, оружие полумагическое. Маша настолько вжилась в свой ночной образ, что он ей ближе, чем дневной. Днём она хочет спрятаться ото всех, а ночью она раскрывается полностью, только тогда чувствуя себя настоящей. И это ей будет очень даже мешать в дальнейшем.

Алексей, тоже 19 лет, волей случая и одногруппник Маши, и её напарник в ночное время. Прототипом Алексея стал мой реальный одногруппник со времён моего студенчества. Постаралась воссоздать его облик.

Ночной образ Алексея. Оружие — Клинки Света, которые способны разрезать эфемерные тела Пожирателей. Кстати, насчёт Пожирателей такой нюанс: обычные люди их не видят, только Защитники своим ментальным зрением (ментализм — врождённая способность каждого Защитника, информация про эту способность будет раскрываться постепенно в этой книге и в следующих по этому циклу).

Как вам наши герои? Светоча не публикую, потому что сама пока не могу сложить его образ в своей голове. Он старше ребят, ему примерно 22 года. У него есть девушка, которая работает в Штабе Целителем. Я ей дала позывной Заря (хотя это немного звучит странно, учитывая название его артефакта — Сфера Зари). 

Маша.

Первые дни в университете оказались для меня просто спасительным бальзамом. Дневная суета, новые лица, монотонные лекции и гул на переменах — всё это окутало меня и отодвинуло воспоминания о том страшном сне на задворки сознания. Я не забыла его, нет. Такое не забывается. Но теперь я хотя бы меньше о нём вспоминала.

Я даже успела подружиться с парой девчонок, постаравшись выбрать самых тихих. Мы вместе сидели на лекциях, занимали друг для друга очередь в столовую и в библиотеку. А во время одной из перекличек я, наконец, услышала имя того, кто привлёк моё внимание в первый же день. Алексей.

Так вот как его зовут. Я несколько раз повторила полное имя и его производные про себя, словно пробуя их на вкус. Не Лёша. Нет. Это короткое и слишком домашнее имя совершенно не вязалось с его холодным и отстранённым видом. Только Алексей.

Я украдкой наблюдала за ним из-под ресниц. Боялась, что он поймает мой взгляд и заморозит своим, но он на меня даже не смотрел. Он вообще ни на кого не смотрел и почти не разговаривал. Сидел на своей «камчатке» и либо спал, уронив голову на руки, либо отстранённо смотрел в окно. И когда он поднимал голову, я видела в нем нечто, что завораживало меня до дрожи. В нём была сила. Не та грубая, мускульная сила, которой хвастаются молодые парни. А внутренняя, монолитная мощь. Уверенность, которая не нуждалась в подтверждении. Он был скалой посреди бушующего моря студенческой жизни — незыблемый и самодостаточный. И это восхищало.

На третий день я решилась. Смелость, которую я берегла для ночных вылетов, вдруг взбунтовалась и потребовала выхода в дневной жизни. Я увидела Алексея в столовой. Он сидел один за столиком у окна, медленно ковыряя вилкой в картофельном пюре. Вокруг галдели студенты, а он словно витал в своём собственном мире.

Собрав всю волю в кулак, я подошла к его столику с подносом в руках.
— Привет. Здесь не занято?

Он медленно поднял на меня свои ледяные, серо-голубые глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас просто скажет «занято» и отвернётся. Но он лишь едва заметно кивнул головой. Я села напротив, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Я Маша, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы из одной группы.
— Алексей, — ответил он, и его голос, ровный и лишённый всякой интонации, вызвал у меня мурашки на спине.
— Да, я слышала на перекличке.

Наступила неловкая пауза. Он снова уставился в свою тарелку, игнорируя моё присутствие.
— Я… просто хотела спросить, — выпалила я, понимая, что либо сейчас, либо никогда. — Почему ты выбрал педагогический? Просто… парней у нас не так много, поэтому любопытно.

Он снова поднял на меня взгляд. На этот раз в нём было что-то новое. Не интерес, нет. Скорее, тень удивления, словно он не ожидал, что я не сбегу от его холодности, а продолжу разговор.

— На будущее, — коротко ответил он. — Полезная профессия.

И всё. Никаких пояснений, никаких встречных вопросов. Он словно опустил перед моим носом занавес.

— А… понятно, — пролепетала я, чувствуя, как краснеют щеки.

Он доел свой обед, одним движением отодвинул тарелку, выпил компот. Все его движения были отточенными. У меня даже мелькнула мысль, что он, возможно, занимается борьбой — уж больно специфично и резко взял в руки стакан.

— Пока, — бросил он, не глядя на меня. Встал и, закинув сумку на плечо, направился к выходу, оставив меня одну за столиком, с нетронутым обедом и чувством полного провала.

Я сидела, глядя ему вслед, и внутри меня бушевал диссонанс. Одна часть меня, та, что видела в нём силу и уверенность, всё ещё тянулась к нему. Он притягивал, как магнит. Встреть я такого парня в Штабе, я бы ни за что не упустила свой шанс. Но другая часть, та, которая только что столкнулась с его ледяной стеной, чувствовала себя униженной, маленькой, глупой и совершенно невидимой. Он словно смотрел сквозь меня и видел лишь пустое место. И это абсолютное безразличие было хуже, чем открытая неприязнь.

Холодная отстранённость Алексея преследовала меня до самого вечера. Я то и дело прокручивала в голове наш короткий пустой диалог. Каждое его слово, каждый равнодушный взгляд неприятно отдавались внутри. Я чувствовала себя глупо и нелепо. Пока я пыталась сделать домашку, чувство стыда несколько раз накатывало горячими волнами. Я со стоном откидывала ручку и начинала тереть лоб, желая уничтожить эти неприятные воспоминания, которые мучили меня весь день.

Но когда сумерки начали опускаться на город, мой личный коммуникатор ожил, и знакомый, чуть хрипловатый голос Ястреба вырвал меня из этой рефлексии.
— Муха, выйди на связь.

Я мгновенно подобралась. Голос командира был деловым и не терпящим возражений.
— Муха на связи!
— Твой отчет о скоординированной атаке во сне проанализирован. Есть новости. Жду тебя в своём кабинете. Через полчаса.

Я в воодушевлении вскочила со стула, захлопнув учебники. Волнение и обида, связанные с Алексеем, испарились без следа, уступив место собранности и предвкушению. Наконец-то.

Я подошла к шкафу и открылп его потайную секцию. Вот он, мой второй мир, моя настоящая жизнь, в которой я видела смысл. Я взяла в руки гладкую чёрную маску, закрывающую верхнюю часть лица и ощущавшуюся, как вторая кожа. Надела её и почувствовала, словно я стала абсолютно другим человеком. Затем пришла очередь парика. Мои собственные светлые волосы, которые я специально коротко стригла, через минуту были спрятаны под густой волной иссиня-чёрных прядей, которые спадали до самых лопаток. Это было не просто маскировкой, это было ритуалом перехода от дневной ипостаси в ночную. Маша, неуверенная студентка, оставалась здесь, в этой комнате. А в ночь вылетала Муха.

Через несколько минут мой серф уже нёс меня сквозь бархатную тьму в Штаб.

Оказалось, не только я была вызвана к Ястребу. У двери, прислонившись к стене, стоял высокий парень в маске. Даже в полумраке коридора и в экипировке я узнала его.
— Светоч? — улыбнулась я.
Он повернулся и расплылся в ответной улыбке.
— Муха. Рад тебя видеть. Давно не пересекались.
— Взаимно. Ты знаешь, что происходит? Почему Ястреб тебя тоже вызвал?
— Понятия не имею. Но если он вызвал нас двоих одновременно, дело, должно быть, серьёзное.

Мы не успели продолжить, как из-за двери раздался рявкающий голос командира:
— Входите!

Мы переглянулись. Светоч пожал плечами и открыл дверь. Я вошла следом за ним.

Ястреб сидел за столом, а рядом с ним, у окна, стоял еще один Защитник. И при виде него я замерла. Он был высок, широкоплеч, и даже сквозь темный комбинезон угадывалась мощь тренированного тела. От него исходила почти осязаемая энергия — не спокойная и светлая, как у Светоча, а острая, колючая, как наконечник копья. В его позе, в том, как он стоял, скрестив руки на груди, чувствовалась какая-то хищная напряженность сжатой пружины, готовой в любой момент распрямиться и нанести смертельный удар. Он был похож на грозовое облако, полное сдерживаемой ярости и концентрированной силы.

— Клинок. Светоч. Муха, — голос Ястреба вывел меня из ступора. Он представил нас друг другу, и когда я услышала позывной незнакомца, я едва сумела сохранить невозмутимое выражение лица.

Даже я, редко интересующаяся чужими заслугами, слышала о Клинке. Живая легенда нашего поколения. Говорили, что он сдал нормативы на высший ранг раньше, чем кто-либо до него. Рассказывали, что он в одиночку вытаскивал целые группы из таких передряг, куда другие боялись соваться. Его стиль боя описывали как агрессивный, почти безрассудный, но невероятно эффективный. Он был острием копья, тараном, который пробивал любую оборону.

И сейчас я стояла в одном кабинете с ним. И где-то в глубине души, там, где не было места профессионализму и выдержке, я чувствовала тихий, благоговейный восторг. Я всегда восхищалась не грубой силой, а мастерством. А Клинок, судя по слухам, был виртуозом разрушения. Настоящим мастером своего дела.

В кабинете Ястреба мы не провели и пяти минут. Его приказ был коротким и ясным. Полигон. Симуляция. Сейчас же.

И вот мы стоим на круглой, подсвеченной синим платформе в огромном тёмном зале. Воздух здесь всегда холодный, пахнет озоном, и ты с нетерпением предвкушаешь битву.

Едва из пола, дрожа и искажаясь, просочились первые симуляции — три бесформенные тени базовых Пожирателей — как голос Клинка разрезал напряжённую тишину.

— Муха, левый фланг. Свяжи и уничтожь. Светоч, правый защитный периметр, отрежь им пути отхода. Центральный — мой.

Моё тело подчинилось прежде, чем разум успел обработать приказ. Это был чистый рефлекс, вбитый годами тренировок. Сёрф сорвался с места, бесшумно рассекая воздух. Два два моих гибких лассо чистого света сорвались с наручей и, словно живые, обвились вокруг крайней тени, спеленав ее в светящийся кокон, в котором она и растворилась. Справа вспыхнула стена из чистого сияния — это Светоч возвёл свой барьер. А в центре развернулся танец истребления.

Клинок двигался как воплощённая ярость, но ярость эта была холодной и расчётливой. Его клинки-близнецы вычерчивали в воздухе смертоносные узоры, оставляя за собой мерцающие дуги. Я видела не хаотичные взмахи, а хирургическую точность. Он бил не по эфирной плоти, а по её узлам, по точкам концентрации кошмара, и тварь с тихим, предсмертным шипением рассыпалась в пыль.

Всё произошло в три удара сердца: безупречно, с холодным расчётом, смертельно эффективно.

Мы переходили от симуляции к симуляции, и сложность постепенно всё нарастала. Но казалось, что Клинок всегда был на шаг впереди. Он видел не просто врагов, он словно видел геометрию боя и его анатомию. Он видел траектории, уязвимости, потоки энергии. Он видел нас троих не как отдельных воинов, а как единый организм, где он — мозг, а мы — его послушные руки. И мы были абсолютно не против такого распределения ролей.

— Разделяются! Светоч, стена света между ними! Муха, правый твой, у него ментальная атака с секундной задержкой, гаси!

Я поражалась до глубины души. Это было не просто тактическое мышление, это было словно предвидение. Он читал бой, как открытую книгу, и писал в ней следующую главу своим властным голосом.

Когда очередная волна кошмарных симуляций растаяла в воздухе, он завис перед нами. Дыхание его было сбито, но взгляд под маской оставался острым, как и клинки.

— Неплохо, — его голос был ровным, несмотря на только что окончившуюся битву, — но мы с вами на грани провала. Светоч, твой щит вспыхивает на пару секунд позже приказа. Это те пара секунд, за которые Муха может получить ментальный удар. Муха, твоё лассо слишком длинное, ты тратишь лишнюю энергию на захват пустоты. Когда его выпускаешь, делай его короче, чтобы удар был точнее.

И в этот момент, слушая его холодный, бесстрастный анализ, я к своему изумлению поняла, что не чувствую ни капли обиды или раздражения. Во мне просыпался азарт, а ещё пьянящее желание стать совершенным инструментом в его руках.

Ястреб ошибся, дав ему позывной Клинок. Он не был оружием. Он был мастером, дирижером, и я до зуда в кончиках пальцев хотела безупречно исполнить свою партию в его завораживающей симфонии битвы.

Следующая симуляция выглядела чересчур натурально. Воздух в центре полигона сгустился, потемнел, словно в него влили чернила. И перед нами явился не просто монстр, это была болезнь, которая обрела форму. Альп, древний кошмар, сотканный из страха паралича и удушья. Он выглядел, как иссохшая, непомерно высокая фигура в колышущемся саване, хотя вокруг не было и дуновения ветра. У него были когти, которые он не спешил показывать, но его самая главная убийственная сила была в тишине, которую он приносил и которой мог остановить любое сердце.

Голос Клинка лезвием рассёк наше секундное оцепенение.
— Щит! Светоч, полный купол, держи его любой ценой! Муха, я буду рвать его эфирное тело. Твоя задача — ловить осколки его сознания. Не дай им пересобраться. Ни одному.

Сфера Зари над головой Светоча расцвела, развернувшись куполом из жидкого золота, укрывшим нас троих. Не успел свет стабилизироваться, как по нему ударила безмолвная волна чистого, концентрированного ужаса. Золотой купол дрогнул, покрываясь трещинами и венами фиолетовой тьмы.

И в этот миг Клинок ринулся в атаку. Он взмыл под потолок полигона и, сделав крутой вираж на сёрфе, упал на врага. Его клинки пели, вспарывая и эфирную плоть Альпа, и невидимые нити, соединяющие этот кошмар с нашей реальностью. С каждым его выпадом тварь содрогалась, но её агония была опаснее атаки. Она начала распадаться ошмётками, разбрасывая во все стороны сгустки чистого страха.

И вот тут начался мой танец. Я скользила на сёрфе по внутренней кромке купола, и мои световые лассо срывались с рук живыми змеями, перехватывая эти чёрные сгустки в воздухе. Я пеленала их, гасила, не давая коснуться ни золотого щита, ни нас. Это была работа на грани возможного. Я слышала, как в моей голове воет диссонирующий хор из пойманных страхов, как нарастает давление, грозя раздавить мой собственный разум.

Последний удар Клинка стал смертным приговором. Он вонзил оба клинка в самое сердце призрачной фигуры, и та с беззвучным воплем, слегка исказившим пространство, начала таять. Победа была так близка, что я уже почти расслабилась. И это было моей ошибкой

В последней, предсмертной конвульсии Альп выбросил в мою сторону остаточную волну своей тёмной энергии. Я, уже отлетевшая в сторону, ощутила его, как злобный, мстительный толчок в спину. И он застал меня врасплох. Равновесие, отточенное годами, было потеряно. Мир не просто перевернулся — он стремительно понёсся мне навстречу. Пол начала неумолимо приближаться.

А потом… ничего.

Жестокое падение оборвалось. Сильные руки вырвали меня из пустоты и рывком прижали к горячему телу. Я была прижата к груди, твёрдой, как скала, и чувствовала, как сквозь наши комбинезоны грохочет сердце — его или моё, я уже не понимала.

Я открыла глаза и утонула.

Через прорези его маски на меня смотрели не глаза воина, холодные, как сталь. На меня смотрели два бездонных озера, которые были одновременно и цвета грозовой тучи, и  утреннего неба. Серо-голубые глаза Клинка. И в их глубине плескалась такая пронзительная обезоруживающая нежность, такая первобытная забота, что у меня перехватило дыхание. В них был страх. За меня.

Я уже видела эти глаза…

Мысль искрой промелькнула в сознании, обожгла и погасла, вытесненная чем-то гораздо более сильным. Невидимая нить из чистого и необъяснимого притяжения натянулась между нами так туго, что, казалось, зазвенела в тишине. Этот безмолвный ослепительный разряд пронзил меня насквозь, и я знала, я чувствовала ментально, что Клинок ощущает то же самое.

Этот момент, казалось, длился вечность, но закончился в одно мгновение. Клинок плавно, почти бережно, поставил меня обратно на мой сёрф, который послушно подлетел к нам. Его рука, как мне показалось, неохотно отпустила мою талию, оставив на ней фантомное тепло.

— Сосредоточься, — прошептал он.

Он отлетел на свою позицию. Пространство между нами снова стало пустым, но оно больше не было холодным. Что-то изменилось. Только что родилось что-то иное, одновременно и пугающее, и прекрасное.

Ровная вибрация сёрфа под моими ногами вернула меня в реальность. Мир, на мгновение сузившийся до двух серо-голубых глаз, снова обрёл свои очертания. Координатор, невидимый за пультом управления, уже готовил новую симуляцию. Светоч восстанавливал дыхание, и его Сфера пульсировала в такт. А Клинок… он уже был на своей позиции и вновь казался холодным и твёрдым, словно ничего сверхъестественного не произошло.

Всё вернулось на свои места.

Всё, кроме меня.

Снаружи я была безупречна. Моё тело, подчиняясь вбитым в него до автоматизма рефлексам, выполняло команды ещё до того, как они успевали полностью прозвучать. Мои световые лассо срывались с рук, находя свои цели с безошибочной точностью. Я двигалась в едином, смертоносном ритме с ребятами, став идеальным винтиком в этом отлаженном механизме.

Но внутри бушевала буря.

Образ его глаз раскалённым клеймом отпечатался в моём сознании. Этот внезапный, немыслимый проблеск нежности в ледяной глубине его взгляда не вязался ни с чем. Он разрушал всё, что я знала о Клинке-легенде. Клинок — это оружие, это сталь. А в этих глазах было что-то живое и ранимое.

Но я резко тряхнула головой, отгоняя наваждение.
«Потом», — приказала я себе твёрдо. — «Ты подумаешь об этом, когда снимешь маску и снова станешь Машей».

А сейчас, в этом призрачном свете полигона, в этом вихре команд и атак, я — Муха. И нет ничего важнее, чем голос моего командира, чем траектория полёта врага и моих лассо, чем жизнь моих товарищей.

Я заставила себя смотреть не на него, а на поле боя, на эту шахматную доску, где мы были фигурами. Я влила всю свою волю, всё своё мастерство в каждое движение. Но даже сквозь эту ледяную стену сосредоточенности я чувствовала его присутствие. Он был рядом. Воздух вокруг был наэлектризован призраком его прикосновения, эхом его взгляда. И это ощущение наэлектризованности делало эту ночь бесконечно длинной и мучительно короткой одновременно.