Эхо Забытых Кошмаров: Пробуждение Корня Кошмаров

Друзья, добро пожаловать в книгу 2 из цикла Пожиратели Кошмаров и Защитники Сновидений!
Первая книга .
Не забудьте , чтобы не пропустить выход других книг, потому что я планирую попробовать свои силы с разными существами: с магами, оборотнями, драконами и т.д. и т.п.

Алексей. Позывной «Клинок».

Несколько дней я метался по стерильно-белой клетке палаты, как загнанный зверь. Внешне я был спокоен, но внутри бушевала буря. Я рвался наружу, в тот дневной, залитый солнцем мир, который еще вчера был для меня лишь декорацией, а теперь превратился в бескрайнее поле для поисков. Но меня не пускали.

Очнулся я в лиловом, пульсирующем коконе, сотканном из целительной энергии. Первое, что я увидел, были встревоженные глаза Зари, девушки Светоча. Она была на смене. И именно она нашла меня. Без сознания. Черт, и голым! На полу палаты, которая еще хранила запах Мухи. Я помнил лишь белую вспышку, что выжгла мир из моего сознания. Но Заря, видимо, видела и другое. Простыню со следами крови на кровати, где мы с Мухой провели ночь, полную любви и нежности. Неопровержимое, оглушительно-интимное доказательство того, что произошло между нами.

Волна стыда, горячая, удушающая, накрыла меня с головой. И Заре, этому светлому, доброму созданию, пришлось не только врачевать мое тело, но и мягко, почти невесомо, успокаивать мой разум, убирая эту волну, это ощущение позора.

А потом начались обследования. Меня сканировали, просвечивали, погружали в диагностические трансы. Меня изучали, как неведомый, сбившийся с курса метеорит. И… ничего. Никаких отклонений. Никаких аномалий. Ментальные резервы были истощены после битвы в Эхосфере, но это не объясняло внезапный обморок.

На следующий день все повторилось. Белая вспышка прямо посреди разговора с Целителем. И снова тьма. Снова кокон. Целители разводили руками. Ни одно сканирование, ни один сложнейший артефакт ничего не показывали. Я был здоров. Физически и ментально. Когда на третий день обморок не повторился, меня, наконец, отпустили, списав все на нервное истощение и прописав отдых.

Но отдыхать я не планировал.

Я начал знакомиться с людьми.

Это было похоже на пытку. Я, привыкший к тишине и одиночеству своего дневного мира, вдруг окунулся в океан голосов, запахов, улыбок. Я заставлял себя смотреть в глаза. Запоминать имена. Я знакомился со всеми девушками, которых раньше просто не замечал: с милой темноволосой баристой в кофейне на углу, с уставшей, но улыбчивой девушкой на заправке, с официантками, что порхали между столиками в обеденном кафе. Я искал в каждой из них хоть что-то. Отблеск ее грации. Нотку ее голоса. Но я не находил.

У меня голова шла кругом от этого потока новой информации. Это было так, словно я всю жизнь ходил в плотных, звуконепроницаемых наушниках, а она, моя Муха, одним движением сорвала их с меня. И весь оглушительный шум дневного мира, весь этот хаос, вся эта жизнь хлынули мне прямо в уши, в душу, грозя свести с ума.

Университет я оставил напоследок. Он пугал меня. Сотни лиц, сотни личностей. Он казался мне непроходимым лесом, в котором я точно заблужусь.

Эх, Муха, Муха… ты даже не представляешь, через что ты заставляешь меня пройти.

Но сидя в кафе, попивая остывший кофе, я вдруг поймал себя на странной, неожиданной мысли. Я был ей благодарен.

Муха своим уходом, своим жестоким, но таким честным ультиматумом, сделала для меня больше, чем все Целители и командиры вместе взятые. Она заставила меня снять свою собственную, невидимую дневную маску — маску слепого, глухого истукана, для которого мир был лишь фоном. Она заставила меня учиться быть не просто Защитником. Она заставляла меня учиться быть Человеком, как она и сказала. И эта учеба, какой бы мучительной она ни была, была самой важной в моей жизни.

Неделя поисков не принесла никакого результата.

Каждый день был похож на предыдущий. Я просеивал лица, как золотоискатель просеивает тонны песка в надежде найти хоть крупицу драгоценного металла. Но моя Муха, моя бесценная, единственная, словно растворилась, не оставив после себя ни следа.

И чем дольше я искал, тем яснее осознавал: а как я вообще узнаю ее? Я не знал цвета ее настоящих волос — даже в ту нашу последнюю, оглушительную ночь, она не сняла свой черный, как вороново крыло, парик. Я видел ее черты лишь в полумраке палаты, угадывал их, как угадывают очертания пейзажа в предрассветной дымке. Ее глаза? Да, я помнил их цвет, их глубину. Но за эту неделю я встретил с десяток девушек с точно такими же карими глазами, и ни в одной из них не было того огня, той силы, что была в ее взгляде.

Ее голос? Я цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Но и он ускользал. Я замечал, как меняется интонация у той же официантки, когда она обращалась ко мне, посетителю, а затем, через пару минут, щебетала со своей подругой за стойкой. Ее голос становился другим, более расслабленным, настоящим. И я, не привыкший к таким метаморфозам, тут же терялся. Мне начинало казаться, что передо мной абсолютно другой человек, не тот, который только что ко мне подходил.

Была, конечно, мысль. Соблазнительная, простая. Ментальная проверка. Короткий, почти невесомый импульс, который тут же дал бы мне ответ. Но я гнал ее прочь. Во-первых, неподготовленный, обычный человек от такого вторжения мог запросто потерять сознание. А во-вторых… она просила меня найти ее по-другому. И теперь, когда я начал понимать, зачем она это сделала, я был готов играть по ее правилам. Я должен был научиться видеть. Не сканировать. А видеть.

Я надеялся на искру. На интуицию. На то самое чувство, что связывало нас там, в ночи.

Как-то вечером, совершенно вымотанный дневным общением, я решил сбежать. Сбежать в единственное место, где я мог быть собой, — в Штаб. Наш вынужденный отпуск еще не кончился, вызовы мне не грозили, поэтому я даже не взял с собой маску. Я просто хотел тишины.

Библиотека встретила меня мягким, приглушенным светом и запахом старых книг. Это было мое место силы, моя тихая гавань. Я уже предвкушал, как сяду в старое, потертое кресло и просто буду дышать этой тишиной. Но… я был не один.

В кресле, поджав под себя ноги, сидела девушка. Она тоже была без маски. И она с таким упоением, с таким детским восторгом читала какую-то книгу, что, казалось, не замечала ничего вокруг. На ней был простой, растянутый свитер, а ее светлые волосы, коротко стриженные, чуть растрепались и падали на лоб.

Я невольно всмотрелся в ее лицо, такое открытое и беззащитное в этот момент. И чем дольше я смотрел, тем сильнее расширялись мои глаза от удивления.

А она что здесь делает?
Ну, что, друзья, добро пожаловать в продолжение! Думаю, вы уже догадываетесь, кого увидел Алексей в библиотеке 😜.

Маша. Позывной «Муха».

Алексей в университете не появлялся.

Прошла уже почти неделя с того рассвета, когда я, как трусливый зверек, сбежала из его объятий, из его тепла, из нашего маленького, сотканного из шепота и нежности мира. И с тех пор — тишина.

Первые дни я жила в плену своих собственных наивных фантазий. Я сидела на лекциях, но не слышала ни слова, потому что в моей голове разворачивался другой, куда более важный спектакль. Я представляла, как скрипнет дверь аудитории, как на пороге появится он. Не тот холодный, отстраненный Алексей, что игнорировал меня раньше, а другой. Тот, что каждую ночь смотрел на меня с такой всепоглощающей нежностью.

В моих мечтах он не шел на свою привычную «камчатку». Он садился где-то рядом, в пределах досягаемости. И я, набравшись смелости, поворачивалась к нему с какой-нибудь пустяковой просьбой: «Одолжи, пожалуйста, ручку». А на перемене я бы подошла к нему, чтобы вернуть ее. И если он послушал мой совет, если он действительно начал видеть людей, а не смотреть сквозь них, он бы заговорил со мной. И, может быть, в моей улыбке, в каком-то неуловимом жесте, в блеске глаз он бы вдруг узнал свою Муху.

Так я представляла нашу встречу. Но мечты, как утренний туман, постепенно рассеялись, не оставив после себя ничего, кроме горького послевкусия разочарования. Его не было.

И моя уверенность, такая яркая и сильная в ту ночь, начала таять, как снег под весенним солнцем. Я все чаще ловила себя на мысли, что совершила чудовищную, непростительную глупость. Зачем я затеяла эту игру? Почему не сняла этот проклятый парик, не включила свет? Он бы понял. Он бы принял. А теперь я сама страдала от своей же жестокости, от этой игры в «найди то, не знаю что».

Как-то раз, когда тоска стала совсем невыносимой, я подошла к своей бабушке Целительнице. Она сидела в своем кресле, вязала что-то теплое и уютное, и от нее исходил такой покой, что мне захотелось просто уткнуться ей в колени и разреветься.
— Ба… — прошептала я. — Мне… мне нужен сеанс.

Она отложила спицы, посмотрела на меня своим мудрым, всевидящим взглядом, и ее теплая, сухая ладонь легла мне на лоб.
— Ууу, милая, — протянула она. — Сердечные раны ни один Целитель не залатает. Тут мы бессильны.

И я не выдержала. Я рассказала ей все. Опустив, конечно, интимные подробности, но я знала — она и так все понимает. Моя бабушка была слишком чуткой, чтобы не заметить, как изменилась моя аура после той ночи в блоке Целителей.

Она выслушала меня молча, не перебивая. А когда я закончила, она покачала головой, и ее взгляд был полон такой нежности и такого сострадания, что мне стало еще больнее.
— Почему у меня такое впечатление, пташка моя, — произнесла она тихо, — что дело не в том, что он тебя «дневную» не примет. А в том, что это ты сама себя принять не можешь?

Ее слова ударили в меня, как молния. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы оправдаться.

Но не нашла, что сказать.

Хоть нам и дали отпуск, я не могла сидеть дома. Стены моей комнаты, еще недавно бывшие тихой гаванью, теперь казались мне тесной клеткой. Моя душа рвалась туда, в ночь, в свою родную стихию. Но вылеты были под запретом, и я, как птица с подрезанными крыльями, могла лишь тоскливо смотреть на ночное небо.

И я нашла себе отдушину. В Штабе. В его атмосфере собранности и силы.

На вторую ночь вынужденного отпуска (а мы, Защитники, всегда считали время ночами, а не днями) я, набравшись смелости, заявилась в кабинет к Ястребу.
— Ястреб, — начала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Я не могу без дела. Дайте мне хоть какую-то работу. Без вылетов.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула тень понимания. Он не стал читать мне нотаций, не стал отправлять домой. Он просто кивнул.
— Библиотека, — коротко бросил он. — Там всегда есть, чем заняться.

Я была счастлива. Библиотека стала моим спасением, моим личным монастырем. Каждую ночь по несколько часов я, как прилежная послушница, разбирала завалы старых фолиантов, создавала электронные каталоги, раскладывала книги по полкам, ловко лавируя между высокими стеллажами на своем бесшумном серфе. Затем на час я спускалась на полигон, где выпускала пар, сражаясь с бездушными симуляциями, или просто болтала с ребятами из других команд, слушая их истории и смеясь над их шутками.

А потом я возвращалась в тишину. В свое любимое, старое кресло, что стояло в самом дальнем углу, у окна, из которого открывался вид на ночной город. Маска, парик, оружие — все это, ставшее ненужным, хранилось в маленькой подсобке здесь же, в библиотеке, ожидая своего часа. Я поджимала под себя ноги, укутывалась в старый, мягкий плед, что всегда лежал на спинке кресла, и погружалась в чтение.

Книги были моим лекарством. Они уносили меня в другие миры, знакомили с другими героями, заставляли забыть о своей собственной, такой сложной и запутанной истории. Здесь, в этом тихом, пахнущем пылью и мудростью мире, я была не Мухой, не Машей. Я была просто читателем, растворившимся в чужих строчках.
Как-то вечером, натянув свой старый растянутый свитер, я погрузилась в книгу настолько, что мир вокруг меня перестал существовать. Он съежился до размеров страницы, до шепота букв. Поэтому я не услышала, как скрипнула дверь, как чьи-то шаги нарушили вековую тишину библиотеки.

Знакомый голос вырвал меня из этого книжного транса, резко, безжалостно.
— А ты что тут делаешь?

Я подняла глаза и замерла. Вдох застрял где-то на полпути. Прямо передо мной стоял он. Алексей. Не Клинок. Он был в простых джинсах и толстовке, без маски, и его светлые волосы были растрепаны так, словно он только что сошел с серфа.

— Эмм… читаю, —констатировала я очевидное, и мой голос прозвучал глухо и растерянно.

Он хмыкнул, и в этом звуке была тень той самой отстраненности, к которой я привыкла в университете.
— Я вижу, что читаешь. Я даже на долю секунды решил, что я в университете. Мы же вроде в одной группе учимся, верно? Прости, не помню, как тебя зовут.

— Маша, — выдохнула я, и мое собственное имя на моих губах прозвучало чужим.

Глаза Алексея сузились, и я увидела, как в их серо-голубой глубине вспыхивает острый, почти хищный интерес.
— Так все-таки, что ты именно тут делаешь? Получается, ты Защитник?
— Получается, да, — я кивнула, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

Что-то мелькнуло на его лице. Тень. Догадка. Узнавание? Я не успела понять. Потому что он вдруг превратился в следователя. Его вопросы посыпались на меня, как град, быстрые, острые, не дающие ни секунды на раздумья.

— Какой твой позывной?
— Эмм… я какое-то время без позывного, — я попыталась увильнуть, но он, казалось, не услышал.

— Почему ты не в маске и не в форме?
— Я работаю в Штабе.

— Почему ты работаешь в Штабе? Ты не в том возрасте, чтобы переходить на кабинетную работу.
— Так получилось.

— Ты Целитель? На боевые вызовы летала? Работала одна или в команде?

Он сверкал глазами, он наступал, и я, сама того не замечая, начала вжиматься в кресло, словно пытаясь слиться с ним, стать невидимой. Его напор был почти физически ощутимым, он давил, лишал воздуха. Я впервые испугалась его. Не Клинка, сильного и властного, а именно его, Алексея.

И вдруг он замер. Он резко остановился, закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох. И в тот же миг меня накрыло волной. Теплой, успокаивающей волной покоя, которая мягко, почти невесомо, коснулась моего разума. Но это было не мое спокойствие. Это было его.

Он пытался успокоить меня. Ментально.

И я, повинуясь инстинкту, отточенному годами, тут же возвела щит. Невидимую стену, что отгородила мое сознание, мои воспоминания, мою суть от этого непрошеного вторжения. Так, на всякий случай. Моя ментальная оболочка еще не до конца восстановилась после того, что мы пережили в Эхосфере.

Когда он открыл глаза, в них больше не было того хищного блеска. Лишь тень сожаления и какая-то потерянность.
— Прости, — его голос стал тише, мягче. — Я, наверное, тебя напугал. Я не хотел.

Алексей.
Черт, я ее напугал.

Я смотрел в ее испуганные, широко распахнутые глаза, и их темный, почти шоколадный цвет, казалось, стал еще глубже от страха. Я видел, как она вжимается в старое кресло, как ее хрупкая фигурка пытается слиться с ним, стать невидимой. И я понимал: я что-то сделал не так. Мой напор, моя жажда ответов, моя отчаянная надежда, что вспыхнула на мгновение и тут же погасла, — все это обрушилось на нее, как лавина.

Я закрыл глаза, пытаясь унять этот шторм внутри себя. Вдох. Выдох. Я собрал в себе все то спокойствие, что еще оставалось на дне моей души, и мягко, почти невесомо, направил его ей. Легкой, теплой волной. Не приказ. Не вторжение. Лишь просьба. Успокойся. Я не враг.

Когда я снова открыл глаза, лед в ее взгляде, кажется, тронулся. Страх уступил место настороженному, но уже живому интересу. И я понял, что должен объясниться, почему я выгляжу сейчас, как безумец.

— Просто, понимаешь… — я заговорил, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал виновато. — Я ищу одну девушку… А тут ты внезапно… Вот я и подумал…

Я оборвал себя на полуслове. Что я несу? Я смотрел на нее, на эту тихую, почти прозрачную девушку, и мой мозг отказывался сопоставлять ее с тем образом, что жил в моем сердце.

Как эта хрупкая девочка со светлыми, как у меня, волосами, что передвигалась по университету бесшумной тенью, могла быть ею? Моей Мухой. Моей смелой, дерзкой, виртуозной воительницей, что танцевала со смертью и заставляла ее отступать.

Да я не то что не мог представить ее в роли Мухи. Я вообще не мог представить ее в роли Защитника. Ее сдует с серфа первым же порывом ветра.

И тут меня осенило.

Может, поэтому она и здесь? В тишине библиотеки, вдали от ночных битв? Может, поэтому она работает в Штабе? Потому что не может вылетать? Это была единственная причина, единственное логичное объяснение, почему Защитник в таком юном возрасте может быть переведен на кабинетную работу. Слабость. Физическая или ментальная.

И от этой мысли мне стало стыдно. Стыдно за свой напор, за свои бестактные вопросы. Я, словно бешеный бык, ворвался в ее тихий, уютный мир и едва не растоптал его. И все ради чего? Ради своей эгоистичной, слепой надежды.

В тот вечер нам не удалось толком пообщаться. Мне было настолько неловко за свою бестактность, что я, выдав какое-то скомканное прощание, почти сбежал из библиотеки. Сбежал от ее настороженного взгляда, от тяжелой и неловкой тишины, что повисла между нами.

На следующий день я впервые после недельного отсутствия появился в университете. И, войдя в аудиторию, я первым делом отыскал ее глазами. Вот она. Сидит у окна, что-то пишет в тетради. Но не одна. Рядом с ней сидела какая-то девчонка, и они о чем-то тихо перешептывались.

Жаль.

Теперь, когда я знал в лицо хотя бы одну одногруппницу, я бы с удовольствием сел рядом. Просто чтобы начать все с чистого листа, чтобы стереть то неловкое впечатление, что я произвел вчера. Ну что ж. Начало положено. Я познакомился с одной из девушек в этом университете. Осталось… сколько там? Сотни? Тысячи? Пфф, легкотня!

Я сел неподалеку и на лекциях несколько раз ловил на себе ее короткие, любопытные взгляды. Я ее понимал. Так неожиданно встретить другого Защитника без маски, да еще и понять, что вы вместе учитесь, — это было необычно. Я и сам, наверное, пялился бы на нее, если бы не мое чувство вины.

А в обеденный перерыв я увидел ее в столовой. В этот раз она сидела одна. И я вдруг вспомнил одну ситуацию. Как-то в самом начале учебного года я, не обращая ни на кого внимания, просто ел. А она… она подошла ко мне. Сама. Попыталась завести разговор. А я… я просто ее проигнорировал.

Но сегодня все было иначе.

Я взял свой поднос и, сделав глубокий вдох, решительно направился к ее столику.
— Не занято? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более дружелюбно.

Она удивленно подняла на меня свои карие глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на усмешку, но она тут же ее спрятала.
— Свободно.

Я сел напротив.

— Слушай, я снова хочу извиниться за вчерашнее, — начал я. — Я, наверное, тебя напугал. Просто… это было так неожиданно.
— Было дело, — она пожала плечами. — Но ничего страшного. Я просто не понимаю. То ты сидишь на лекциях, как ледяная глыба, ни с кем не общаешься на перерывах. А то вдруг… сам сейчас подсел ко мне. Что случилось?

Я решил быть максимально честным. Ну, почти.
— Я просто… хочу завести друзей, — я развел руками. — Раньше я просто адаптировался, привыкал к университету. А теперь… теперь я открыт к новым знакомствам.

Она как-то странно хмыкнула, но ничего не сказала. Я не придал этому значения.

Маша закончила обед, встала и собрала свои тарелки.
— Увидимся вечером в Штабе? — бросил я ей вслед.

Она кивнула.
— Увидимся.

И ушла. А я остался сидеть за столом, и меня переполняло чувство какого-то детского, наивного воодушевления. Я нашел ее. Не Муху, нет. Но я нашел в этом чужом, непонятном мире человека, который был со мной на одной волне. Человека, который знал, что такое ночь, что такое долг. И, возможно, именно она, эта тихая, хрупкая Маша, поможет мне в моих поисках.