Элария из Алого сада

В ушах всё ещё стоял оглушительный грохот басов, от которого дрожали стены общежития. Воздух в переполненной комнате был густым и сладковатым — пар от дешёвого алкоголя смешивался с запахом пота, духов и ароматом какой-то пережаренной пиццы. Алиса, прижавшись спиной к прохладной стене, с улыбкой наблюдала за этим хаосом. В руке она сжимала красный пластиковый стаканчик дешёвой коктейльной жижи в руке, которую на этой вечеринке гордо называли «клубничным экстазом».

— Аля, ты чего впала в кому? Иди танцевать! — её подруга Катя, уже изрядно весёлая, схватила её за руку, её глаза блестели от азарта и чего-то покрепче кока-колы.

— Да я… немного присяду! — закричала Алиса в ответ, пытаясь перекрыть музыку. — Голова уже кружится!

— Брось! Это же Никита празднует сдачу наконец-то этого долбанного термеха! Такое раз в семестр бывает! — Катя засмеялась и потянула её в центр комнаты, где толпа под трек, который знали абсолютно все, ритмично подпрыгивала и кричала слова.

Кто-то толкнул Алису в спину, она споткнулась, и тёплое пиво из чьего-то стакана плеснулось ей на руку. Все вокруг смеялись. Кто-то обнял её за плечи — это был Самвел, одногруппник, добрый и всегда спокойный парень.

— Держись, историк! — он улыбнулся. — Скоро всё закончится, и мы пойдём есть шаурму. Я тебе самую большую куплю, с двойным мясом!

— Только без огурцов! — крикнула она в ответ, смеясь.

— Знаю, знаю, ты же принцесса на горошине! — он подмигнул и растворился в толпе.

Это было так знакомо, так по-домашнему уютно в своём безумии. Этот шум, эта давка, эти глупые, любящие лица. Она чувствовала себя своей, защищённой. Ещё один стаканчик? Почему бы и нет. Завтра суббота, можно выспаться. Она потянулась к столу, где в огромном тазу плавали кусочки ананасов в чём-то мутном, и налила себе ещё. На вкус это было приторно-сладко и отдавало дешёвым ромом.

— За Никиту! — крикнул кто-то.

— За термех! — подхватил хор голосов.

Алиса присоединилась к тосту, чокнулась с Катей, закинула голову и выпила. Химическая сладость обожгла горло. Мир вокруг снова поплыл, краски стали ярче, звуки — громче, но уже где-то издалека. Ей было хорошо. Очень хорошо. Последнее, что она смутно помнила, — как опускалась на заваленный куртками диван, закрывала глаза под оглушительные звуки музыки и дружеский гомон. Улыбка ещё не сходила с её губ.

Сознание вернулось не плавно, а с резким, болезненным ударом. Не похмельная тяжесть, а настоящая, физическая боль. Голова раскалывалась на части, каждый удар пульса в висках отзывался тошнотворной волной во всём теле. Тьма. Не уютная темнота комнаты с приглушённым светом уличного фонаря, а густая, смрадная, давящая мгла. Воздух вокруг вонял так, что приходилось давиться и кашлять. Буквально задыхаясь, она втянула носом воздух — гниющие отбросы, сладковато-отвратительно — помоями и мочой, и чего-то ещё, металлического и неприятного.

Она лежала на чём-то твёрдом, холодном и неровном. Не на диване. Даже не на полу. Она осторожно провела ладонью по поверхности — шершавый, холодный камень, усеянный мелкими камушками и чем-то влажным, и склизким. Она дёрнулась, пытаясь отпрянуть от этой гадости, и резкая, пронзительная боль в боку заставила её тихо простонать. Кто-то её пнул. Или она ударилась.

С трудом разлепив веки, она попыталась понять, где находится. Высокие, слепые стены, сложенные из потемневшего от грязи кирпича, сходились над ней, оставляя лишь узкую полоску грязного, беззвёздного неба. Под ногами хрустело битое стекло, валялись какие-то тряпки, объедки, пустые банки.

— Что… что происходит? — её собственный голос прозвучал хрипло, несвязно и… чужим. Он был выше, мелодичней.

Она с опаской посмотрела на свои руки. В слабом, отражённом свете они казались бледными. Тонкие, изящные пальцы, но с грязью под ногтями. На запястье цвёл свежий, багровый синяк в форме отпечатков пальцев. Она была в платье. Простом, но из хорошей добротной ткани, кофейного цвета. Сейчас, правда, безнадежно испорченное.

Оно было коротким, едва прикрывало колени, порвано у плеча, и на разрыве виднелась ссадина, а на подоле расплылось бурое пятно, похожее на засохшую кровь или грязь.

Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к горлу. Она судорожно ощупала лицо, волосы. Длинные, спутанные, грязные пряди… острый подбородок… высокие скулы… Это было не её тело! Её тело было более спортивным, с коротким каре и крошечной, почти незаметной татуировкой в виде звёздочки на лопатке. Здесь не было ничего знакомого. Только боль, грязь и всепоглощающий, животный ужас.

— Где я? — зашептала она, и слёзы сами потекли по лицу, оставляя чистые полосы на грязной коже. — Это сон? Это какой-то ужасный бред? Ребята, хватит шутить! Кать! Самвел! Отзовитесь!

В ответ из темноты, с того конца переулка, откуда она, видимо, пришла, донёсся скрежет отодвигаемого железного листа и гнусавое, пьяное бормотание. Из-за угла, тяжело переставляя ноги, вывалилась фигура. Крупный, одутловатый мужчина в засаленной, порванной на локте куртке и стоптанных башмаках. Он шаркал ногами, что-то невнятно напевая себе под нос, и размахивал почти пустой бутылкой.

Наивность и отчаяние, помноженные на остаточный алкоголь в крови, заставили Алису вскочить.

— Эй! Извините! Помогите, пожалуйста! — её голос сорвался на визг. — Я не понимаю, что происходит! Меня… меня кто-то сюда привёз, я проснулась тут! Вызовите полицию! Скорую!

Мужчина остановился, медленно, с трудом фокусируя взгляд. Его маленькие, свиные, заплывшие жиром глазки блеснули в темноте неприкрытым, животным интересом. Он смерил её взглядом с головы до ног, надолго задержавшись на разорванном плече, тонких ногах и испачканном подоле. На его обрюзгшем лице расплылась ухмылка, обнажившая кривые, жёлтые, как старые надгробия, зубы.

— Ну, здарова, — просипел он хрипло, и от его перегара пахло дешёвым самогоном и гнилыми зубами. — Очухалась? А я уж думал, помер тут кто. Красивая такая, шёлковая… Одинёшенька замерзаешь, птаха?

Он сделал тяжёлый шаг к ней. Алиса инстинктивно отпрыгнула, наткнувшись спиной на шершавую, холодную стену. Лёгкая эйфория, что ещё хранилась в подкорке, мгновенно испарилась, сменилась леденящим, парализующим страхом.

— Нет… я… я не одна! — соврала она, пытаясь звучать твёрдо, но голос предательски дрожал и срывался. — Я жду друзей! Они сейчас придут! Прямо сейчас!

— Друзья? — Мужик, фыркнул и плюнул себе под ноги густой, желтой слюной. — Тут у тебя, милаха, много друзей будет. Давай ко мне, я тебя согрею, по-хорошему. У меня тут, — он похлопал себя по карману, — ещё на один глоток осталось. Поделюсь.

Он сделал ещё шаг, протягивая толстую, грязную, в чёрных подпалинах от чего-то руку. Пальцы были обморожены и покрыты струпьями. Сердце Алисы заколотилось, застучало в висках, смешавшись с головной болью в один сплошной, оглушительный набат.

— Нет! Не подходите! Я… я буду кричать! — закричала она, отскакивая вдоль стены.

— Кричи, кричи, птаха, — он только шире ухмыльнулся, продолжая наступать. — Посмотрим, кто на твой визг прибежит. Крысы, может. Или мой дружок. Он любит, когда они визжат.

Развернувшись, Алиса бросилась бежать. Не в сторону выхода из переулка, которого не видела, а вглубь, в тёмную, узкую щель между двумя зданиями, которая казалась чуть менее тёмной. Ноги, чужие, ватные и непослушные, заплетались о разбросанный хлам. Она слышала за спиной тяжёлое, сопящее дыхание, шарканье шагов и довольное похрюкивание.

— А ну стой, сучка! Я с тобой по-хорошему, а ты убегаешь!

Туннель между домами оказался тупиком. Его конец был завален гниющими ящиками, сломанной телегой с отвалившимся колесом и кучей какого-то тряпья. Она замерла, прижавшись спиной к холодным брёвнам телеги, с безумно бьющимся сердцем. Шаги приближались, гулко отдаваясь между стенами.

«Проснись. ПРОСНИСЬ! Это нереально! Сейчас я проснусь в своей кровати, с похмелья, и буду смеяться!» — молилась она про себя, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность.

Но когда она открыла глаза, тупик был всё там же. А из-за угла показалась ухмыляющаяся, отвратительная рожа. Он уже расстёгивал пояс.

— Ну что, побегала, резвая? — он хрипло рассмеялся. — Теперь моя очередь порезвиться. Давай сюда…

Внезапно с другого конца переулка раздались другие голоса. Грубые, резкие, но трезвые. И вспыхнул свет факела, отбросив на грязные стены длинные, пляшущие тени.

— Эй, Гарк! Каким дерьмом ты там опять занимаешься? —  прокричал чей-то молодой, но наглый голос. — Опьюнился, сволочь вонючая, и рыскаешь?

Гарк обернулся и нахмурился, как бык, которого отвлекают от кормушки.

— Отвали, щенок! Я своё дело делаю, не мешай! Я её первый нашёл! Она моя!

В свете факелов появились двое. Они были одеты небогато, но крепко — в прочные кожаные куртки, с ножами за поясом. Их лица не выражали пьяного веселья, лишь холодную, деловую жестокость. Тот, что был постарше, коренастый, со шрамом через левый глаз, окинул взглядом ситуацию: пьяный Гарк и прижавшаяся в углу, перепуганная до полусмерти девчонка.

— Твоя? — старший спросил спокойным, ровным голосом, в котором не было ни капли эмоций. — Ты за неё мадам Изольде заплатишь? Или ты думаешь, она за твой блевотинный запах тебе скидку сделает?

— Я её нашёл! — упёрся Гарк, но в его голосе уже послышалась неуверенность.

— Нашёл, — парень с факелом, молодой и вертлявый, фыркнул. — Смотри, какая нежная. Товар первый сорт. В «Саду» таких разбирают, как горячие пирожки с мясом. Мадам нам за такую благодарна будет. А тебе, — он бросил Гарку мелкую монету, та со звоном отскочила от камней, — на опохмел. И проваливай, пока тебя самого в рабство не сдали за долги.

Гарк что-то недовольно пробурчал, но, шаркая ногами, поплёлся подбирать монету, бросая на Алису жадные, полные обиды взгляды.

Коренастый со шрамом подошёл к Алисе. Она вжалась в телегу, не в силах вымолвить ни слова. Её трясло крупной дрожью.

— Ну-ка, посмотрим, что мы тут нашли, — он грубо взял её за подбородок своими жёсткими, в мозолях пальцами, повертел её голову, оценивая товар. Его пальцы пахли дымом, дегтем и потом. — Личико ничего, тело худое, но формёнка есть. Испугалась, дуреха. Откуда взялась-то? Кто родители?

— Я… я не знаю… — выдавила она, и её зубы выбивали дробь. — Я здесь проснулась… Я не отсюда…

— Проснулась, — он усмехнулся, не выпуская её лица. — Ну, теперь, красотка, сон кончился. Совсем. С нами пойдёшь. Будешь улыбаться господам и деньги зарабатывать. Лучше, чем здесь подыхать.

— Нет! Отстаньте! Я никуда с вами не пойду! Я вызову полицию! — закричала она, отбиваясь, пытаясь вырвать своё лицо из его железной хватки.

Но её руки были слабыми, как у ребёнка. Коренастый даже не дрогнул. Легко поймал её запястье, скрутил за спину. Боль пронзила плечо, заставив её вскрикнуть. Второй, молодой, достал из-за пояса свёрток грубой, вонючей ткани.

— Нет! Отпустите! Помогите! Кто-нибудь! — её крики стали дикими, исступлёнными.

В ответ она получила короткий, жёсткий удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких со свистом. Она захлебнулась, закашлялась, согнувшись пополам, мир потемнел перед глазами от боли.

— Заткни пасть, — прорычал голос старшего у её самого уха. — Ещё раз верещать будешь — язык отрежу. Поняла?

На её голову набросили мешок. Густая, удушающая тьма поглотила её. Сквозь ткань доносились обрывки фраз, которые врезались в сознание острее ножа:

«…мадам будет довольна, свежак…»

«…смотри, не помни товар, а то потом не возьмёт…»

«…Гарку тому ещё и в морду дать надо, чтоб не рыскал, где не надо…»

«…тащи её быстрее, пока ночная стража не наткнулась…»

Её потащили за собой. Она спотыкалась о камни, почти не чувствуя ног под собой. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и потом, впитываясь в вонючую ткань мешка. Вечеринка, смех Кати, обещание Самвела насчёт шаурмы — всё это было словно сон из другой, невероятно далёкой и светлой жизни. Реальностью теперь был этот ужас, эта боль, эти грубые руки, тащившие её в неизвестность, и непроглядная, вонючая тьма перед глазами.

Она была больше не Алисой. Она была никем. Вещью. Товаром. И её куда-то везли.

Её тащили недолго, но каждый шаг отдавался в теле новой болью, каждый звук, приглушённый мешком, вонзался в сознание отточенной иглой страха. Сквозь грубую ткань доносились обрывки городского шума — где-то вдали кричали торговцы, лязгали телеги, слышался отдалённый смех. Но здесь, в переулках, царила своя, гнетущая тишина, нарушаемая лишь их шагами и тяжёлым дыханием её похитителей.

Вскоре они остановились. Раздался скрип тяжёлой деревянной двери, потом лязг нескольких железных засовов.

— Быстро, заноси, — прорычал голос старшего, того, что со шрамом.

Её втолкнули внутрь. Воздух сменился. Пропал запах улицы и свободы. Его сменили густые, удушающие ароматы: воск от свечей, сладкие, приторные духи, старая пыль и… что-то ещё, едва уловимое, тошнотворное — запах пота и отчаяния.

С её головы дёрнули мешок. Алиса зажмурилась от внезапного света, пусть и тусклого, исходящего от нескольких масляных ламп в железных подсвечниках на стенах. Она стояла в небольшом, но богато обставленном предбаннике. На стенах — тёмные, мрачные картины, на полу — потрёпанный, но некогда дорогой ковёр. Перед ней была другая дверь — тяжёлая, дубовая, с замысловатой резьбой.

Молодой похититель грубо толкнул её вперёд.

— Стоять смирно и не рыпаться. Сейчас мадам будет решать твою судьбу, крошка.

Сердце Алисы бешено колотилось. Её взгляд метался по комнате, ища выход, но его не было. Только они, эти двое мужчин, которые теперь выглядели не уличными бандитами, а скорее… надзирателями. Суровыми профессионалами. От этого становилось ещё страшнее.

Дубовая дверь бесшумно отворилась. В проёме возникла женщина. Высокая, худая, в тёмном платье с высоким воротником, которое облегало её фигуру, как саван. Её лицо было гладким и бесстрастным, будто высеченным из слоновой кости. Только глаза — холодные, пронзительно-голубые, как зимний лёд, — жили на этом лице. Они медленно, без малейшей эмоции, осмотрели Алису с головы до ног. Этот взгляд был хуже, чем пристальные глаза Гарка. Он был не животным, а товароведческим. Оценивающим стоимость, потенциал, брак.

— Это что, Маррик? — её голос был тихим, ровным, без единой повышающейся ноты, и от этого — леденящим душу.

— Нашли, мадам Изольда, — отчеканил коренастый мужчина со шрамом — Маррик. — На окраине, у Медвежьих переулков. Одна была. Никого рядом.

— Грязная, — констатировала мадам, и её тонкий нос чуть сморщился. — И пахнет… улицей. Побита?

— Чуть. Пыталась сопротивляться. Успокоили.

— Успокоили, — она повторила безразличным тоном, словно речь шла о доставке овощей на кухню. — Приведи её в порядок. Осмотреть. Полный осмотр. Потом ко мне с докладом.

— Слушаюсь, мадам.

Мадам Изольда кивнула и, не удостоив Алису больше ни взглядом, развернулась и скрылась за дверью. Дверь закрылась беззвучно.

Маррик вздохнул и жестом велел молодому вести Алису дальше, вглубь здания. Её поволокли по длинному коридору. Стены здесь были оклеены дорогими, но потускневшими обоями, под ногами скрипел паркет. Из-за некоторых дверей доносились приглушённые звуки — женский смех, слишком громкий и наигранный, низкие мужские голоса, скрип кровати. Воздух был пропитан теми же сладкими духами, которые теперь казались Алисе запахом смерти.

Её втолкнули в небольшую комнату, похожую на кабинет врача, но без намёка на уют. Здесь пахло щелочью и чем-то травяным, горьким. В углу стояла кушетка, застеленная чистой, но грубой простынёй. На полках — склянки с сомнительными жидкостями, банки с мазями. У стены — умывальник с медным тазом.

В комнате их ждал ещё один человек. Низкий, сутулый, в потрёпанном сюртуке. Его лысая голова блестела в свете лампы, а маленькие, близко посаженные глаза позади толстых стёкол очков внимательно их оглядели.

— Новенькая, Фабьен? — спросил он сиплым голосом.

— Новенькая, док, — кивнул молодой похититель, которого, видимо, звали Фабьен. — Мадам велела осмотреть. Полный осмотр.

Доктор кивнул, жестом веля подойти. Алиса замерла на пороге, её охватила новая, животная паника. Она поняла, что значит «полный осмотр».

— Нет… — выдохнула она. — Не трогайте меня. Вы не имеете права…

Маррик, не говоря ни слова, с силой толкнул её вперёд. Она споткнулась и упала на колени перед доктором.

— Разденься, — коротко приказал тот, доставая из ящика какой-то металлический инструмент, похожий на щипцы.

Слёзы снова хлынули из её глаз. Она тряслась, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, надеясь, что это просто кошмар.

— Я не буду… не заставляйте меня…

Фабьен грубо рванул её за волосы, заставив встать.

— Тебя вежливо просят, шлюха! — он начал дёргать за шнуровку на её спине.

Она закричала, пытаясь вырваться, оттолкнуть его. Но её силы были на исходе. Маррик подошёл сзади, скрутил ей руки. Грубое прикосновение чужих пальцев, рвущее ветхую ткань платья… Унижение было таким острым, таким всепоглощающим, что она почти перестала сопротивляться, погрузившись в состояние шока. Платье упало на пол. Она стояла посреди комнаты, голая, покрытая гусиной кожей от холода и стыда, вся в синяках и ссадинах, пытаясь прикрыться руками.

Доктор приблизился. Его холодные, безразличные пальцы трогали её кожу, раздвигали волосы на голове, проверяя на вши, заглядывали в рот, оценивая зубы.

— Возраст… лет восемнадцать-девятнадцать. Зубы целы, белые. Вшей, гнид вроде бы нет. Кожа чистая, несмотря на грязь. Рубцов, оспин нет. — Он диктовал, а Фабьен что-то записывал на глиняной табличке. — Питание скудное, но кость тонкая, фигура… развита достаточно. Встань на весы.

Её подтолкнули к старым, ржавым весам. Доктор записал вес.

— А теперь ложись. Раздвинь ноги.

Алиса замерла. Нет. Только не это. Она сжалась в комок, пытаясь вырваться из рук Маррика.

— Нет, пожалуйста… не надо…

Удар был коротким и точным. Маррик шлёпнул её по затыку открытой ладонью. В ушах зазвенело.

— Ложись и не двигайся, тварь, — прорычал он ей прямо в ухо. — Или я тебя привяжу.

Её силой уложили на кушетку. Холодная клеёнка обожгла кожу. Она зажмурилась, уткнувшись лицом в собственную руку, пытаясь исчезнуть, умереть. Слёзы текли по вискам, заливая уши. Она чувствовала прикосновения доктора, холод металла… Унижение проникало в каждую пору, глубже любой боли. Она перестала быть человеком. Она была объектом. Вещью, которую осматривают на предмет повреждений.

Прошла вечность. Наконец, доктор выпрямился.

— Девственница, — раздался его безразличный, констатирующий голос. — Цела. Значительных повреждений нет. Синяки и ссадины сойдут. Товар… высшей пробы. Редкий. Доложи мадам.

Последние слова прозвучали для Алисы как приговор. «Высшей пробы». «Редкий». Она поняла, что это значит. Её не отправят в общий зал. Для неё уготована какая-то особая, ещё более жуткая участь.

Её подняли с кушетки. Доктор, не глядя на неё, бросил на пол к её ногам грубый, серый холщовый халат.

— Одевайся. И смой с себя эту грязь. Ты в «Алом саду», а не в свинарнике.

Алиса машинально, с дрожащими руками, натянула халат. Ткань была колючей и неприятно пахла потом. Маррик грубо взял её под локоть и повёл обратно по коридору, к той самой дубовой двери. Фабьен шёл следом, всё так же что-то записывая на своей табличке.

На этот раз дверь в апартаменты мадам Изольды была приоткрыта. Маррик толкнул Алису вперёд, и та оказалась в небольшом, но роскошном кабинете. Воздух здесь был густым от аромата дорогих ладана и старого пергамента. Стены были заставлены книжными шкафами, на столе горела лампа с зелёным абажуром, отбрасывая таинственные тени. Мадам Изольда сидела за этим столом, изучая какой-то толстый гроссбух. Она подняла на них свой ледяной взгляд.

— Ну? — одно-единственное слово, вылетевшее из её тонких, бескровных губ.

— Доктор осмотрел, мадам, — доложил Маррик, втолкнув Алису ближе к столу. — Восемнадцать лет. Здорова. Кожа чистая. Зубы целы. И… — он немного запнулся, — девственна.

Брови мадам Изольды почти незаметно поползли вверх. Она отложила перо и сложила руки на столе, вновь уставившись на Алису своим пронизывающим взглядом. Казалось, она недооценивала товар.

— Девственна? — переспросила она, и в её голосе впервые появился оттенок живого, делового интереса. — Здесь? В этих трущобах? Это… неожиданно. И весьма удачно.

Она медленно поднялась и обошла стол, чтобы подойти к Алисе вплотную. Её длинные, холодные пальцы снова подняли подбородок девушки, заставляя смотреть на себя.

— Да… Черты приятные. Глаза… испуганные, но большие. Если откормить, одеть, научить держать язык… Да, Маррик. Вы нашли действительно ценный экземпляр. Молодец. Фабьен, добавь ему к жалованью за проницательность.

Молодой бандит довольно кивнул. Мадам отпустила Алису и вернулась за стол.

— Отведи её в пятую комнату. Пусть Лира приведёт её в порядок. Полностью. Скажи Лире, что это — для особого случая. Чтобы работала тщательно. И чтобы язык за зубами держала.

— Понял, мадам.

— И как тебя там? — обратилась она к Алисе. Голос Изольды стал тише, но твёрже.

Ее губы шевелились, но вслух так ни чего и не было произнесено. Она уже не понимала кто она, и было ли то все что она помнила о себе или реально ли то, что происходит сейчас. Может она просто шизофреничка на всю голову, и все это плод ее болезненного разума.
— Немая что ли? —  с вопросом посмотрела она на Маррика.

Получив в ответ отрицательное покачивание головы, задумалась.

— В общем уже не важно, теперь твое имя Элария, и не советую противится. Будь послушной и тогда это место не будет казаться тебе адом.  —  Изольда взмахнула рукой в сторону двери.

Маррик кивнул и, грубо развернув Алису, повёл её обратно в коридор. Они поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Здесь коридоры были поуже, двери — попроще. Остановились у одной из них. Маррик отомкнул её и втолкнул Алису внутрь.

— Лира! Работа для тебя! — крикнул он в полумрак комнаты и, хлопнув дверью, снова повернул ключ.

Комната была крошечной. Спартанской. Деревянная кровать с тонким тюфяком, табурет, умывальник с кувшином и тазом. И у окна, на табурете, сидела женщина. Она вяло шила что-то потертое, и даже когда они вошли, не подняла глаз. Ей было на вид лет тридцать пять, но жизнь добавила ей десять. Когда-то красивое лицо было обезображено усталостью и безразличием. Рыжие волосы были тусклыми и собраны в неопрятный пучок.

— Опять грязный улов Маррика? — её голос был плоским, безжизненным, как и её взгляд.

— Мадам сказала — для особого случая. Приведи в порядок. Полностью. И язык на замок, — бросил Маррик и вышел, заперев дверь.

Лира наконец медленно подняла глаза на Алису. Она осмотрела её с ног до головы тем же оценивающим, но уже абсолютно безразличным взглядом, что и мадам, но без её холодной расчетливости. Взгляд Лиры говорил лишь об одной мысли: «Очередная. И сколько вас ещё будет».

— Элария, значит? — она отложила шитьё и тяжело поднялась. — Раздевайся.

Сколько еще раз она услышит это слово. Всё ещё находящаяся в полуступоре, лишь покачала головой, инстинктивно сжимая полы халата.

— Я… я только что…

— Я сказала, раздевайся! — голос Лиры не повысился, но в нём появилась стальная, не терпящая возражений усталость. — Здесь нет места стыду, милочка. Здесь есть только работа и приказы. Или ты хочешь, чтобы я позвала Маррика, и он тебе помог? Он любит помогать.

Угроза подействовала. Со слезами на глазах, с дрожащими руками, Алиса снова сбросила с себя убогий халат и стояла, сгорбившись, пытаясь прикрыться.

Лира фыркнула.

— Стыдливость быстро выбьют, не переживай. Иди к тазу.

Она налила в таз ледяной воды из кувшина, бросила туда грубый лоскут ткани и кусок вонючего, щелочного мыла.

— Мойся. С мылом. Три раза. Чтобы ни единого запаха с улицы. Волосы тоже. И чтобы я не нашла ни пятнышка грязи.

Вода была ледяной, мыло разъедало ссадины. Алиса, плача, терла свою кожу до красноты, выполняя приказ. Лира сидела на кровати и наблюдала, время от времени бросая короткие, резкие замечания:

— За ушами! Там всегда грязь!

— Под ногтями! Выскреби щёткой!

— Волосы промой ещё раз! Они всё ещё пахнут дымом!

Процесс казался бесконечным. Это был не ритуал очищения, а нечто обратное — сдирание с себя последних следов прежней жизни, её личности, её достоинства. Когда Алиса закончила, её кожа горела, а зубы стучали от холода.

Лира молча подала ей другое, чистое и сухое полотенце, а потом принесла с полки простое, но чистое хлопковое платье без единого украшения.

— Одевайся. Теперь о правилах. — Она села обратно на кровать, а Алиса, всё ещё дрожа, устроилась на табурете. — Ты здесь никто. Твоё имя — то, что сказала мадам или клиент. Ты не говоришь с клиентами, пока не научишься это делать. Ты не отказываешь. Ни в чём. Ты делаешь то, что говорят. Если ослушаешься — будет больно. Если ослушаешься ещё раз — будет очень больно. В третий раз — тебя отвезут в рудники или в портовые бордели. Там живут недолго. Вопросы?

Алиса молчала, глотая слёзы. Вопросов не было. Был только ужас.

— Молодец. Учишься быстро, — в голосе Лиры прозвучала тень чего-то, что могло бы быть похоже на одобрение, если бы не было таким вымученным. — Теперь спи. Завтра начнётся твоё обучение. — Она тяжело поднялась и направилась к двери. — И перестань реветь. Слёзы здесь никого не волнуют. Они только портят кожу вокруг глаз.

Она вышла. Ключ снова повернулся в замке.

И только тогда, когда шаги Лиры затихли за дверью, Алиса позволила себе рухнуть на пол возле кровати, не в силах даже доползти до тюфяка. Глухие, сдавленные рыдания наконец вырвались наружу. Она плакала не просто о своей потерянной жизни. Она плакала от полного, абсолютного одиночества. Её осмотрели, как вещь. Её вымыли, как животное. Её проинструктировали, как механизм. И теперь она должна была стать кем-то другим. Угождать. Подчиняться.

Мысли путались, цепляясь за обрывки прошлого: смех Кати, тёплый свет лампы в библиотеке, обещание шаурмы… Это было так далеко, что казалось сказкой, которую она читала в детстве. А реальностью была эта холодная комната, запах чужого мыла на её коже и леденящая душу правда: она — товар. Ценный товар. Для кого-то важного и, судя по всему, страшного.

Она прижалась лбом к прохладной деревянной ножке кровати, пытаясь унять дрожь. Слёзы постепенно иссякли, смениваясь глухим, пустым онемением. Страх никуда не делся, он поселился внутри, огромный и неподвижный, как камень. Но сквозь него пробивалась первая, крошечная искорка чего-то другого. Не надежды — её не было и в помине. А холодного, ясного осознания. Осознания того, что спасения ждать неоткуда. Что выжить здесь можно, только играя по их правилам. Пока не представится шанс.

Но шанса может и не быть. Ведь её берегут для «особого случая». И что это за случай — она боялась даже думать.

Последняя мысль, с которой она засыпала, это имя, ее новое имя. Возможно единственное что можно сделать сейчас, принять новую реальность, новую себя и… имя. Приняв это чуждое Элария, может получится разделить себя из прошлой жизни и ту которой она должна стать, чтобы выжить и не полететь кукухой.

Себя же она укроет в самых далеких глубинах сознания, как сундук с сокровищами на замок. Надеясь, что придет время и можно будет открыть этот сундук и забыть все что придется пережить здесь.