Эмигрант

Эпиграф

"Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И всё — равно, и всё — едино.

Но если по дороге — куст

Встает, особенно — рябина ..."

(Марина Цветаева, "Тоска по родине!..")

Морской воздух принес с собой туман и дожди. Павел снял с себя майку и закутал в нее пса.

- Пашка, ну ты чего. Зачем его с собой тащишь, мачеха тебя ругать станет, - заботился друг.

- Пусть ругает. Последнее слово за отцом будет, а его я уговорю, - огрызнулся мальчик.

- Интересно, кто его так, и за что? – удивился Лешка.

- Мой отец говорит, что садистов, которые над животными издеваются, надо отстреливать, - грозно прошипел Пашка.

Вдвоем, пацаны, клацая зубами от прохладного и влажного ветра, дотащили побитого пса до дома Баровских. Помыв и перевязав подбитую лапу дворняги, Пашка устроил его во дворе рядом с домом. Бросил ему старую рваную фуфайку для лежанки. Позже будку сколочу, - подумал парень.

- Опять больных собак в дом тащишь, да сколько можно, Паша, - взвыла мачеха.

- У тебя же была Летяха, болонка вроде, имя-то, какое ей дал заковыристое, - недоумевала женщина.

- Так я ее вылечил и пристроил к соседке. Баба Зина все равно одна живет. С псиной ей веселее, - не понял наезда пацан.

Пашка насупившись, пошел отдавать свой суп псу.

- Сядь за стол, кому сказала. А сам что будешь есть? – спросила Алла.

- Голодный посижу, - с вызовом ответил Павел.

- Ладно уж, иди, ешь свой суп, положу я твоей бродяжке еду, - пожалела пасынка женщина.

Поздно вечером вернулся с работы отец, уставший и голодный. Сергей Тимофеевич прошел на кухню, вымыл руки и сел ужинать. Пашка молча ждал, когда батя поест и подобреет.

Алла тоже молчала. Она давно поняла, что муж все равно встанет на сторону пасынка.

Непонятно почему, но ее муж как будто считал, что подвел своих детей, и поэтому многое им разрешал.

***

Васса Андреевна, первая жена Сергея, умерла три года назад. Пашка тогда учился в седьмом классе. Дочка Оленька - в первом. Сергей все время занятый работой в совхозе, решил, что в доме нужна женщина. Алла ему нравилась и раньше, но лишнего он себе не позволял. Любил Вассу. Хотя, Вассу в совхозе любили все. Ценили и доверяли.

 Добрая и веселая, легкая на подъем, она наполняла смыслом жизнь Сергея. Ради ее улыбки хотелось свернуть горы, ею хотелось дышать. А теперь ему как - будто перекрыли кислород.

Алла тоже хорошая женщина, успокаивал себя Сергей, да и Ольге нужна мать. Так принял председатель решение о браке умом, а не сердцем. В совхозе Алла работала бухгалтером не один год, и Сергей знал ее хорошо. Через полгода после смерти жены они расписались.

- Хорошо, Павел, можешь оставить пса, только сам за ним смотри, – согласился отец. И пацан побежал во двор посмотреть, как чувствует себя псина. Он аккуратно подстриг шерсть вокруг ранки, засыпал ее стрептоцидом и снова перебинтовал.

Во двор вбежал Лешка, друг Павла, и спросил, - Ну че, батя разрешил собаку оставить?

- Разрешил! - деловито ответит друг.

- Как назовешь? Уже придумал? - не успокаивался Леха.

- Нет еще, пес старый, у него, скорее всего, уже есть имя, надо посмотреть на какое он станет отзываться, и парни ринулись наперебой выкрикивать клички и смотреть на реакцию пса.

- Тузик, Тузик… – кричал Лешка, - Полкан, Полкан, Мухтар… - вторил ему Пашка. Накричавшись до хрипоты, парни остановились на Шарике. Так в доме Баровских появился новый житель.

- Леха, завтра пойдем на пилораму, мне отец разрешил привезти остатки спила и досок. Скоро осень, псу нужна будка, а то дожди зарядят, да и теплее ему в будке будет.

***

Три года назад. Январь семьдесят девятого в Находке выдался таким, что сухой северо-восточный муссон, казалось, вымораживал саму душу. Он пробирал до костей, но не спасал от другого холода — того, что жил теперь внутри Сергея. Вторые сутки он сидел на жестком стуле в тусклом коридоре городской больницы. Ждал. Стены пахли хлоркой и безысходностью.

Вассе стало хуже ночью. Металась в бреду, задыхалась от кашля, который рвал ей грудь. И мысль, острая, как игла, билась в висках: «Дурак. Почему не повез сразу?». Он, председатель Ново-Литовского совхоза, понадеялся на сельского фельдшера, на травяные отвары, на русское «авось». Не сберег.

На похороны собрался весь совхоз. Женщины плакали и жалели его, сильного мужчину, сломленного горем. Мужики молча курили в стороне, не находя слов. А Павел с Ольгой стояли у края мерзлой ямы, прижавшись друг к другу. Слезы кончились. Осталась пустота и тихое недоумение — как это, хоронят мамку? Какая-то старушка погладила Оленьку по голове и прошептала: «Сиротки…». А Сергей смотрел на сына и не мог поднять глаз. Как он теперь будет жить с тем, что сын знает, что отец не уберег мать?

***

Время не лечит. Оно лишь набрасывает тонкий слой быта на рану. За три года, прошедшие со смерти Вассы, этот слой стал плотнее. В доме жила Алла. С Оленькой, истосковавшейся по материнской ласке, она сошлась быстро. С Павлом было сложнее. Он, почти уже взрослый, хорошо помнил мать, и место рядом с отцом казалось ему занятым незаконно. Он звал ее «тетя Алла» и старался не вступать в конфликты, чтобы лишний раз не тревожить отца. Но за вежливой отстраненностью пряталась обида, твердая и решительная. Обида на отца, который так быстро нашел замену.

Сергею Тимофеевичу Баровскому было сорок пять, но за глаза его называли «стариком». И он не обижался. Душа постарела, взгляд потускнел. Он чувствовал себя именно так — выпотрошенным, лишенным чего-то главного, без чего жизнь превратилась в простое отбывание дней. Рабочий день заканчивался, а домой идти не хотелось. Там ждала правильная, хозяйственная Алла и молчаливое напряжение сына.

«Вот и Пашка скоро уедет», — кольнуло в груди. Дети вырастут, разъедутся. И останутся они с Аллой вдвоем в этом гулком доме, где ему по ночам все еще снилась Васса. Он понимал, что женился ради детей. И ради того, чтобы не выть от одиночества. Пора домой. Надо поговорить с сыном.

Ужин прошел в привычном молчании. 

— Ну что, сын, решил, куда после школы? 

 — А чего ему решать, — вставила Алла. — Ты ж знаешь, он всех собак бродячих в дом тащит. В ветеринары пойдет, ясное дело. Павел даже не посмотрел в ее сторону. 

— Да, отец. Тетя Алла права. В ветеринарный.

 — У нас в Находке вроде нет такого, — растерялся Сергей. 

— В Новосибирский поеду. — Павел поднял глаза, и в его взгляде отец увидел холодную, взрослую решимость. 

— Я уже написал им. Узнал про экзамены, про общежитие.

 — Новосибирск… — Сергей медленно повторил, словно пробуя слово, которое отдалит его от сына на километры. Оно было чужим, ледяным. — Далеко, сын. Чего ж так далеко? 

— Учитель анатомии говорит, там институт сильный, — ответил Павел, и эта простая логика была убедительнее любых споров. Он все решил. И отец понял, что сын едет не столько в институт, сколько из дома. От него, от них.

***

Лето восемьдесят второго плавилось в Находке соленым маревом. Прощание с Лёшкой после выпускного вышло скомканным, полным мальчишеских клятв и грандиозных планов, в которые они и сами верили лишь наполовину. Лешка, одержимый морем, сразу уехал в Ленинград, штурмовать мореходку, и назад не вернулся. Он писал оттуда короткие письма, пахнущие другим, балтийским ветром. А Павел, успешно сдавший экзамены, готовился к Сибири. Новосибирский ветеринарный. Звучало солидно. Но мыслями он все еще был на берегу Японского моря, где волны, разбиваясь о берег, ревели о мощи океана, скрытого за грядой Японских островов.

Новосибирск обрушился на него в сентябре сухим, колким холодом. Этот воздух, лишенный морской влаги, был чужим, он царапал горло и заставлял ежиться в тонкой куртке, привезенной из дома. Там, в Находке, тайфуны приносили наводнения и беды, но они были понятной, почти родной стихией. Здесь же царила иная, континентальная непреклонность. Зимой ударили морозы. Пробираясь из магазина в общежитие, Павел физически ощущал, как стынет кровь в жилах. Влетев в гудящий теплом коридор, он прижимал онемевшие ладони к горячим ребрам батареи и понимал: его гардероб, его привычки, вся его приморская жизнь здесь — неуместный сувенир.

Комната на четверых гудела ульем. Соседи, веселые парни, умудрялись как-то совмещать ночные гитарные бдения с зубрежкой. А учеба требовала всего Павла без остатка. Бесконечная латынь, от которой сводило скулы. Анатомия с ее жуткими препаратами. Гистология, марксистско-ленинская философия... Он барахтался, но тонул. Обычной стипендии хватало на неделю скромной жизни. Попытка подработать грузчиком на станции обернулась проваленными коллоквиумами и презрительным взглядом преподавателя по патологической анатомии.

— Бросишь — в армию загребут, — назидательно бубнил комсорг группы Андрей Веснин. 

— Потерпи, Паш, — советовал сосед.

 — После третьего курса легче будет, сможем на мясокомбинат устроиться.

Но терпение было не про Павла. Мысль об "академке" сначала показалась дикой, но с каждым днем становилась единственным выходом. Армия. Два года. Это казалось не падением, а спасением. Четкий устав вместо размытых перспектив, казенная форма вместо прохудившихся ботинок. Он взял академический отпуск и, как и предрекал комсорг, загремел в армию. По иронии судьбы — во Владивосток. Снова к морю.

Служить его определили в пограничную часть, а когда командир узнал о неоконченном ветеринарном, отправил к кинологам. Собак Павел любил какой-то простой, понятной любовью. В них не было лжи и компромиссов. В напарники ему досталась Найда — молодая восточноевропейская овчарка с умными, настороженными глазами. Он быстро нашел с ней общий язык, подкармливая припасенными из столовой кусками хлеба с маслом, и Найда отвечала ему беззаветной преданностью.

26 мая 1983 года земля содрогнулась. Мощное землетрясение в Японском море породило цунами. Во Владивостоке выли сирены. Город переполошился. Их часть, расположенная на сопке, почти не пострадала, но доносившиеся снизу слухи были страшными. Вырвавшись в увольнительную через несколько дней, Павел бросился на телеграф.

— Пап, это я. Живы? — слова вырвались раньше, чем он успел вставить в аппарат нужную монету. На том конце провода — треск и тяжелый отцовский вздох. 

— Живы, сынок. Вода в доме была, но ушла. Ольгу к тетке отправили, у них школа все равно закрыта. Государство поможет, выкарабкаемся. Вы-то как? У вас там, говорят, совсем беда. 

— Нормально, пап. Главное, вы целы. 

— Ты держись, солдат. Мозги-то на место встают? — в голосе отца слышалась привычная смесь тревоги и надежды. 

— Встают, — соврал Павел. Мозги никуда не вставали. Они метались между прошлым, от которого он сбежал, и будущим, которое пугало своей неизвестностью.

Два года пролетели не быстро. Они тянулись чередой нарядов, учений и коротких писем из дома. Осенью восемьдесят четвертого двадцатилетний дембель, пахнущий морем и собачьей шерстью, появился в деканате Новосибирского института. Он молча забрал документы и в тот же день купил билет до Ленинграда.

Город на Неве встретил его свинцовым небом и парадной, холодной красотой. Переведясь в ветеринарную академию и устроившись в общежитие, Павел пошел искать Лешку. Он бродил по широким проспектам, и отражения строгих фасадов качались в темных водах каналов. Здесь витала история, но повседневность пахла дефицитом и очередями.

Они встретились у входа в мореходку. Лешка, возмужавший, в строгой курсантской форме, и Павел — в выцветшей гражданке поверх армейской тельняшки.

 — Ну ты даешь, Баровский! — Лешка тряс его в объятиях. — Я думал, ты уже главный ветеринар Сибири, а ты… Как оно, на границе? 

— Нормально. Наряды только задостали, — деловито буркнул Павел, хотя мог бы рассказать на целый роман. 

— Это потому что ты подчиняться не умеешь, — усмехнулся Лешка. — Характер у тебя… Вольный. Не быть тебе военным. 

— Значит, буду ветеринаром, — пожал плечами Павел. Они гуляли по городу, и Лешкин рассказ о трехлетней муштре и зимних навигациях казался Павлу пресным. А Лешка слушал его истории об армии, о Найде, о цунами, и в его глазах читалось удивление. Два друга, две судьбы, разошедшиеся у школьного порога, чтобы снова пересечься здесь, на гранитных набережных чужого, но манящего города. Каждый со своими шрамами и мечтами.

***

Мокрый листок объявления, прибитый к обледеневшей доске у магазина, казался спасением. «Требуется дворник». Ниже — адрес ЖЭКа. Не раздумывая, Павел сорвал его и, стиснув в кулаке, почти побежал по скользкому тротуару. Начальник ЖЭКа, усатый мужчина в застиранной рубашке, долго изучал его студенческий билет, а потом неожиданно просто сказал: «Комната в коммуналке на пятом. С завтрашнего дня выходи». Так Павел, молодой студент из общаги, ухватился за ленинградскую прописку.

После армии учеба шла на удивление легко. Утренние часы с метлой и лопатой отлично проветривали голову и держали в форме. Скрип снега под валенками, запах хлорки в парадной, скудное жалованье дворника и стипендия — из этого теперь состояла его жизнь, и она казалась почти устроенной. К концу второго курса в зачетке прочно обосновались четверки.

Соседкой по коммуналке оказалась Лидия Ивановна, тихая старушка с глазами, в которых навсегда застыла тень блокады. Она молча жалела вечно занятого студента и иногда, когда он возвращался с учебы затемно, стучала в его дверь. 

— Пашенька, иди сюда, у меня картошка осталась.

Вечерами, склонившись над учебниками по ветеринарной анатомии, он слышал, как за стеной работает ее радиоприемник. Иногда они вместе пили чай с сушками на общей кухне. Она никогда не жаловалась, но однажды, глядя, как Павел режет хлеб, тихо сказала: «Мы в сорок втором за такую корочку могли жизнь отдать». От этих простых слов у него мороз пробегал по коже.

***

На Новый, 1986-й, год в гости заглянул Алексей Метелев.

 — Лидия Ивановна, знакомьтесь! Мой друг Лёшка, будущий мореход! — представил его Павел. 

— Мы не из самой Находки, а из Ново-Литовского, — с неизменной педантичностью уточнил Алексей, пожимая старушке сухую руку.

 — Да какая разница, рядом же, — отмахнулся Паша. — Представляешь, Лёш, Лидия Ивановна всю блокаду здесь прожила. Вот ведь время было… Хорошо, что сейчас мир.

Алексей помрачнел. 

— Какой мир, Паш? В Афгане война. Нам каперанг рассказывал: двадцать второго ноября наши пограничники бой приняли. Девятнадцать парней полегло. Просто об этом в «Правде» не напишут. — Девятнадцать… Господи, — прошептала Лидия Ивановна, и ее глаза наполнились знакомой тенью. — И ведь матери даже не знают, за что… 

— Цензура, — коротко бросил Алексей. — Вы только это… никому.

Новогодний стол, впрочем, быстро примирил всех с реальностью. Была и ветчина, купленная Павлом по случаю, и картофельное пюре, и тульские пряники от Лидии Ивановны, и даже банка дефицитных болгарских огурчиков, добытая Алексеем. Проводив гостя, Павел вышел с ним на улицу.

— Смотри, Пашка, как валит! — Алексей поднял лицо к небу, ловя ртом крупные, медленные хлопья снега. — Красота!

 — Кому красота, а кому в шесть утра лопатой это всё сгребать, — вздохнул Павел, но тоже улыбнулся.

 — Соседка у тебя золотая.

 — Не то слово, — кивнул Павел. — Она такое рассказывала… как детей ели, как за мародерство на месте стреляли. Говорит, матери своей кровью младенцев поили, чтобы не умерли. Я когда слушаю, думаю: мы бы так не смогли.

Он проводил друга до остановки и побрел обратно, утопая в свежем снегу. Вспомнился отец. Ему в сорок первом было семь. Он рассказывал, как дед ждал нападения японцев, как мать сутками пропадала на рыбокомбинате. Война всегда была где-то рядом, даже в их далеком приморском тылу. Павел зашел в свою каморку, взял широкую фанерную лопату и принялся за работу. Снег был легкий, пушистый, и под его мерные взмахи думалось о простом и ясном — о мирном небе над головой.

***

Время шло. Родственников у Лидии Ивановны не осталось — всех забрала блокада. Однажды тихим вечером она протянула Павлу связку ключей и небольшой сверток. «Тут на похороны, Пашенька. И вот… это тебе. Ты мне как сын стал». Здоровье подводило ее все чаще, и Павел теперь не только расчищал дворы, но и бегал в аптеку, научился делать уколы. — Тебе бы в медицинский, Паша, а не на ветеринара, — с улыбкой говорила она, когда он ловко делал процедуры.

На третьем курсе ее не стало. Павел все сделал так, как она просила. К его стипендии и зарплате теперь добавился доход от второй комнаты. Лидия Ивановна, пользуясь старым уважением, еще при жизни договорилась в ЖЭКе, чтобы комнату оставили ему. 

— Ты парень хороший, Павел, — сказал ему тот самый усатый начальник. — Но смотри, комната за тобой временно. А как только — так сразу поставим вопрос о подселении. Или женись, или в жилотдел верну.

Через неделю в пустующую комнату въехал его однокурсник Ленька Швецов. 

— Слушай, Лёнь, — инструктировал его Павел, передавая ключ. — Если кто из соседей спросит, ты мой брат. Двоюродный.

 — Мы же совсем не похожи, — удивился Леонид. 

— Скажешь, кузены, — настойчиво повторил Павел, пробуя на вкус новое слово. 

— Кто-кто?

 — Двоюродные, говорю, — разъяснил Павел и впервые почувствовал себя не бедным студентом, а настоящим хозяином своей маленькой, выстраданной жизни.

***

1987 год. Ленинград. Позади третий курс ветеринарного факультета, впереди – лето свободы. Однокурсники, окрыленные сдачей сессии, дерзнули вторгнуться в святая святых – танцевальный вечер музыкального училища имени Римского-Корсакова. Юные музы, второкурсницы, смущенно прятали улыбки за кулисами взглядов, и сердца ветеринаров дрогнули. Павел, как и все, не устоял.

— В эту пятницу Элге выступает на отчетном концерте. Бах! — раскрыли сокровенную тайну девушки.

— А хочется… Scorpions, Beatles… — вздыхала пианистка, роняя мечты на клавиши судьбы.

Элге Даускайте. Имя звучало как музыка, а сама она — воплощение грез. Голубые глаза, словно осколки прибалтийского неба, белокурые волосы, сотканные из солнечного света. Павел замер, сраженный наповал. Неужели это любовь?

Последний медленный танец растворялся в воздухе, а Паша все еще стоял посреди зала, не желая отпускать ее руку.

— Я… я провожу тебя, — прозвучало как признание. Элге лишь кивнула, и в тот же миг небо разверзлось, обрушив на город грозу. Зонта не было, и Пашкин пиджак, взметнувшийся над головами, быстро промок, превратившись в жалкое подобие защиты.

Но молодая пара бежала под дождем, смеясь и радуясь каждому теплому прикосновению капель. Платье Элге, насквозь промокшее, словно вторая кожа, лишь подчеркивало ее красоту. Павел тряхнул головой, пытаясь отогнать нескромные мысли. Желание пронзило его мужскую плоть.

— Ты чего? — улыбнулась она, видя его замешательство.

— Элге… это мой дом, — выпалил Паша, указывая направо. Неожиданно даже для самого себя.

Девушка смутилась, но в глубине души тоже не хотела прощаться так быстро.

— Давай зайдем. Высохнем. Не хочу, чтобы ты простыла, — настаивал он.

"Заботливый", — подумала Элге, улыбаясь своим мыслям. "Интересно, куда заведет эта забота?" И согласилась.

Элге стояла у окна в рубашке Павла, словно сошедшая с полотна художника, и любовалась дождем.

Паша подошел сзади, обнял ее, нежно коснувшись макушки губами. Она инстинктивно прижалась к нему, ощущая тепло его тела, надежность его груди.

— А кто написал "Времена года"? — прошептал Паша, пытаясь унять дрожь в теле.

— Вивальди.

— А про дождь он тоже музыку сочинял?

— Придешь на мой отчетный концерт? — перевела тему девушка.

— Если ты будешь играть музыку дождя, то обязательно. Это будет наша музыка, — прошептал он, прикусывая ее мочку уха.

Мурашки пробежали по телу, оставив после себя нестерпимое желание. Элге повернулась к нему лицом, и их губы слились в первом нежном поцелуе. Он нашел сквозь ткань рубашки сосок, сжал его, и тихий стон вырвался на свободу. Не получив отпора, Павел подхватил ее на руки и положил на диван. Его рука властно скользнула под рубашку, лаская бархатную кожу молодого тела, играя пальцами в самых сокровенных местах.

Так началась их страстная история. Все выходные Элге проводила у Паши, а вскоре и вовсе переехала к нему. Молодой влюбленный торопился после пар домой, не забывая заглянуть в магазин за любимыми эклерами для своей музы.

Иногда Паша встречал ее у музыкального училища, и они вместе, держась за руки, шли домой в коммуналку, где каждый уголок хранил тепло их любви.

Зима в Ленинграде была сурова. Ветер пронизывали до костей. Но молодым влюбленным было все равно. Они находили тепло друг в друге, укрывшись от внешнего мира в объятиях любви.

Однако идиллия не могла длиться вечно. Обиженная соседка, мечтавшая о комнате почившей Лидии Ивановны, не могла вынести их счастья и пожаловалась в ЖЭК. Начальник ЖЭКа предупредил трудолюбивого дворника о жалобщице. И тогда Паша решил взять судьбу в свои руки.

— Интересное у тебя имя, старинное литовское, — прошептал он, лежа на диване в обнимку с Элге.

— Да, от бабушки досталось.

— А как твои родители относятся к нашим отношениям?

— Хорошо. Я им писала, они не против.

И тогда Паша решился. Он сделал Элге предложение руки и сердца.

Не из-за комнаты, конечно. Он и так собирался жениться на ней, когда они закончат учебу. Просто обстоятельства подтолкнули его ускорить неизбежное. Обговорив все с Элге, объяснив ситуацию с соседкой, они решили сыграть свадьбу раньше.

— Знаешь, мне кажется, мама не поверит. Решит, что я беременна, поэтому и торопимся, — пожаловалась Элге в поезде, когда они ехали на летние каникулы в Литву, знакомиться с будущей тещей.

Аникщяй, маленький городок на севере Литвы, очаровал Павла своей европейской атмосферой.

— Тебе у нас понравится. У нас есть несколько музеев, — рассказывала Элге о достопримечательностях родного края. — Мемориальная клеть Баранаускаса, где он писал свою поэму "Аникщяйский бор". Дом-музей Броне Буйвидайте. А рядом — музей лошади в Нюронисе…

 ***

— Эмма Карловна Даускайне, — представила Элге свою мать, женщину с властным взглядом и мягкой улыбкой. — А папа… он сейчас в навигации, капитан рыболовного судна. Дом видит редко. Море его стихия.

Встреча с родителями прошла на удивление тепло, что несколько приободрило новоявленного жениха. По возвращении отца из рейса, в конце августа, сыграли свадьбу. Эмма Карловна, директор школы и хозяйка своей жизни, настояла на том, чтобы торжество прошло в Аникщяй. Павел, уступая будущей теще, согласился, чувствуя, как его жизнь меняет курс.

***

На свадьбу прилетели отец Павла с тетей Аллой и сестрой Ольгой.

Ольга порхала по узким улочкам Аникщяй, утопающего в зелени парков. Элге, ведя за руку новую родственницу, показывала ей музеи, словно открывала двери в сокровищницу воспоминаний. Ольга, остановилась на берегу реки Швянтойя, ощущала, как тихий плеск воды наполняет душу умиротворением. 

— Пап, я словно побывала в сказке братьев Гримм, — делилась Ольга впечатлениями.

— А мне этот город напомнил Германию шестидесятых, — соглашался отец, вспоминая годы службы в ГДР. В его голосе звучала ностальгия.

Алла, практичная и энергичная женщина, тут же попросила Эмму показать ей местные магазины. Женщины быстро нашли общий язык, делясь модными новинками: западными и восточными. Близость азиатских стран наложила отпечаток на модные тенденции Находки. Алла привезла в подарок китайский шелк, а от копченой рыбки решили отказаться, понимая, что прибалтов этим не удивишь. Алле не понравился лишь прохладный литовский климат, даже летом дул бодрящий ветерок. В Находке было гораздо теплее.

Пашка крепко обнял отца, чувствуя, как тепло родного человека согревает его душу. Как давно он не видел близких! Только сейчас понял, как сильно соскучился. Он писал отцу об учебе, о работе дворником, о полученной комнате в коммуналке, но слова не могли передать всей глубины его чувств.

Ольга уже совсем большая, пятнадцатилетняя красавица. Как быстро летит время! "Жаль, мама не видит, какой Ольга взрослой стала", — подумал он.

Павел и Элге планировали остаться в Ленинграде после окончания учебы. Две комнаты в коммуналке — это настоящее сокровище для молодой семьи. Элге, правда, должна была отработать учителем музыки в Аникщяйской школе, где работала ее мать. Она училась в музыкальном училище по направлению от этой школы, и долг звал ее домой.