Энсан

Примечания:
Энсан с персидского означает «человек».
Даэна — вера, совесть в зороастризме
Харту — разум в зороастризме
Гора Дамавенд — в ней был скован король змей (зороастризм)
Фаридун (или Траэтаона) — герой иранской мифологии, в Авесте (священная книга в зороастризме) победил царя змей, трехглавого Дахака. Также в других источниках считается, что у него было три сына, между которыми он поделил мир.

Когда закончится Даэна, 

И Харту покинет меня,

Разверзнет чрево Дамавенда, 

Извергнет Змея из себя.

Песнь 1. Сказания о Фаридуне

— Спрячь лицо, кисти рук и говори очень тихо. В глаза им не смотри. И ради бога, пригнись, чтобы не быть выше других. Горбатые никому не нравятся, — ворчала старушка.

Девушка фыркнула в ответ. Наблюдала за бабушкой: как она ходила по маленькой комнатушке, бросала в кучу старые потрёпанные тряпки.

— Нужно было тебя не кормить последний месяц, а то слишком уж ты здоровой выглядишь. Вон, даже румянец на щеках, — старая женщина выпрямилась и поставила руки в боки, оценивающе смотря на собственную внучку. — Ну что за невезенье? Вся пошла в мать. Слишком хорошенькая, — она с тяжёлым вздохом села на стул, и тот так же тяжело проскрипел в ответ, угрожая вот-вот сломаться.

— Всё будет хорошо. Я настояла кофе и сделала крем с куркумой. Покрашу зубы и кожу. Даже синяки нарисую, — в ответ успокоила внучка.

Бабушка довольно заулыбалась.

— А вот умненькая ты такая точно в меня. Как хорошо. Значит, до моего возраста доживешь.

Внучка закатила глаза и тут же получила подзатыльник. Она не понимала, как её бабуле удавалось быть такой прыткой, когда ей нужно.

— Тебе надо думать о хорошем. Если меня выберут, ты высоко поднимешься. Еда получше, комната потеплее. Свежее мясо.

— Толку от свежего мяса, если на вкус оно как подошва? — проворчала старушка. — И больше не говори так. Если увижу своего сына слишком близко, то удавлю его. А мне на руки незачем такой грех брать.

Девушка смеётся, скрывая за этим мандраж. Когда она волнуется, её бабушка начинает нервничать ещё больше. До этого ей удавалось избегать плохой участи: она не знала, везение это или ещё что-то. Но чем ближе становился день Мехрегана, тем сильнее нарастал страх. Что, если удача отвернётся на этот раз?
-
Мехреган — иранский и зороастрийский праздник в честь Митры, божества договора, доверия, дружбы и любви. Считается, что он довольно древний, и берёт своё начало со времён, когда Фаридун запер короля змей в горе Дамавенд. Отмечается 2 октября.
-

— Какой смысл в спасение души, если боги давно мертвы? — бурчит она под нос.

Старая женщина долго смотрела на свою внучку, поджав узкие губы. Её сердце билось давно и громко. Она перестала бояться за свою жизнь, но ужас перед Мехреганом для неё огромен как никогда. Её милая девочка так прекрасна.

Старушка прикрыла свои уставшие глаза и сжала в руках тряпки. Эти демоны чуяли запах, и поэтому заставляли мыться всех, кто находился рядом с ними, по два раза на дню. Она специально держала эти вещи в сырых местах и сыпала их приправами, чтобы проклятые монстры от вони даже рядом стоять не смогли. Старшая из женщин улыбнулась и кинула одежду во внучку.

— Мёртвые или живые, но они боги. И исчезнуть бесследно не могут. Так держи язык за зубами.

Девушка кивнула и оделась. Она втянула воздух через ноздри, делая глубокий вдох. Пыталась почуять запах, про который говорилось в старых книгах. Но ничего не пахнет. Всё как всегда. Ей не была понятна грусть бабушки — та всегда выглядела недовольной, когда ела. Она много раз спрашивала: «Каково это, чуять?», но бабушка всегда поджимала губы и отрицательно мотала головой: «Как я могу объяснить то, чего ты никогда не знала?»

Часто задавалась вопросом, сколько же её бабуле лет на самом деле? Когда она была младше, то пыталась спросить у своей мамы, но та всегда улыбалась и говорила, что главный секрет женщины — это её возраст. Девушка недоумевала: слова матери казались странными.

В дверь стучат, и женщины замирают, кажется, даже прекращают дышать.

— Чехарам, тебе и твоей внучке велено стоять у входа. Сегодня прибудет твой сын, — доносится с той стороны.

Бабушка улыбнулась и засеменила к двери. На пороге стоял мужчина, которого внучка никогда раньше не видела.

— Этот паршивец решил появиться здесь спустя пять лет? С чего вдруг? — отвечает Чехарам.

Незнакомец поднимает свой взгляд — пустой и холодный — смотрит на девушку. Глаза его отличаются по цвету.

Она думает: «Не человек».

Мужчина быстро теряет интерес к младшей и смотрит снова на пожилую женщину.

— Глава Вадаг будет в городе, и Ратам из здешних краёв приказано самим проследить за Мехреганом.
-
Рат — это покровители в зороастризме. Например Рат людей — Заратуштра, рат злаков- пшеница.
-

Чехарам громко цыкнула и обернулась к внучку. Та кивнула в уважительном жесте, привествуя незнакомца, но мужчина в ответ лишь смотрел, не отрываясь и не шевелясь.

— Ты скрывала её долго, зачем показываешь мне своё сокровище сейчас? — продолжил он, будто и не было сейчас молчаливой сцены.

Чехарам горько улыбнулась.

— Разве что-то от тебя было скрыто хоть когда-то, Вайю?

Впервые за разговор он улыбнулся, наклоняясь к Чехарам. Девушка не совсем понимала, но ей виделось, что загадочный мужчина поцеловал бабушку в щёку.

— Всё ещё чую частичку фарна в тебе.
-
Фарн, хварно (с др.-иранского «слава, счастье») — абстрактное божество в древнеиранской мифологии, связанное с огнём, светом и теплом. Божественная сущность, приносящая богатство, власть и могущество. Фарн часто выступает как символ царской власти.
-

Вайю стоял близко и говорил тихо, чтобы это услышала только Чехарам.

— Надеюсь, больше таких вестей ты мне не принесёшь, — недовольно поджимает губы старушка.

Вайю громко смеётся в ответ и снова переводит свой взгляд на внучку.

— Поразительно, как долго остатки фарна в тебе сидят. Вся комната им пропахла.

Чехарам жмёт ткань платья в своих руках и начинает ворчать:

— Тебе пора уходить. Давай.

Вайю напоследок бросает взгляд на девушку.

— Рад был познакомиться, Нахам.

Чехарам окончательно выталкивает мужчину за дверь, и та с громким стуком закрывается. Бабушка запирает её на все замки и начинает что-то шептать. Нахам прислушивается.

Это молитва.

* * *

Нахам вертела головой по сторонам и жалась к стенке. Стражники сопровождали их из комнат, а холод пробирал до самых костей, скользя по щиколоткам. Их одежду уже забрали, оставив лишь лоскут ткани, чтобы после бани им прикрыться. Нахам пыталась вспомнить, сколько женщин в её семье сейчас: пятнадцать, ещё три девочки родились в прошлом месяце, и её бабуля — Чехарам, единственная в своём возрасте. Поэтому за здешними женщинами смотрели чересчур пристально — их слишком мало. После того как забрали её мать, внимание к ним только усилилось. Первая женщина за много лет, которую выбрали и отправили во владения великого рода Вадаг.

— Как думаешь, сколько заберут в этот раз?

Нахам улавила шёпотки впереди идущих женщин.

— Мужчины нервничают. Брат говорит, что за последний год было подано очень много запросов на женщин, не говоря уже про мужчин. В этот раз Мехреган унесёт многих.

Собеседница кивала, а Нахам слушала их, затаив дыхание. Она теперь не знала, её трясёт от холода или от страха. Девушка снова обернулась, выискивая взглядом белокурую голову, но так её и не нашла.

Стражники начали всех подгонять. Тяжёлые дубовые двери в конце коридора были открыты, и там стояли слуги, пришедшие вместе с Ратом. Они должны были проследить за порядком и чистотой.

Нахам уже много лет проворачивала свой фокус, но почему-то сейчас нервничала больше обычного. Этот год дался особенно тяжело, и ощущение надвигающейся опасности её так и не отпускало.

Нахам поспешила к дубовым дверям, чтобы отметиться у слуг.

— Имя?

— Нахам.

Слуга делает быструю пометку, не отрываясь от бумаг.

— И? — женщина поднимает недовольный взгляд, ожидая продолжения. — Чьему роду принадлежишь?

— Ничейная, — коротко отвечает Нахам и нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Она никогда не любила эту часть.

Женщина оглядывает её с ног до головы, снова делает какую-то пометку и выдаёт медный медальон. Нахам быстро вешает его на себя и идёт в дальние комнаты.

Такие, как она, моются сами, в отдельных комнатах, чтобы не столкнуться с женщинами из влиятельных родов. Им, в отличие от ничейных, оказывают больше внимания: тщательно моют, вычёсывают, а после в их кожу втирают масла, готовя к приезду господ.

Нахам вновь оборачивается и, не заметив чужих взглядов, проскользывает за маленькую дверь, что при открытии ужасно скрипит.

Комната достаточно прогрелась: волосы липнули к шее и лицу. Она вдыхала полной грудью и чувствовала влажность в носу и рту. Нахам долго смотрела на кусок мыла, и тоска проносилась в её душе.

Раньше она любила Мехреган. Ощущения нескончаемого тепла, чистого тела, возможность красиво одеться и хорошо покушать. Мама всегда заплетала ей косы и улыбалась. В тот год зима пришла раньше обычного, и всё поместье дрожало от ветров. Бани растопили на славу, и Нахам не заметила, как уснула на руках матери. Это было в последний раз, когда мама её обнимала.

Нахам отводит взгляд, ища кувшин с водой. Тот стоит на самой высокой ступеньке. Девушка бросает в него свой кулон и злополучный кусок мыла. Она поднимает руки вверх, распутывая свои волосы. Из копны, собранной в пучок, вываливается маленький мешочек. Нахам достаёт оттуда порошки из специй и крема. Методично втирает всё это в кожу, волосы, зубы и лицо, время от времени поглядывая на дверь. Когда всё содержимое было использовано, она снова оборачивается в свою ткань и достает кулон с мылом из кувшина. Вода из него льётся на камни, и ей становится практически нечем дышать. Девушка зажмуривает глаза, чтобы не прослезиться. Разлепив мокрые ресницы через какое-то время, Нахам вновь обводит комнатку взглядом. Здесь так тепло и тихо. Хочется лишь сесть, помыться по-настоящему и провести следующую вечность. Она собирает волосы в прежнюю прическу, предварительно спрятав туда пустой мешочек, и выскальзывает из горячей комнаты в сопровождение скрипящей двери. Половина женщин уже одевались под присмотром слуг, и Нахам подходит к ближайшей из них.

— Медальон.

Говорившая служанка была намного старше прежней, и недовольство в её голосе было больше. Нахам поспешила отдать вещь. Тёплое железо легло в ладонь слуги, и та рассмотрела его. Медный. Женщина подняла на неё взгляд.

— Значит, та единственная ничейная? Надо же, — она лишь слегка прошлась глазами по молодому телу и цыкнула. — Какое упущение. Возьми, — протянула свёрток с одеждой.

Нахам быстро в неё переоделась подальше от других глаз и выскользнула за дубовые двери.

— Идём, Нахам.

Девушка обернулась на знакомый мужской голос. Чёрные глаза смотрели на неё с огромной усталостью. Она тихо ступала за ним.

— Как ваше здоровье, дядя?

Мужчина замедлил шаг и сравнялся с племянницей.

— Сегодня много дел. Брат всё-таки приезжает, — он горько усмехнулся. — А ты себя как чувствуешь? Нервничаешь?

— Как всегда.

Нахам блуждала взглядом по собеседнику. Насколько она знала, дядя был старше её отца на десять лет, и эти десять лет разницы легли на него тяжёлым грузом. Его глаза и лоб разрезаны морщинами, а тонкие губы, незаметно похожие на губы её бабушки, всегда были строго сомкнуты и очень редко улыбались.

— Если ты будешь здесь после Мехрегана, скажи Чехарам, что я снова приду.

Дядя провожает её до самой двери. Напоследок целует племянницу в лоб и удаляется, а Нахам продолжает смотреть ему вслед. Сердце заходится очень быстро, и она сильно-сильно жмурится. Если бабушка об этом узнает, устроит ей ту ещё взбучку. Нахам тихонько проскальзывает за дверь, и как только запирает её, начинает раздеваться.

— Хорошо постаралась, — бабушка сидит в кресле и что-то вышивает на одежде. — Кто тебя сопровождал?

— Дядя, — Нахам говорит тихо, но бабушка всё слышит.

— Старый змей, — выплёвывает Чехарам. — И как только я воспитала таких ублюдков? Поражаюсь, — она мотает головой. — Не слушай его речи, деточка. Он ничем не лучше твоего отца.

— Почему ты так говоришь, бабушка? Дядя всегда о нас заботится.

Чехарам зло отбрасывает одежду, испытующе смотря на внучку.

— Он не заботится о нас. Он следит. За тобой. Я много раз говорила, почему это делаю. Нахам.

Внучка не смотрит на неё. Нахам медленно надевает на себя старую одежду, подготовленную Чехарам, чтобы сверху на неё натянуть уже чистую.

— Разве ты не устала от этого? Прятаться по углам, воровать еду, делить между собой последнюю воду? Бояться каждую зиму того, что кто-то из нас её не переживёт? Почему ты это сделала? Я не понимаю.

Чехарам смеётся, и Нахам недоумённо бросает на неё взгляд.

— Я отказалась от нашего рода, потому что мой сын продал твою мать. А его брат также продаст и тебя, если станет тебе мужем. Ты же так на неё похожа, — Чехарам замолкает, а потом кивает своим мыслям. — Подойди ко мне, Нахам.

Она колеблется, но подходит к бабушке.

— Твоя мать была лучшим, что случалось с этим родом, но Бейбут продал её. Предал. И он будет проклят до конца своей жизни и даже после неё. Не сомневайся в этом. Ты — лучшее, что есть в моей жизни. И я не позволю ещё одному моему сыну поступить так со мной. Не позволю этому дому и даже самому роду Вадаг сожрать моё сердце, — старушка улыбается и гладит её по лицу. — Ты — Рат моей жизни, Нахам. И в этом мире, где правит Ангра-Майнью, я не теряю даэна только из-за тебя.

Нахам поджимает губы. Она уверена, что сейчас выглядит так же, как бабушка, когда та недовольна, и кивает.

— Прости. Прости, что так говорю, — Нахам обнимает Чехарам. — Я так устала. Так устала от этого холода. Мне страшно.

Чехарам гладит Нахам по спине и приговаривает:

— Ну-ну, моя милая. Страх и делает нас людьми.

Руки потели, хотя в комнате стоял собачий холод. Кажется, даже закончились одеяла, которые Нахам накидывала на себя, чтобы не дрожать. Её бабушка всё ещё вышивала на одежде и время от времени поглядывала на дверь. Будто кого-то ожидала.

— Тебе не холодно? Пойдём ко мне, вместе теплее будет.

Чехарам улыбается словам внучки и отрицательно мотает головой, приговаривая:

— Меня греет мой огонь.

Нахам мычит и зарывается носом в покрывало. Её голос звучит приглушенно:

— Почему ты такая странная, господи?

— Это наследственное. Молись, чтоб тебе не досталось, — Чехарам хохотнула, и глаза её блестнули тем самым огоньком, о котором та всё время говорила. Может, Нахам и правда мало что знала о своей бабуле.

В дверь стучат, и Нахам вздрагивает, смотрит на бабушку. На Мехреган их должны забрать перед сном, к рассвету. До семи утра ещё есть время.

— О Великий Ангра, что вы там так долго?
-
Ангра — в зороастризме есть понятие мысли (духа): Спента — добрый, Ангра — злой.
-

Чехарам громко цыкает и недовольно мотает головой. Нахам выбирается из своего кокона, спеша открыть дверь. На пороге стоит блондинка и воровато оглядывается по сторонам.

— Наконец-то! А то встретила бы здесь рассвет, — она подбирает подолы своего платья и широкими шагами заходит в комнату. — О! Чехарам! Вид цветущий.

— А ты всё никак не завянешь, — недовольно ворчит старушка.

Блондинка громко смеётся. От этой вибрации её кудри смешно подпрыгивают, а большие глаза щурятся, образуя морщинки-лучики вокруг них. С её приходом в комнате словно становится теплее, и даже её бабушка выглядит менее раздражённой.

— Забыла! — она громко хлопает в ладоши и юркает за дверь, а через секунду появляется вновь, волоча за собой мешок. — Холод ужасный, так и знала, что мёрзните. Принесла вам мех.

Нахам думает, ей послышалось.

— Тебя за это высекут плетью, — Чехарам говорит, не отрываясь от своего дела.

— Если меня не унесут господа, то меня уже никто не тронет. Я единственная женщина в главной ветви.

— Твоя мать для тебя шутка?

— Она больше не может выносить дитя, — девушка садится рядом с Нахам и смотрит на носки своих сапог. — Думаю, этот Мехреган она уже не перенесёт.

— Твой огонь ни одному мужчине не погасить, Зари. Не тебе надо бояться замужества, а тому несчастному, что будет осчастливлен, — сухие тонкие губы растягиваются в улыбке, и бабушка смеётся.

Девушка вскидывает голову и смотрит на Чехарам. Глаза Зари широко раскрыты, кажется, что и не дышит, словно каждое слово в воздухе вылавливает.

— Возьми, — Чехарам протягивает ей белый длинный лоскут с вышитыми на нём знаками.

Зари тут же оказывается на ногах. Она берёт его в руки и проходится пальцами по нему.

— Что это?

— Повяжи на пояс под одежду. Убережёт от смерти.

Зари кивает, сжимая ткань пояса.

— И не смотри им в глаза, — Чехарам не сводит взгляда с ткани, что отдала девушке. — В наших есть душа, у них души нет. Затянут туда, откуда выхода уже не будет.

Нахам слушала вполуха. Её бабуля часто говорила непонятные вещи, и одна Зари, да дядя, прислушивались к её бубнёжу. Чехарам за всё время даже погоду правильно так и не смогла предсказать, не говоря уже обо всём другом.

— Прогуляйтесь до главных залов, узнайте, как дела. Нечего тут до самого Мехрегана сидеть. Ступайте, — велит Чехарам.

Зари закивала и полезла в мешок. Полушубок она вручила Нахам, а небольшое одеяло накинула на колени Чехарам. Когда та начала его сбрасывать, Зари зло шикнула на старушку, пригладила мех и подмигнула ей.

— Идём, Нахам. Оставим твою бабушку подумать над своим поведением.

Нахам оглянулась у двери и, — когда Чехарам одобрительно кивнула — махнув рукой, прикрыла за собой дверь.

— Я видела тебя сегодня, — начинает разговор Зари.

Она идёт широкими шагами, держа Нахам под руку, но на подругу не смотрит.

Высокие узкие коридоры гудели от ветра, но они теперь хорошо освещались. К приезду Рата всё тщательно готовили.

— Азад проводил тебя до самых комнат? — уточняет Зари.

Нахам кивнула, снова возвращаясь мыслями к дяде. Слова бабушки о своём сыне больно отзывались в сердце. Зари заметила перемены на лице подруги и тяжело вздохнула. Она хотела счастья для Нахам, но Нахам сама не знала, что для неё счастье.

— Бабушка всё ещё против. Она никогда не сможет простить. И не знаю, надо ли их за это прощать.

Зари слушала, переваривая слова. В семье Нахам всё тяжело с того времени, как её маму забрали к Вадаг. Она не знала, как облегчить этот груз.

— Я уже не помню лицо матери, но когда закрываю глаза, могу в точности представить, какая на ощупь рука дяди. Не знаю, что мне делать. Как я могу отказаться от бабушки? Никак, — тихо шепчет девушка, не отрывая взгляда от пола. — Но как ему сказать «нет»? — голос Нахам обрывается.

— Даже прости твоя бабушка Азада, она бы всё равно не позволила. Чехарам верит в мёртвых богов, они бы запретили такой союз.

Нахам снова кивнула. В какой бы ситуации она не оказалась, Чехарам бы в любом случае не дала своё благословление.

— Хотя, может, и хорошо, что он тобой так одержим? Мой отец пытается выдать меня за Азада с момента, как мне девять стукнуло, — Зари передёргивается. — Почему Мехреган не уносит тех, кому давно уже пора?

Нахам тихо смеётся. Она знает, откуда у Зари такая неприязнь к своим родителям, но это всё ещё так поражает девушку. Для Нахам семья — это единственное, за что можно держаться.

Зари и её род живёт веками здесь, и из главных ветвей этого семейства всегда малый урожай на Мехрегане. Кто-то говорит — это проклятие. Чехарам называет это великим благословением.

Подруги доходят до главных залов, в которых уже полно суеты. Слуги снуют то здесь, то там, а из комнат разит теплом от разогретых печей. Они выглядывают из-за дверей, смотря на то, как накрывают столы, и перешёптываются о сегодняшнем ужине. Нахам замечает у главных столов знакомую спину. Широкие плечи и тёмная копна волос. Девушка тихонько идёт к дяде, прижимаясь к стенам, чтобы не мешать работающим, как вдруг мужчина оборачивается.

На лице нет морщин, взгляд живой и не уставший, а находясь к нему ближе, Нахам видит, что его чёрная одежда расшита золотыми нитями.

Рат Бейбут.

Её отец.

Он говорит громко и смеётся с каких-то слов своего помощника. Когда его взгляд скользит по слугам и встречается с маленькой тенью у стены, мужчина её игнорирует. Нахам вся сжимается и спешит к выходу. Стоя у дверей, девушка оборачивается, не веря во всё происходящее, и встречается с ним взглядом.

Отец смотрит на неё долгие секунды — для Нахам они кажутся вечными. Бейбут выглядит так, словно призрака увидел: взгляд его бегает по силуэту девушки, лицо его бледное, а руки и челюсть плотно сжаты. Холод, что должен был отступить из-за тёплой одежды, теперь пробирает до самых костей, до самого нутра Нахам. Мужчина улыбается в ответ на слова, что говорят ему слуги, и отворачивается, будто и не заметил никого. Нахам видит, как Зари выбегает из соседних комнат, в руках у неё свежий хлеб, и она улыбается. Когда замечает застывшую подругу, то оглядывается, пытаясь понять, что случилось.

— Ты не смогла поговорить с Азадом?

— Это был не он, — голос на удивление у Нахам не дрожит, и она чувствует гордость за эту маленькую победу.

— Как же? А кто же тогда…

— Что-то у меня голова разболелась, — Нахам перебивает девушку и скромно улыбается. — Я пойду.

— Подожди, дай хоть… — Зари семенит за ней, но Нахам её останавливает.

— Ничейные живут слишком далеко от твоих комнат. Зари, — Нахам смотрит на хлеб в её руках, — лучше тебе с этим не попасться. Увидимся на Мехрегане, — Нахам целует подругу в щёку и быстро уходит вглубь коридоров.

Зари смотрит ей вслед, а потом заглядывает в зал. Рядом с главным столом стоит Азад и разговаривает с Ратом Бейбутом. Высокие, статные и такие похожие. Зари прячется за толстым деревянным косяком и прижимает тёплый хлеб к груди.

«Бедная-бедная Нахам».

* * *

«Как похожи. Как же они похожи», — мысли Нахам только об одном.

Шаги её быстрые и громкие, сердце стучит набатом в ушах и перекрывает даже вой ветра.

Она не видела отца двенадцать лет. С тех пор, как он ушёл, бабуля не позволяла с ним видеться. Девушка не знала: то ли Бейбут уважал решение матери, то ли ему в самом деле было на Нахам плевать? Ведь что слово ничейной женщины может быть против слова Рата?

Нахам смотрит на дверь собственной комнаты. Там сейчас сидит бабушка и что-то наверняка вышивает. Она не хочет туда заходить: жмурит глаза до белых точек, но лицо отца не выходит из головы. Один раз, она взглянула на него один раз и теперь не может развидеть. Лицо дяди меняется на лицо отца; руки, что нежно обнимали, чтобы утешить её холодными ночами, когда бабушка уходила, становятся руками отца, и Нахам так больно.

За что же с ней так? Она просто хочет жить с бабушкой. Есть досыта и хорошо спать. Она не желает думать. Она не желает разрываться вопросами, любит ли её хоть кто-то кроме бабушки.

Это не важно.

Нахам открывает глаза и без стука заходит. Чехарам всё так же сидит в кресле, от тёплого мехового одеяла её щеки раскраснелись. Бабушка не поднимает головы и не отрывается от своей работы. Нахам обводит взглядом маленькую комнату: две кровати в разных частях комнаты, стол, два стула, высокий шкаф до самого потолка и её вещи с вещами бабушки, разбросанные по всей комнате. От входа и до стены четыре широких шага — столько комната в ширину — и шесть шагов в длину. Окон тут нет, и свет всегда жёлтый, исходящий от свечей, иногда от ламп.

Это всё, что ей надо. Ничего больше.

— Ты пришла раньше, чем я думала, — бабушка всё так же вышивает и глаз не поднимает.

— Соскучилась по тебе.

Чехарам зависает с иголкой в руке и поднимает взгляд на внучку. Та рассматривает высокий шкаф, оставшийся после ухода матери Нахам. Девушка смотрит неотрывно на своё отражение в маленьких осколках-мозаиках на дверце шкафа. Чехарам это пугает.

— Ты говоришь, это плохо, что я так похожа на маму, — Нахам подносит руки к лицу и трогает свои губы. Они тонкие и яркие, такие же, как у бабушки; такие же, как у Азада; такие же, как у отца, — но ведь это хорошо, что я на них не похожа.

Чехарам понимает: Рат Бейбут прибыл.

— Что этот другвант тебе сказал? — бабушка произносит это как оскорбление.
-
Другвант — это последователь зла в зороастризме, тот, кто идёт по ложному пути.
-

Нахам улыбнулась. Она всегда считала абсурдным и даже опасным то, что Чехарам всё ещё поклонялась мёртвым богам. Теперь она думала: «А не случилось ли это из-за собственных детей? Бабушка настолько не хочет быть связана с ними хоть чем-то, что ушла к мёртвым богам?»

И пусть сейчас зваться другвантом почётно, для Чехарам и мёртвых богов — это худшее оскорбление.

— Почему ты отказалась от Ангра-Майнью?

Чехарам не может смотреть на свою внучку. Та выглядит такой разбитой от одной лишь встречи с отцом. Её бедная нежная Нахам. Как же она справится без своей бабушки в этом мире?

— Как я могу от него отказаться? — тяжело вздыхает бабушка. — Ангра-Майнью такой же бог, как и Ахура-Мазда. Они дети одного отца, и живут в этом мире равное количество.
-
Ахура-Мазда — главное божество в зороастризме. Он символизирует свет, тепло, добро и честность.
-

— Великий Ангра жив, бабушка, а Ахура-Мазда — нет, — тихо говорит Нахам и садится на свою кровать.

— Как небо не может без земли, так и земля не сможет без неба, Нахам. Нельзя убить Ахура-Мазду, пока Ангра-Майнью жив.

Нахам качает головой.

— Не понимаю, правда, не понимаю, — Нахам смотрит на свои пальцы и пожелтевшие ногти от куркумы. — Будь твой великий свет жив, разве позволил бы он всему этому случиться?

Чехарам не знает, как объяснить, как утешить сердце внучки.

— Мы с тобой люди, моя милая. И от наших молитв и стенаний этот мир не изменится. Мёртвые боги, живые — они боги. Их время идёт туда, куда наше никогда не ступит. И я буду утешать себя остатками света, который хоть как-то любил людей, чем жить в мире живых богов, где мы для них еда.

— Лучше тогда в них совсем не верить. Зачем любить того, кто о нас не переживает?

Чехарам смеётся и кивает.

— Можешь в них не верить. Они это заслужили, — добродушно разрешает Чехарам.

Нахам улыбается.

— Подойди и повяжи его, — велит бабушка внучке.

Девушка смотрит на пояс с вышитыми знаками. Кажется, такой же пояс Чехарам отдала Зари. Нахам проводит по узору рукой и думает: «На поясе Зари были другие». Нахам снова смотрит на бабушку, и та ей улыбается.

— Ты же разрешила в них не верить.

Чехарам тут же хмурится и поджимает губы.

— Это знак Зервана.
-
Зерван — в иранской мифологии бог пространства и времени. Считается, что Зерван — это великая пустота, и он породил Ахура-Мазду и Ангра-Майнью.
-

— Ещё один бог?

— Всё, что есть на этой земле, имеет его часть.

— Тогда зачем мне пояс, если он везде?

Чехарам подзывает внучку к своему лицу, и когда та наклоняется, то получает подзатыльник.

— Можешь не верить в богов, но меня слушаться ты должна. Я всё ещё несу за тебя ответственность.

Нахам трёт затылок и кивает. Хорошо, если её бабушке так необходимо, она это сделает.

Примечание: Каве — в иранской мифологии герой-кузнец, поднявший восстание против тирана, узурпатора иранского престола Дахака (король змей/Заххак). 

Любовью к сыну Каве переполнен,

В душе его огонь расцвёл.

И не был сын в желудке Змея похоронен,

Кузнец на зло восстанием пошёл.

Песнь 9. Сказания о Фаридуне.

Чехарам смотрела по сторонам. Её прямая спина казалась несгибаемой, и это успокаивало Нахам. Она знала, пока бабушка рядом, с ней ничего не случится. Но это неприятное предчувствие, что преследовало её уже какое-то время, не давало сердцу нормально биться. Нахам хотела отвлечься и блуждала взглядом по залу. Все семейства их дома уже прибыли и стояли на отведённым им местах. Главная ветвь в самом центре: ближе к свету, еде и теплу. От них в обе стороны шли вторые, третьи, четвертые и пятые ветви. Насколько Нахам знала, их семейство считается не самым большим. В поместье проживало двести пятьдесят человек, связанных друг с другом одной кровью, и около ста слуг, что приходили и уходили с других домов, чтобы заработать. Сейчас в доме служили принадлежащие Рату люди, ведь к Мехрегану все должны вернуться к своим семьям.

— Когда они уже начнут? — Чехарам ворчала под нос и этим отвлекла Нахам от разглядывания.

— Что-то ты беспокойнее, чем обычно.

— Это возраст, — бабушка от неё отмахнулась.

Нахам нахмурилась ещё больше. Девушка мяла в левой руке ткань платья, а правой проводила по открытой шее. Она не любила наряды для Мехрегана. Чтобы их запах лучше чувствовался, верхняя одежда открывала плечи, декольте и шею. Волосы по правилам нужно высоко закалывать. Такие наряды оголяли худую фигуру и рассказывали сразу же о её статусе. Тело Нахам на фоне старших семейств выглядело больным и измождённым, не позволяло даже в своих мыслях представить, что являлась частью чего-то большего, чем просто ничейная. Она смотрела на главное семейство, на Зари: представляла, каково бы ей было, если бы её мать не забрали.

«Если бы проклятие Зари было проклятием моей семьи, и урожай не забирал никого из родных. Какой бы я была? Всё так же любила бы этот праздник? Улыбалась бы отцу, когда видела его? Наверняка да, у меня не было бы причин не улыбаться ему. Вышла бы за дядю? Родила бы ему уже детей?» — Нахам улыбнулась.— «А стал бы дядя просить моей руки, если бы маму не забрали? Посмотрел бы он на меня, будь мы такими, как семья Зари?»

Нахам почему-то уверена, что нет. И эта уверенность приносила сердцу больше боли, чем фальшивые воспоминания о семье, которой у неё никогда не будет. Возможно, после Мехрегана Азад получит «нет» уже не от Чехарам, а от самой Нахам. Для девушки — после маленькой встречи с отцом — границы между Азадом и Бейбутом стирались. Братья теперь для неё один человек: любовь к Азаду утекала к отцу, ненависть к Бейбуту утекала к дяде. Для Нахам такие чувства слишком сложны. В её жизни и так много сложного, и от этой части она теперь готова отказаться.

По залу проносится эхо от громких хлопков, и разговоры тут же прекращаются.

— Рат Бейбут и его гость из земель Вадаг прибудут сейчас. Прошу не позорить наш дом перед господами, — голос Азада отскакивал от высоких стен.

Нахам казалось, что его слышно не только тут, но и во всём поместье. А может, и за его пределами. Чехарам застыла и обернулась к внучке. Они, как им и было сказано, стояли у самого выхода, а значит, первыми увидят вошедших.

— Зайди за мою спину и ни в коем случае не поднимай глаз, — Чехарам говорила тихо, чтобы только внучка услышала.

Нахам сделала всё так, как ей велела бабушка, и смотрела на носки ботинок. Теперь все её силы направлены на то, чтобы слушать и не упускать ни единого момента. Первое, что она заметила, это как бабушка вздрогнула. Чехарам сделала это раньше, чем открылись двери, и это удивило Нахам. Она бы продолжила эту мысль, если бы лёгкий ветер не прошёлся по подолу платья. Её тело отреагировало быстрее разума, и вся она замерла в страхе. Дверь открылась. Тело Нахам против её воли потело, и она надеялась, что все мази и порошки, что она с таким трудом и тщательностью в себя втирала, не потекли с неё.

«Может и хорошо, что потекут. Подумают, что я больна, и побрезгуют», — отчаянно проносилось в мыслях девушки.

Она знала, что дверь открыта. Нахам слышала звук и видила, как платье развивается от ветерка, что заносился из коридора. А значит, кто бы сейчас ни вошли в эту дверь, они так и не прошли дальше. Нахам не может смотреть даже в пол, её сердце так громко стучало, что девушке казалось, тело её дрожало в такт собственному сердцу. Она закрыла глаза и пыталась хотя бы дышать. Лицо её горело, а ладони леденели. В голове её крутилась лишь одна просьба и мольба: «Уходите».

— Вайю-Вата, долго собираешься стоять? — незнакомый голос говорит знакомое имя.

Нахам сдерживает свой порыв вскинуть голову.

— Не мешай, — звучит в ответ от Вайю-Ваты.

Нахам лихорадочно пытается вспомнить, кто стоит после них, за ними или рядом. Она уверена, она знала, она сотни раз смотрела вокруг себя — за ними никого нет.

— Тут слишком воняет, давай живее, а, — незнакомец произносит с отвращением.

Нахам не может не радоваться. Отвращение — это надежда. Нет ничего приятнее, чем вонять для господ.

— Господин Вайю-Вата, если кто-то вам уже приглянулся, — теперь обращался другой мужчина, голос был знакомым, и Нахам предполагала, что это отец, — то после Мехрегана мы выделим вам комнаты и отправим гушт.
-
Гушт — с персидского означает мясо.
-

Нахам вздрогнула, слыша последнее. Новая волна страха, в которой она собиралась захлебнуться, окатила её, и девушка готова упасть в обморок и больше никогда не просыпаться.

«Если отправят, как гушт — это конец. Нас сожрут», — мысли, что льются потоком, заворочаются в страшный водоворот.

— Нет нужды, — Вайю смеётся. — Идём, Сард, раз тебе так не терпится.

Нахам слышит, как они уходят, и медленно тянет руку к спине бабушки. Касается её кончиками пальцев между лопаток и чувствует, как слёзы скапливаются в уголках глаз.

— Не поднимай головы, — Чехарам говорит тихо.

Нахам опускает руку.

«О чём же думает бабушка?», — мысли Чехарам для Нахам такие же неведомые, как и мир.

Чехарам смотрит вслед уходящей спины Вайю и проклинает его на чём свет стоит.

«Как только он посмел?», — Чехарам не верит. Не хочет верить, что Вайю-Вата и правда так с ней поступил. И она боится, что эта выходка продиктована не только его желанием. Боится, что за этой шалостью стоит что-то большее.

— Всем женщинам, не носящим детей, выйти в ряд. Начнём сбор урожая.

По залу проходится взволнованный ропот. Такого раньше не было. Обычно сбор урожая начинался с главной ветки и по убыванию доходил до дальних членов семьи, последними рассматривались ничейных. Но чтобы урожая собирали одновременно — это что-то неслыханное. Не говоря о том, что его начали с женщин. Нахам, как ей и было велено, следует за бабушкой, не поднимая головы. Когда ярко красный ковёр оказывается под её ногами, Нахам вся дрожит. Она старается, но тело совершенно её не слушается, и слёзы, что долго собирались, вот-вот хлынут рекой.

— Я рядом.

Тихий шёпот Нахам так удивляет. Зари стоит рядом с ней и осторожно берёт её за руку, скрывая этот жест пышным платьем.

— Подумаешь, что-то новенькое.

Нахам сильнее сжимает ладонь подруги и медленно выдыхает. Ощущения тепла в руке даёт иллюзию безопасности. Узоры на ковре больше не расплываются, и дыхание приходит в норму. Нахам справиться со всем этим. Они все справятся.

— Тебе там делать нечего. Подойди, — Вайю протягивает руку.

Чехарам смотрит на его ладонь. Она уже не помнит, когда в последний раз сама его касалась. Старушка переводит взгляд на свою внучку и старается не говорить. Не знает, что посыплется из её рта: ругань, проклятья или мольбы. Она делает шаг от Нахам, а кажется, что делает шаг от собственных надежд. Чехарам не вкладывает руку в протянутую ладонь и тихо становится рядом с Вайю.

Дэва по имени Сард, которого сопровождает Бейбут, словно не видит ничего вокруг и подходит к ближайшей женщине, делая вдох. Лицо его лишено всяких выражений, и он продолжает продвигаться вдоль по ряду, повторяя одно и то же действие. Чехарам бросает взгляд на последних двух девушек. Её внучка послушно смотрит в пол, пока Зари поглядывает украдкой то на дэву, то на саму Чехарам. И взгляд её не нравится старой женщине. Зари, пусть и выглядит ветреной, но мыслей в белокурой голове намного больше, чем в голове Нахам. Иногда Чехарам не понимала, почему Зари дружит с её внучкой. Раньше она считала, что Зари просто над ней насмехается, но чем старше становились девушки, тем сильнее крепчала их связь. Будь Зари чуть мудрее, она бы убежала от ничейных и уберегла бы себя от беды.
-
Дэва — демоны в зороастризме.
-

Сард подходит к последним двум претенденткам. Те смотрят в пол и жмутся друг к другу. Он наклоняется к блондинке и делает глубокий вдох. Его нос улавливает настоящий букет, от которого тут же раскалывается голова. Он не понимает, кто как пахнет, и лицо его хмурится. Отвратительный запах сырости и грязного тела перемешался с тонким ароматом фарна, того самого, что Сард так долго искал и даже не надеялся встретить в таком захолустье.

— Вы двое, вперёд.

Зари вскидывает голову и быстро смотрит по сторонам, чтобы понять, к кому обращаются.

— Живее.

Нахам, что стояла рядом, делает уверенный шаг вперёд, загораживая подругу собой, но та тут же становится рядом с ней, и они снова жмутся друг к другу. Это выводит Сарда из себя.

— Что прилипли? Разошлись! Ну!

Он повышает на них голос, но они не двигаются ещё пару секунд. Сард даже успевает удивиться этому: не многие матери после его грозного голоса столько мешкают, прежде чем отдать своё дитя, сколько эти девушки, чтобы сделать шаг друг от друга.

«Сёстры?», — думает дэва, но глаза сразу улавливают различия. Высокая, худая и измождённая брюнетка — на ней одно тряпьё. Да и цвет кожи слишком больной: местами жёлтый, даже коричневый. Блондинка же наоборот: лицо её свежее, груди полные, кожа блестит, и взгляд её выше других. Они не связаны одной кровью, не связаны статусом. Их миры вообще не должны пересекаться.

Сард делает шаг вперёд и принюхивается к брюнетке. Вонь от неё исходит ужасная: все те отвратные запахи, что может породить человеческое тело, но за этим шлейфом он чувствует то, что искал. Аромат не человека, но и не дэвы. Что-то томящее его сердце. Он подходит к ней ещё ближе и вбирает воздух сильнее. Пытается уловить эту ниточку, но та ускользает, и Сард распахивает глаза. Поворачивает голову и встречается взглядом с блондинкой. Её глаза широко раскрыты, и в них плещется страх.

Она.

Это должна быть она.

Он одним широким шагом подходит к светловолосой вплотную и нагибается низко к самой её шее. Девушку трясёт, и он обхватывает хрупкие плечи руками, вдыхая запах: яркий букет из масел, которыми натёрли её кожу, и чистого тела не может скрыть то, что он искал. Запах фарна окутывает её шею, поднимаясь к волосам и опускаясь к её груди. Сард делает ещё вздох, опьянённый ароматом и чувством победы. Господин Вадаг будет рад. Он нашёл её.

— Рат, — Сард оборачивается, — эта женщина уедет с нами сразу в земли Вадаг.

Зари в его руках каменеет. Нахам рядом поднимает голову и смотрит на них. Её запах становится ещё сильнее, видимо, тело вспотело ещё больше. Сард морщится от вони и делает шаг назад, волоча Зари за собой.

— Всех остальных женщин тоже забираем, — приказывает дэва.

Чехарам думает, ей послышалось. Она хватает руку Вайю, и тот тут же нагибается к её лицу.

— Что происходит?

— Рано или поздно это должно было случиться, мехр. Мне жаль, — с сочувствием произносит Вайю-Вата.
-
Мехр — с персидского солнце. Очень древнее слово, но раньше имело другое значение — «дарующий согласие, дружбу и любовь», слово, называющее источник душевного тепла.
-

Чехарам не верит в эту жалость и пытается уйти к внучке, но Вайю её держит, предупреждая:

— Не привлекай внимание, не делай ситуацию ещё хуже.

— Куда хуже, а? — Чехарам смотрит в глаза. Нарушает собственное правило и чувствует, как тонет.

— Они не позволят вам даже попрощаться.

Чехарам, не в силах оторвать свой взгляд, кивает, и Вайю ей улыбается.

— Ох, моя милая мехр, наконец-то ты ко мне вернёшься, — Вайю-Вата прижимает старушку к себе, и Чехарам закрывает глаза.

«Пусть так, главное, что её не почуяли. А с остальным мы разберёмся», — Чехарам снова распахивает глаза и смотрит на Зари.

Та не отрывает взгляда от своих рук, пока Сард приказывает увести её в отдельную комнату и не спускать с неё глаз.

— Мы уедем, как Мехреган закончится. Хочу покинуть эти земли до того, как сядет солнце.

Чехарам прислушивается к каждому слову Сарда.

— Ты будешь её есть? — дэва бросает взгляд на странную парочку.

Вайю-Вата растягивает губы и кивает.

— Тот, кто живёт такую длинную жизнь, должен иметь сильную душу.

Сард хмыкает, соглашаясь.

«Сейчас осень, солнце заходит в два часа пополудни. Мехреган закончат после сбора урожая мужчин и пира. У меня будет в распоряжении два часа»,  — Чехарам смотрит на руки, что её обнимают, и ей кажется, что дверь в клетку захлопнулась. Губы старушки растягиваются в злой улыбке, отражая улыбку Вайю-Вата.

* * *

Она смотрит на неё и сомневается теперь не только в правильности своих поступков, но даже мыслей. Чехарам не может отпустить её одну, Нахам и города покинуть не успеет, как её сожрут. Её внучка смотрит в пол, её трясёт, словно лист на ветру, с тела рекой льётся пот, и зубы стучат так громко, что этот звук слышен был даже за дверью.

— Она точно твоей крови? — Вайю шепчет Чехарам на ухо и не сводит взгляд с девушки. — Пахнет человеком, даже не самым вкусным. Нервы так вообще ни к чёрту, — мужчина качает головой и стучит пальцем по подбородку. — Зря ты её так оберегала. Вырастила комнатный цветочек.

— Иди куда шёл, Вайю-Вата.

Мужчина фыркает и закидывает руку на плечи Чехарам.

— Ещё чего. Наш договор теперь не в силе, а значит, ты ко мне возвращаешься. Не желаю больше ни секунды быть врозь.

— Она всё ещё дышит, ты…! — Чехарам срывается на крик, но останавливается, чтобы снова не попасть в ловушку его глаз. — Уйди, пока у меня от гнева сердце не остановилось.

— Вряд ли, — Вайю кладёт руку поверх вздымающейся груди, — я постарался, чтобы это тело жило хорошо и долго, — он проводит рукой по морщинистой шее и путается в седых сухих волосах. — Жаль только, ты отказалась остановить время.

— Понадеялась, что старухой я тебе уже буду не нужна.

Вайю громко смеётся.

— И чтобы моё сокровище перешло в руки какой-то малолетней глупенькой девчушке? Точно нет. Пока ты можешь говорить и дышать, остальное меня уже не тревожит.

Чехарам бьёт его руку, отталкивая от себя.

— Уходи.

— Хотя что-то бы тебе разучиться говорить насовсем, — Вайю снова смотрит на Нахам. — Не понимаю, что ты так за неё бьёшься? Ни она первая, ни она последняя, — Вайю ухмыляется, и его тёмный глаз недобро блестит. — Хотя, если уж её дядя или отец так и не даст потомство, всё и правда закончится, и бежать тебе уже будет некуда, — Вайю переводит взгляд с Нахам на Чехарам. — Так надеялся, что она вырастит похожей на тебя. В ней оказалось слишком много чужой крови, — мужчина напоследок целует Чехарам в щёку и уходит из комнаты.

Старушка громко захлопывает за ним дверь и запирает на все замки. Облокачивается лбом о деревянную поверхность и вслушивается в звуки. В коридоре никого уже нет. Чехарам оборачивается и снова смотрит на внучку. Зрелище жалкое.

— Подними голову.

Нахам видит перед глазами пальцы дэвы, что сжали Зари. Его голос, наполненный радостью, и тяжёлые вдохи подруги.

«Этого не может быть. Это неправда», — мысли девушки бьются птицей в клетке.

— Подними свою голову, Нахам, — повторяет свою просьбу Чехарам.

Девушка смотрит на свои пальцы, они дрожат, и форма их расплывается. В голове у неё так шумит от собственной крови.

«Это просто плохой сон. Такой же плохой сон, что и все другие до этого», — кивает она своим мыслям и впивается ногтями в ладонь. Неприятная тупая боль расплывается в местах, где ногти вошли в кожу, но она не просыпается. — «Недостаточно. Надо сильнее, и всё получится», — Нахам жмёт до тех пор, пока не начинает течь кровь, она растекается под короткими ногтями, но реальность не меняется. Чужие руки — сухие и тёплые — накрывают её собственные. Вены на них вздуты, и кожа сморщена. — «Бабушка», — глаза тут же наливаются слезами, и она поднимает голову.

— Хватит, — голос её необычайно строгий. Она таким тоном с Нахам никогда не говорила. — Ты уйдёшь отсюда.

Нахам перестаёт дышать и мотает головой.

— Я не уйду с ними. Сожрут. Они сожрут меня. Даже косточек не оставят, — начинает истерично шептать Нахам.

Чехарам делает тяжёлый вздох. Она размахивается и бьёт внучку по щеке. Девушка прикладывает ладонь к горящему лицу, смотря на бабушку молча. Та садится на пол и подпирает подбородок кулаком, уперев локти в колени, а ноги складывая в позе лотоса.

— Ты уйдёшь вместе со мной: из этого дома, города, с этих земель, — бабушка стучит другой рукой по полу. — Уйдём на север, подальше от Вадаг. Там чёртовых демонов будет намного больше, но с ними как-нибудь справимся.

— Ты сошла с ума, — из Нахам вырывается истеричный смешок. — Это многое объясняет. И то, что якшаешься с дэвой, и что стала ничейной, и что веришь в мёртвых богов. Как я только могла верить, что это не так? Ха-ха… — девушка взрывается звонким хохотом.

Чехарам громко бьёт ладонью по полу.

— Прав был Вайю — я тебя разбаловала. Какая разница, с кем я там вожусь? Я жива? Жива. А значит, всё делаю правильно. И ты жива. Потому что меня слушалась. Так с чего бы тебе перестать это делать, а, нормальная ты моя?

Нахам смотрит на свою бабушку и с кристальной ясностью понимает, что над ней насмехаются. Ещё чуть-чуть, и её начнут высмеивать.

— Ну что? Закончилась истерика? — спрашивает бабушка.

Нахам вытирает слёзы и сопли грязным рукавом, но делает только хуже. Чехарам смотрит на её чумазое лицо, с которого потёк саморучный грим: сопли размазались по щекам, а глаза красные и опухшие. Сердце старушки наливается теплом, и все сомнения улетучиваются. Она всё делает правильно.

— Что делать?

Чехарам кивает на вопрос внучки и с кряхтением поднимается.

— Переоденься во всё тёплое и начинай собирать еду. Воды возьми две бутылки, и вытаскивай все украшения твоей матери.

— А те, что подарила Зари и дядя?

— Нет, по ним нас могут найти, когда их продадим.

Нахам кивает и делает так, как велит бабуля. Пока девушка сосредоточена на работе, мысли её не утекают туда, где сидит страх и тоска. Последние несколько лет она даже из дома не выходила, не говоря про город. А теперь собирает остатки своей жизни и идёт на север.

«Как же я ненавижу холод», — Нахам туго затягивает мешочек с украшениями и привязывает его к собственному поясу, поверх того, что дала Чехарам.

— Бабуль, не уберёг меня твой бог.

Чехарам оборачивается и видит, как Нахам проводит пальцами по поясу, ища узел.

— Нельзя!

Нахам вскидывает руки вверх и замирает.

— Только он тебя и уберёг, дурочка.

— Что ты такое говоришь?

Чехарам жуёт губы и опускает взгляд на пояс.

— Я всё тебе объясню, обещаю. Но ты должна меня послушаться, Нахам. Чтобы ни случилось, не снимай пояс, слышишь?

— Мне что же, спать в нём?

— Да!

— Но как же…

— Нахам! — голос Чехарам звенит от напряжения. — Делай как я говорю. Когда будем далеко отсюда, я всё расскажу.

Девушка соглашается и снова смотрит на пояс.

«Не буду пока забивать этим голову», — кивает своим мыслям и продолжает одеваться. Когда все приготовления были закончены, она села на кровать и стала наблюдать за передвижениями бабушки. Та упёрлась руками в стол.

— Давай я тебе… — Нахам обрывается на середине фразы.

Она с круглыми глазами наблюдает, как бабушка в одиночку толкает тяжёлый стол, освобождая место для чего-то, и даже брови не хмурит от усилия. Чехарам оборачивается и быстро идёт к шкафу, что упирается в потолок. Так же, как и стол, старушка самостоятельно тащит к выходу и подпирает им дверь. Нахам так удивлена, что все слова позабылись. Её бабушка довольно смотрит на свои труды и оборачивается к внучке.

— Позже, Нахам. Идём.

Чехарам направляется к старенькой низкой дверке, что всё это время была скрыта за шкафом. Она пару раз дёргает её на себя, и та, с облаком пыли в придачу, открывается. Прежде чем уйти в тёмный коридор, из которого тянет холодным и свежим воздухом, Чехарам оборачивается и отдаёт Нахам небольшой свёрток.

— Это теперь твоё. Береги их, как свою жизнь. Ясно?

Нахам кивает и засовывает его себе в куртку, плотно привязывает к поясу и застёгивается.

— Вот и правильно, — кивает старушка.

Чехарам нагибается и исчезает в коридоре. Нахам оборачивается и осматривает их комнатушку. Останавливает взгляд на шкафе, смотрит на его высокие бока и не верит, что это конец.

Она уходит вслед за бабушкой.