Это моя ведьма

Рада

Попалась я по-глупому, пошла на ярмарку, допустила оплошность, вот и угодила в лапы инквизитора.

Тот день вообще как-то сразу не задался, матушки с утра не было, должно быть, ушла в леса, а без неё в дому никогда-то не ладилось.

Надо сказать, разладилось наше невеликое хозяйство ещё накануне. Дом натурально посыпался, огород разом высох, скотина будто ярники объелась, соседи, доселе мирные, и вовсе пошли вразнос.

Матушка ходила сама не своя, гневливая, хмурая. Поэтому, наверное, на следующий день ни свет ни заря ушла за травами. Ушла молча. Меня даже не разбудила, видимо, чтоб со зла всех собак не спустить. Берегла она меня – дочечку свою единственную, ненаглядную, ну или «дурёху бестолковую, которая два десятка годков прожила, а ума не нажила». Но дурёхой она меня редко называла. А я что? Я не обижалась почти, знала же, что она любя.

К утру моё сердце вовсе оттаяло, я и решила помочь.

Накормила скотину, привела комнаты и кухню в порядок, щей наварила и в печном загнётке оставила, чтоб к маменькиному приходу ещё не остыли. Собралась стирать, а мыло закончилось. К слову, сахарница тоже опустела. И вообще за неделю накопился целый список покупок по мелочи.

День только-только перевалил за полдень, до Ружницы от нашей деревни всего два часа ходу, это если не торопясь, а если скорым шагом – и того меньше. Взяла я корзину, заперла дом и вышла за калитку.

- Схожу на ярмарку в город, куплю чего недостаёт, вернусь засветло, ещё бельё замочить в кадке успею, чтоб на утро быстрее отстиралось, – подмигнула я петуху, что на заборе сидел. – Глядишь матушка и простит меня...

Петух не ответил, только голову на бок склонил.

- За что простит? Про то не скажу, – продолжила я свою игру с немой птицей. – Хватит того, что маменька обязательно узнает. От неё ничего не укроется. Ох и кричать она станет. Как пить дать, разозлится сильнее, чем вчера.

При воспоминании о вчерашней «оплошности», которую, кажется, удалось сохранить втайне, по спине продрал холодок, это на палящем-то солнце!

- Ну ничего. Всё ж прошло, как страшный сон. Глядишь, и не узнает матушка, - вздохнула я с надеждой на лучший исход. – А мне впредь будет наука: не совать нос в её книги заветные да не читать заклинаний диковинных… Ну всё, скоро вернусь!

***

Вернулась я не скоро, ох не скоро! И не потому, что подолгу стояла у лавок с кружевами и лентами, примеряла серьги блескучие, перебирала бусы цветные каменные, стеклянные да деревянные.

В тот день на ярмарку лицедеи со скоморохами приехали. Такие потешные! В другой день я бы остановилась да поглядела, а потом бросила бы пару медяков в узорчатый колпак, который карлик носил. Но сегодня решила: чего на них смотреть? У меня целый список покупок и времени в обрез. Вот я и пошла по рядам.

Корзинку быстро заполнила. Хотела было домой пойти. И надо было идти!

А я, дурёха (как есть дурёха, права была матушка), по пути к воротам услышала, как на площади, где скоморохи кувыркались, люди заахали да заохали, будто диво какое увидели. Стало мне любопытно.

Подошла я ближе, гляжу: парень на столб карабкается, куда по праздникам городской глава подарки для люда простого вешает.

В тот раз на самой верхушке столба висели сапоги – новенькие, скрипучие, с начищенными до блеска носами. Хороший подарок для любого парня хоть городского, хоть сельского. Много желающих было те сапоги задарма получить, не многие решались на столб высоченный залезть. Вот и висели те сапоги с самой сырной недели.

И вдруг нашёлся смельчак. Да не просто пустобрёх и бахвал. Когда я подошла к плотно сомкнутым спинам зевак и закинула голову, молодой парень преодолел середину столба и продолжил взбираться, не останавливаясь, даже не замедляясь. Против воли залюбовалась…

Судя по белой рубашке, парень был из городских, сельские носили всё больше небеленый лён. Станом был не толстый, ни тощий. С лица ни белёсый, ни чернявый.

- В самый раз, - отчего-то вздохнула я, хотя доселе о парнях даже не думала, негоже мне было на мужчин заглядываться, мы ведьмы – народ кочевой, тут пару лет поживём, там с пяток, с Лужихи вот тоже по осени собирались сниматься, ибо опасно в нашем королевстве быть ведьмой, пока рыщут по землям инквизиторы-губители, ищут наших, пытают да сжигают.

Одним словом, не до парней мне было доселе. И надо было идти. Но так ловко получалось взбираться у этого городского, так быстро крепкие руки перехватывали гладкие столбяные бока. Осталось совсем чуть-чуть!..

Хвать! И он вцепился в висящие голенища. Как же я обрадовалась! Засмеялась да на месте запрыгала, чуть покупки из корзинки не выронила, будто это не городской ловкач, а я заполучила новенькие сапожки.

Парень меж тем повесил связанные между собой сапоги на шею, навалился на макушку столба, чтобы передохнуть, и оглядел ярмарочных зевак сверху, улыбаясь и подмигивая. Кто-то свистнул ему снизу. Он приветственно махнул рукой, а потом… чуть повернул голову, и… взгляды наши встретились, и…

Я так и пристыла к земле.

Что-то шевельнулось в груди и затрепетало пойманной птицей. А ведь он мне всего лишь улыбнулся. Приветливо, радостно. Мне улыбнулся… Эко диво для любой девицы, да только я – не любая, доселе парни меня сторонились, видно, чуяли неладное.

- А ну их, - пробормотала я под нос.

Городской смельчак тем временем отвернулся и принялся спускаться. И то верно, не век же ему на верхотуре сидеть, да на меня пялиться. А я домой пошла. Медленно-медленно.

Надо было поторопиться!

Но в ту минуту убегать не хотелось, напротив, я снова и снова вспоминала его улыбку, чувствуя, как сладко обмирает внутри. На что надеялась? Дурёха, как есть!

Да и поздно было бежать. Как говорила матушка о таких случаях, нити судьбы уже сплелись между собой, спутались в тугой клубок, а концы их побежали дальше, свернув на тёмные кривые дорожки жизни. Куда выведут? Не угадать.

Конское ржание и людские истошные крики застали врасплох.

Я снова застыла. На этот раз в испуге. Что-то случилось на том конце ярмарки. Все всполошились. Причём всполох этот, точнее его причина, не стояла не месте. Нечто большое и страшное, быстро неслось сквозь торговые ряды, раскидывая людей и руша навесы да прилавки, будто взбесившийся конь.

Очень быстро я поняла, что конь то и был. Вернее, три коня. И что странно, бежали они одинаково резво и в одном направлении, как на грех, к воротам, то есть ко мне.

Могла ли я что-то сделать? Не могла. А вот матушка бы сдюжила, встала бы у них на пути, вскинула руку, сказала бы слово заветное, и застыли бы коники, как вкопанные. Тут бы их и похватали. Откуда знаю? Однажды в лесу на нас кабаны вот также бежали. Если матушка с целым стадом хряков справилась, трёх коней бы подавно охолонила.

Но даже если бы к тому дню я в полную силу вошла, не стала бы беду останавливать. Не в лесу ведь была. На ярмарке. И хоть жалко ушибленных да покалеченных, нельзя ведьмину силу людям являть. Сжала я челюсти, хлюпнула носом и кинулась в сторону!

Не тут-то было. Не одна я убегала, много нас было заполошных. У одной бабы дитёнок за плечами болтался. Толкнули их. Ребёнок и свалился на землю! И кони тут как тут, тяжёлые копыта пыль поднимают, над головами нависают, того и гляди обрушатся…

Баба в рёв. Мужик её цап за рукав и в сторону тащит! И дитё на земле орёт, заливается.

Тут я не выдержала. Не знаю, как ноги понесли. Как успела? Откуда силы взялись? Да только выхватила я ребёнка из-под копыт, и в сторону!

Упали мы знатно. Оба о камни ударились, откуда только те камни взялись? Я-то что, даром колени и локти до крови истёрла. А вот дитё покалечилось. Кость в ручке треснула.

Мне бы оставить, как есть, отдать бабе, прийти бы потом к нему с матушкой-травницей… а я сижу с ним на коленках, баюкаю, ручку белую поглаживаю. Думаю, как он кричать будет, пока я до дома дойду, матушку уговорю, пока мы вместе ту бабу найдём… Даже не оглянулась по сторонам.

Утёрла слёзы рукавом, подула на ручку легонько, с губ сам собой слетел давно заученный целительский шепоток… в тот момент меня нельзя было назвать самой сосредоточенной ведьмой, а самой сильной и подавно. Но всё получилось. В месте треснувшей кости детскую руку охватило еле заметное свечение – верный признак удачного целительского колдовства.

Однако недолго я радовалась.

- Ты! – раздался над нами красивый мужской голос.

В который раз за день я обмерла. Не успела даже улыбнуться – ребёнок-то на руках моих затих, что не удивительно, ведьмин шепоток и от боли спасал, и раны залечивал, и успокаивал сразу.

- Ты… - шёпотом повторил тот, кто подошёл.

Голоса этого я доселе не слышала, но узнала сразу. Принадлежал он парню со столба. После случившегося сердце всё ещё колотилось в груди, но вдруг замедлилось, само время вдруг сгустилось, как патока… взгляд мой медленно поднялся от сапог по серым штанам к серому кителю…

Кителю?

…резко вверх к знакомому уже открытому лицу, которое теперь смотрело вовсе не приветливо. И обратно на китель… особенно на россыпь значков, в виде языков пламени, сверкающих на тёмном сукне будто маленькие костры.

Дыхание перехватило, будто кто в грудину ударил – за каждую пойманную ведьму инквизиторам выдавали вот такие же золотые значки.