Это не любовь

Юлька сходила с ума. Лёша ушёл вчера днём «перетереть кое-что важное с другом». Но уже следующий день на излёте, а от него ни слуху ни духу.

В очередной раз набила: «Лёша, ты где? Позвони!!!»

Неизвестно какая по счёту смс-ка опять улетела в сетевое пространство как в пустоту. Звонки тоже оставались без ответа.

Вообще, атаковать смс-ками, названивать, рваться в закрытые двери – не её стиль. Но вот, бывало, накатывало. И тут уж вся сдержанность, все резоны летели к чертям. Один раз удалось дозвониться до Лёшиного друга.

– Лёша там что, умер? – начала сразу с наезда.

– Нет, – удивлённо пролепетал тот.

– Оглох? Онемел? Руки-ноги ему переломали? – стремительно заводилась Юлька.

– Нет, всё с ним норм, – заверил друг, по голосу пьяненький.

– Тогда какого хрена?! А ну дай-ка его сюда!

– Юль, он это… как раз отошёл на минуту. Я ему передам, чтоб тебе перезвонил.

– Нет уж!

Но друг уже отключился.

Конечно, сволочь-Лёша не перезвонил.

Зато позвонила мама, спрашивала про институт, про грядущую сессию, про всякую всячину и, конечно же, про Лёшу. Как он, где он, ладят ли.

– Конечно, ладим! Он же меня так любит. Сейчас он по делам кое-куда отъехал, вечером будет, – соврала Юлька убедительно.

– Какие дела могут быть у бездельника?

Вопрос был риторический. Мама Лёшу откровенно не любила. Когда Юлька в девятом классе начала встречаться с ним, десятиклассником, мама метала громы и молнии. Не выпускала Юльку гулять, ходила к Лёшиной матери скандалить, самого его как-то отходила сумкой и буквально спустила с лестницы – просто пришла раньше времени с работы и застала «гостя». И это они просто пили чай в Юлькиной комнате.

Маму её побаивались все: соседи, коллеги, продавцы в магазинах, коммунальщики. Дома тоже с мамой никто не спорил: ни папа, ни старший брат, ни сама Юлька… до поры до времени. А потом как вожжа под хвост попала.

«Не пустишь гулять, – заявляла, не дрогнув, – не буду есть. Совсем. Умру от голода, пофиг».

И ведь не ела. Ни взгляды испепеляющие, ни угрозы, ни ремень не действовали. Упрямая.

В конце концов, мама уступила, но предупредила сразу: «Ляжешь под него – выгоню из дома. Шалавы мне тут не нужны».

***

Два года они с Лёшей встречались. Гуляли, отрывались на дискотеках, обнимались-целовались по подъездам. Пока он не закончил школу и не уехал в город, где поступил в политех. 

Поначалу он и правда часто звонил, потом – всё реже, реже.

«Ты просто не понимаешь, – оправдывался, – в большом городе совсем другой ритм жизни. Мне постоянно не хватает времени. Я ничего не успеваю. Не высыпаюсь страшно. Ем на бегу. Проект у меня подвис, а без него не дадут доступ к сессии. Ещё зачёты… Но я скучаю!».

Мама фыркала и отпускала шпильки, но потом, глядя, как Юлька бродит по дому унылой тенью, лишь ворчала: «Наплюй на этого шалопая. Гордость надо иметь. Посмотри, какая ты красотуля. Таких Лёш у тебя ещё вагон будет».

Юлька, может, и послушалась бы мать, но Лёша же сказал – скучает. Значит, надо приналечь на учёбу, сдать ЕГЭ и тоже поступить в институт. К сожалению, политех ей, гуманитарию до мозга костей, не светил даже призрачно, хоть как там налегай. Физика, математика для неё – непролазные дебри. Ну и ладно, думала, поступить можно куда угодно, лишь бы в город вырваться. Жить ведь они вместе будут – это главное.

Оказалось, не главное. Поступила, живут. Но всё плохо. И день ото дня только хуже. От прежнего Лёши осталась только внешность. Да и внешность уже не та. Теперь у него пирсинг на брови, вместо привычного милого «ёжика» – модный «андеркат», татуировка инь-янь на плече.

 Про «пожениться» Лёша даже не заикался больше. Зато ругались как черти. Теперь вот ещё загулы начались.

Юлька бесилась, страдала, пропускала занятия, врала матери. А та, как чувствовала, звонила каждый день, точно по расписанию. Сначала допрашивала, потом нагнетала.

– До сих пор не пойму, как он, бестолочь такая, умудрился поступить, ещё и продержаться почти два курса… – ворчала. – Видела тут на днях его мать, он ей даже не звонит, паршивец.

«Он даже мне не звонит», – подумалось с горечью.

Естественно, такое говорить нельзя, иначе понеслось бы: «А чем ты думала, дура? Явно не головой. Мать надо было слушать, если своих мозгов нет…». И это она ещё не знает, что Юлька с горем пополам сдала зимнюю сессию и вполне может завалить летнюю.

После разговора с мамой на душе стало совсем тошно.

Лёша пришёл под утро. С порога заявил, обдавая сивушными парами:

– Даже не начинай! Меня уже достали твои упрёки, и ты сама мне вот где, – Лёша полоснул ребром ладони по горлу.

Юлька изумлённо таращилась – так он ещё никогда не распускался. Видать, и впрямь пьяному море по колено. От неожиданности все хлёсткие фразы из головы повылетали. А Лёша, заметив, как она обескуражена, расходился ещё больше:

– Какого хрена ты моим друзьям названивала? Сама позорилась и меня позорила перед всеми. Пацаны ржали надо мной. Выставила себя дурой истеричной, а меня подкаблучником.

– Я бы не названивала, если бы ты хоть раз ответил!

– Не отвечал – значит, не мог.

– Или не хотел?

– Или не хотел.

– Сволочь!

– Дура!

Юлька не выдержала и влепила пощёчину. Пьяный Лёша не успел среагировать, как обычно, не успел перехватить руку, и несколько секунд смотрел на неё ошалело, держась за щеку. Потом взревел:

– Совсем рехнулась, психопатка! Дикарка чокнутая! Посмотри на себя – тебе в психушке самое место. – Потом добавил спокойно: – А знаешь что, это даже хорошо. Потому что всё! С меня хватит! Я больше не могу быть с тобой. Не могу всё это терпеть. С тобой вообще невозможно…

Его слова нещадно жалили, разъедая душу, и без того изболевшуюся.

– А когда-то тебе было невозможно без меня, сам так говорил, – тихо произнесла Юлька.

Запал его сразу потух. Лёша отвёл взгляд. Вздохнув, прошёл на кухню, поставил чайник, сам встал у окна, опершись ладонями в подоконник. Чайник вскипел, отключился, а он так и стоял.

– У тебя кто-то есть? – не выдержала долгого молчания Юлька.

Лёша ответил не сразу. То ли слова подбирал, то ли неловкость пытался перебороть.

– Я не хотел, чтобы так получилось. Прости.

– Кто она? – Юлька до боли закусила нижнюю губу.

– Да какая разница? Ты всё равно её не знаешь.

– И давно вы? Ведь давно, да? Ты у неё эти дни пропадал, а не… где ты там говорил… у друзей?

Лёша повернулся, взглянул виновато.

– Я правда не хотел делать тебе больно. Я ведь правда раньше любил тебя. И не знаю, почему… и куда всё это делось. Я честно пытался, но… Слушай, Юль, давай останемся друзьями. Тебе необязательно съезжать прямо сейчас. Сдадим сессию, а там уж…

Каждое его слово – как бритвой по сердцу. Юльке казалось, что внутри и места живого уже не осталось – сплошная кровоточащая рана. Хотелось орать, бить посуду, его приложить как следует и, в то же время, умолять, чтобы передумал, не бросал её. Однако в кои-то веки ей удалось обуздать порывы и на удивление спокойно, даже с подобием усмешки, ответить:

– Ты совсем дурак, Степнов? Какие друзья? Или это ты так с совестью своей пытаешься договориться?

– Ну что ты опять начинаешь? – начал раздражаться Лёша. – Я просто хочу по-хорошему расстаться. Как нормальные люди. А ты вечно всё усложняешь.

– По-хорошему – это как? Как вообще вот эта ситуация может быть хорошей? Ты мне говоришь, что я тебе больше нафиг не нужна, а я улыбаюсь и отвечаю: «Ладно, дорогой. Отчаливаю». Так тебе хочется?

– Юля… Я просто не хочу скандалов, это ведь ничего не даст. Ни мне, ни тебе.

– Понимаю. Ты хочешь, чтобы тебе было хорошо, удобно, комфортно. И плевать, каково мне. Так вот нет, Степнов, нельзя расстаться по-хорошему, когда для одного – это трагедия!

– Скажешь тоже, Юль… Ну, какая трагедия? Трагедия – это когда кто-то умер. А вот это всё… ну, неприятно, тяжело. И мне тяжело. Но такое случается. Со всеми. Люди постоянно сходятся и расходятся.

– Да плевать на других людей! – кричала Юлька. – Что мне другие люди? Мне – плохо! Для меня это трагедия. И я умерла внутри. А вот это: «Давай останемся друзьями» – самое гнусное и трусливое, что только можно сказать, когда бросаешь человека, которого ты клялся любить всегда. Которому обещал жениться…

– Хорошо, – разозлился Лёша. – Что ты предлагаешь? Чтобы я выполнил своё обещание? Женился на тебе?

Она посмотрела на него с горечью.

– Я предлагаю не юлить. Если уж ты поступаешь по-скотски, то имей смелость это признать.

– Но я ведь не нарочно. Я не хотел этого. Знаешь же – сердцу не прикажешь. Юль, ну прости. Ты классная…

– Правда? А полчаса назад ты сказал, что я дикарка и место мне в психушке.

– О-о-о, снова-здорово. Ну как тебе ещё…

Юля не дослушала, развернулась, устремилась в комнату. Внутри колотилась болезненная истерика. Стиснув до скрежета зубы, она швырнула на диван большую спортивную сумку. Следом полетели из шифоньера кофты, джинсы, юбки, бельё. Главное, сейчас что-то делать, чем угодно занять руки, мысли, не дать истерике вырваться наружу, потому что тогда, чувствовала Юлька, она окончательно сломается. Будет реветь, просить, унижаться. А это нельзя. Никак нельзя. Иначе потом сама себе станешь противна.

Юлька беспорядочно засовывала одежду в сумку. Набив до упора, вжикнула молнией. Достала рюкзак, туда – книги, тетради, плойку, зарядку, косметичку. Оставались ещё зимние вещи и всякое по мелочи, но это она заберёт потом.

– Ну и к чему это? – появился в дверях Лёша. – Что за показательное выступление?

– Догадайся с одного раза, – процедила Юлька, метнув в него злой взгляд. Всё-таки злость – это хорошо. Злость не даёт скиснуть, держит в тонусе, подстёгивает, что сейчас ей как раз и нужно.

– Ну это же глупо. Куда ты пойдёшь? В такую рань. Даже транспорт ещё не ходит.

– А не всё ли тебе равно?

– Нет, не всё равно, что бы ты там обо мне ни думала. Я не могу тебя так просто отпустить.

– В самом деле? А что сделаешь? Свяжешь? Наручниками пристегнёшь к батарее? Или будешь слёзно умолять? Ну давай, Степнов, я послушаю.

Юлька, подхватив рюкзак и сумку, оттолкнула его и прошла в коридор. Лёша поплёлся следом.

– Юль, ну что ты как маленькая? Ну подумай сама, куда ты сейчас пойдёшь?

– Не куда, Степнов, а откуда. Это главное.

– Да погоди ты, давай всё обсудим? Я помогу тебе найти комнату. Помогу вещи перевезти.

Юлька надела кроссовки, накинула джинсовую куртку, забросила на плечи рюкзак. Отомкнула замок, вышла в подъезд, волоча за собой громоздкую сумку. Лёша ещё бубнил вслед, что зря она горячится, но Юлька отметила – задерживать-то не стал. Мог бы, запросто, по сравнению с ним она – пигалица, тонкий стебелёк. Но он даже не подумал, а скорее всего, ещё и рад, что так быстро избавился от надоевшей подруги. А все эти слова «подожди-не уходи» – просто для самоуспокоения.

Как же обидно, как больно. И как унизительно!

У Юльки вырвался судорожный всхлип. Горло тотчас свело спазмом, веки противно зажгло. Ой нет, только не это. Во всяком случае, не сейчас. Потом поплачет, наедине с собой, а пока надо где-нибудь остановиться.

Она сделала глубокий вдох, задержала, выдохнула. Сморгнула раз-другой. Вроде слегка отпустило. Точнее, затаилось, готовое в любой момент, при малейшей слабости, рвануть наружу.

До остановки Юлька плелась четверть часа по ещё пустынным улицам, подёрнутым нежно-розовой дымкой майского утра. Неудобная сумка отбила все ноги, ручка впилась в пальцы, оставляя глубокие, багровые борозды. Но это всё мелочи, главное – куда податься, вот вопрос.

Вариантов, собственно, раз-два и обчёлся. Либо к тётке – в Радищево, либо к девчонкам-бывшим одноклассницам – в Первомайский, где они снимали однокомнатную квартиру на троих.

Тётку решила оставить на крайний, совсем уж безысходный случай – та ведь сразу донесёт матери. Ну а с девчонками можно было договориться, попросить, в конце концов, по-человечески, чтобы те не распускали сплетни.

***

Юлька покорно ожидала маршрутку, наблюдая, как начинал пробуждаться город. Показались дворники в оранжевых робах, зашоркали по тротуарам мётлами, продребезжал первый трамвай.

Она всегда любила май. Вся эта радостная возня: многоголосый птичий щебет, свежая листва на ветру, одуряющий запах черёмухи – вызывали в ней детский восторг. Но не сейчас. Сейчас – наоборот. Окружающее так резко контрастировало с собственными внутренними ощущениями, что казалось какой-то жестокой насмешкой.

Наконец пришла нужная маршрутка. К счастью – полупустая. Иначе она бы чёрта с два втиснулась в узкое нутро со своей поклажей.

«Сегодня же суббота», – вспомнила Юлька.

Не так давно она и выходные любила...

Как примут её девчонки, где она приткнётся в их однушке, как вообще жить дальше, у Юльки и мысли не возникало. Она не умела думать на перспективу и не умела думать о нескольких вещах сразу. Сейчас её занимал только Лёша, его жестокие слова, его предательство.

Девчонки Юльку встретили душевно. Искренне сочувствовали, только потребовали подробностей и откровений. Такая вот своеобразная плата за гостеприимство. Собственно, ей и самой не терпелось излить душу.

– Ну надо же, козёл какой! – вознегодовала Надя. – Никогда бы не подумала, что Степнов такой сволочью окажется. А такая любовь была!

От этих слов у Юльки тотчас задрожали губы.

– А я вот, девочки, всегда в нём сомневалась, – возразила Светка. – Нет, я не скажу, что он бабник, но он какой-то ведомый. Поманили – пошёл, как телок. Даже вот, Юль, с тобой. Ты ведь сама говорила, помнишь, что первая его на медляк пригласила…

Тут уж Юлька не сдержалась. На глазах выступили слёзы. Сердобольная Надя приобняла её за плечи.

– Ну, ну, не плачь, что ты… Ты у нас вон какая красавица. У тебя ещё куча таких Лёш будет.

– Ты прям как моя мама говоришь, – всхлипнула Юлька.

– А Ольга Алексеевна знает? – удивились девочки.

– Нет! – вскинулась она. – И вы никому ничего не говорите. А то слухи в нашей дыре быстро расползутся. Мать узнает – сразу примчится. Мне весь мозг исклюёт, а Степнову вообще голову оторвёт.

– Кое-что другое бы ему оторвать! – буркнула Неля.

С Нелей Грековой они в школе не очень-то ладили. Соперничали буквально во всём, источая взаимную неприязнь. До потасовок не доходило, но язвили в адрес друг друга с азартом. Потому Юлька за минувший год наведывалась к подругам только раз, когда Неля уезжала. А вот теперь пришла побитой собакой. Но та хоть и не рассыпалась в утешениях, но и плясать на костях не стала.Глава 4

Май прошёл как в дурмане. Юльке казалось, что её вдруг вышвырнуло на обочину. Всё кругом движется, дышит жизнью, пролетает мимо, а она будто застыла в своём несчастье, лишняя, одинокая, никому не нужная.

Нет, она жила, что-то там делала, ела, спала, ездила в институт, врала матери, но всё это, скорее, по инерции.

Девчонки потеснились – приютили её у себя на время, пока не подыщет варианты. Раздобыли где-то раскладушку.

С Лёшей Юлька виделась только раз – встреча получилась яркой, но безобразной.

Она приехала с девчонками за оставшимися вещами и застала его с «той», грудастой, пергидрольной блондинкой. Высказалась, конечно, и далеко не литературно.

В ответ наслушалась от Лёши всякого, разбила его телефон, какую-то кружку с дурацким смайлом – не было такой раньше, «эта» наверняка приволокла. Лёша сперва конфузился, но за разбитый телефон тоже взвился, попытался вытолкнуть Юльку на лестницу. Подключились девчонки, которые поначалу смущённо топтались в прихожей. Визжали, царапались.

В конце концов, утихомирили их соседи, пригрозившие вызвать наряд.

– Нихрена себе у вашей лавстори финальный аккорд, – потирая ушибленное запястье, качала головой Неля, когда с вещами брели вчетвером обратно на остановку. – Насмотришься вот так – и, честно, не захочешь никаких отношений.

– Ну не все же такие козлы, как Степнов, – резонно заметила Светка.

– Может, и не все, но на лбу-то ни у кого не написано, козёл он или нет.

– Юльчик, – Надя тронула Юльку за плечо, – не расстраивайся ты так. Тебе надо переключиться на кого-нибудь другого.

***

Переключаться ни на кого не хотелось. Хотелось, чтоб было, как раньше. С Лёшей. На остальных даже глаз не задерживался.

 И вообще, всё стало казаться неинтересным и бессмысленным. Ничто не волновало. Всё, вообще всё – до лампочки.

Вон девчонки чуть ли в припадке не бились от страха – так боялись завалить сессию в своём педе. Притом усердно зубрили часами напролёт, клепали шпоры, гоняли друг друга по билетам. Юльку же вся эта суета не трогала абсолютно.

И тем не менее сессию худо-бедно она сдала – сама, правда, не поняла, каким таким чудом. Впрочем, сдала – это неоправданно громкое заявление. По двум из трёх экзаменов просто получила тройку на отвяжись. С третьим – самым сложным – фантастически повезло: препод, что обещал всем прогульщикам устроить на своём экзамене праздник общей беды, внезапно подцепил жестокий вирус, и его заменили на другого, незнакомого, беспечного и ленивого. Тот не стал утруждать ни себя, ни свалившихся на его голову чужих первокурсников, и щедро отвесил всем «хорошо» и «отлично».Глава 5

Вечером пили дешёвое коробочное вино. Девчонки наперебой делились впечатлениями и сплетнями, в лицах пересказывали какие-то моменты, хохотали. Только Юлька молча цедила приторно-терпкое пойло, не выпуская из рук телефон.

– Заберите кто-нибудь у Аксёновой сотовый, – предложила Неля. – А то сейчас начнёт строчить Степнову смс-ки.

– Вот ещё! – вскинулась Юлька. – Нафиг он мне сдался – писать ему!

– Все пьяные так делают.

– По себе судишь?

– А пойдёмте в клуб, – предложила Светка.

– Вы идите, а я – пас, – отказалась Юлька. После вина её слегка развезло.

– Нет уж, – подключилась Надя, – ты идёшь с нами. Даже не спорь! Во-первых, сессию сдали – грех не отметить такой повод. А во-вторых, тебе надо с кем-нибудь познакомиться, а то так и будешь страдать.

– Не хочу я ни с кем знакомиться.

– Лучше, конечно, убиваться по этому придурку-Степнову, пока он там развлекается вовсю со своей новой, да? – хмыкнула Неля. – Что-то ты совсем, Аксёнова, размякла. Не узнаю тебя. В какую-то унылую лохушку превратилась. Неужто один раз получила от ворот поворот и сразу комплексами обросла? Или боишься, что больше никто на тебя не взглянет?

– Что ты несёшь? – разозлилась Юлька. – Подцепить кого-то вообще не проблема, только мне это неинтересно. А ты бесишься, потому что Лёшка тебе тоже нравился, а выбрал он меня.

– Ну в итоге не тебя он выбрал, допустим.

– Девочки, девочки, брейк! Не ссорьтесь, – встрепенулась Надя.

– Да никто не ссорится, очень надо, – фыркнула Неля. – Просто удивляюсь, куда у людей гордость девается. И не только гордость. Месяц с лишним уже по Степнову ноет.

– Да хоть год, тебе-то что? – огрызнулась Юлька.

– Да хоть сто лет ной – мне пофиг. Просто раньше ты на человека была похожа, а сейчас в какую-то размазню превратилась.

– То есть пойти в клуб и кого-нибудь подцепить – это, значит, снова стать человеком?

– Для начала неплохо и это. Я не говорю прыгать в койку с первым встречным. Я имею в виду просто познакомиться, пообщаться. Всё лучше, чем сутками оплакивать козла, который на тебя чихать хотел.

– Если бы я захотела – давно бы нашла себе кого-нибудь. Не проблема.

– Угу. Знаю я таких, которые если что-то не могут, прикрываются тем, что просто не хотят.

– Тут ты не по адресу, – заводилась Юлька. – Напомнить, как в последний раз мы с тобой спорили в девятом классе, и кто из нас кого сделал, а? Кто познакомился, а кто остался с носом?

– До пенсии теперь тот случай вспоминай, потому что больше явно вспомнить будет нечего, – усмехнулась стерва-Неля, нанося консилер.

Юлька понимала, что Неля примитивно развела на слабо – это вообще в её духе, но при этом сумела-таки действительно разжечь азарт. И слова её очень задели. Теперь хотелось щёлкнуть по носу эту самонадеянную стерву, чтобы не болтала всякую ерунду.

– Ладно, Грекова, – зло улыбнулась Юлька, – давай забьёмся, кто из нас первый познакомится с кем-нибудь.

– Оу, Царевна Несмеяна утёрла слёзки, опустила забрало и оседлала боевого коня? Ну-ну. Только для чистоты эксперимента объект выбираем все вместе.

– Да не вопрос.

– И ещё: спорим не на знакомство, а на поцелуй. Можно быстренько, по-пионерски, но в губы. А то мало ли, может, ты там время подошла спросить…

Юлька поморщилась:

– А что сразу не на секс?

– Ну если хочешь, давай на секс, – хмыкнула Неля.

– Нет уж, остановимся на поцелуе.

– Замётано.

Недавно открытый клуб «Пятый элемент» отличался от многих подобных заведений простором. Огромный холл, высокие потолки, широкие лестницы и переходы.

Вместительный танцпол находился на некотором возвышении и примыкал к сцене, где заводили толпу ди-джей с разноцветными дредами и четверо мускулистых, загорелых мачо, облачённых в чёрные шёлковые шаровары. Голые накачанные торсы гоу-гоу дансеров лоснились в свете прожекторов. На высоких тумбах по краям сцены эротично извивались полураздетые девушки. Толпа бесновалась.

Чуть поодаль располагались бар, столики, диванчики, ещё дальше – чилаут-зона.

– Хорошо, что дома подзаправились, – заметила Светка. – Тут цены на алкоголь видели? Самое дешевое пиво две сотки.

– Да уж, – кивнула Надя.

Столик они заняли у стены, за широкой колонной. Место удачное: сами в тени, а зал – как на ладони.

– Всё равно надо что-то взять, – озабоченно сказала Неля. – Не будем же за пустым столом сидеть.

Посчитали, скинулись, взяли пиво и бесплатные сухарики.

– Сильно не пяльтесь, но вон за тем столиком классные мужики сидят, – заговорщически сообщила Светка. – Без баб, я за ними почти с самого начала наблюдаю.

Надька и Неля скосили глаза.

– Ну да, ничего такие, – оценила Неля. – Особенно вон тот чёрненький. И вроде приличные на вид, не отморозки какие-нибудь.

– Ой и правда, симпатичные. А брюнетик – вообще отпад, – подтвердила Надька.

Юлька сидела к симпатичным спиной и разворачиваться, чтобы посмотреть, было неловко.

– Решено, – улыбнулась Светка. – Вон тот брюнетик и будет нашим, то есть вашим, объектом.

– Я не против, люблю красавчиков, – охотно приняла вызов Неля.

– Ну и отлично, – у Светки аж глаза от азарта загорелись. – Кто из вас, девочки, первая…

– Подождите! – остановила её Юлька. – Может, мне он не понравится. Я не собираюсь абы с кем знакомиться, а уж тем более абы кого целовать. Я посмотреть должна.

– Ну оглянись да посмотри. Он прямо за тобой сидит.

– Это будет слишком явно. Короче, я сейчас встану, как будто в туалет, и посмотрю. Потом вернусь – скажу.

– Ну, давай, иди, гений конспирации.

Юлька в два глотка допила своё пиво, поднялась и как будто невзначай бросила взгляд назад.

О ком говорили девчонки – поняла сразу. За соседним столом сидели четверо мужчин, и все они, в общем-то, были вполне. Но именно этот брюнет невольно приковывал к себе внимание.

Он и в самом деле красивый, но выделялся вообще-то не этим, а своей разительной непохожестью на окружающих. Даже удивительно, насколько он не вписывался в эту атмосферу, словно очутился здесь по нелепой случайности. Классическая стрижка, правильные черты, осанка аристократа, прямая и в то же время непринуждённая. В неспешных движениях рук сквозила врождённая грация. Такому не в ночном клубе среди разнузданной и полупьяной молодёжи тусить, а вальяжно потягивать какой-нибудь «Контадор» на террасе виллы, созерцая закат. Даже со своими спутниками брюнет практически не общался, лишь изредка кивал или пожимал плечами.

Со скучающим и надменным видом он скользил взглядом по залу, пока не наткнулся на Юльку. На секунду задержался, пронзил ледяной синевой. Она тотчас отвела глаза, неожиданно смутившись. Не по себе стало от пристального холодного взгляда и от того, что так беззастенчиво на него пялилась, словно дурочка деревенская.

Прихватив рюкзачок, она деловито устремилась к выходу. Погуляла минут десять по холлу, вернулась. Пока шла на место, отчего-то напрягалась и показательно не смотрела в сторону брюнета. И что ещё более странно разволновалась вдруг при этом. Поэтому, наверное, сразу согласилась на предложение Светки взять ещё пиво, хотя денег оставалось всего-ничего.

– Ну что? – наклонилась к ней Неля. – Заценила красавчика?

– Ну так, – дёрнула плечом Юлька.

– Ага, ну так, – ухмыльнулась Грекова. – Не чета уж твоему Степнову. Скажи честно, сдрейфила?

– Вот ещё!

– Тогда вперёд?

– Давай, – кивнула Юлька, даже примерно не представляя, как хотя бы подступиться к этому айсбергу.

– А на что спорите-то? – вспомнила Светка.

– На имидж, – не сводя с Юльки насмешливого взгляда, ответила Неля. Затем встала и направилась прямиком к брюнету.

– Угу, на понты, – буркнула Юлька себе под нос.

Внешне Неля, может, и проигрывала бы Юльке. Нос вот у неё длинноват, губы тонкие. Но Неля умела себя подать так, что никто никаких недостатков не замечал. И вообще, она женственная, с широкими округлыми бёдрами, пышной грудью. Юлька же до сих пор на каблуках ходить не научилась.

Юлька пересела на место Нели – хотелось наблюдать, как та будет действовать. Жаль, слов не слышно. Но и по жестам она поняла, что Неля пригласила брюнета потанцевать. Ди-джей как раз объявил белый танец, чем Грекова тотчас воспользовалась. А учитывая, что медленные композиции в клубах обычно звучат две-три от силы за весь вечер, Юльке такой удобный случай вряд ли выпадет.

Ну, ничего, вздохнула она, глядя, как брюнет, тоскливо взглянул на своих друзей и, пусть даже с явной неохотой, но приглашение принял. Решила, не будет удобного случая – воспользуется неудобным.

За танцующей парой внимательно наблюдали все втроём. Неля прижималась к красавчику грудью, шептала что-то на ухо и, чёрт побери, добилась того, что он ей начал отвечать. Надменное лицо на миг озарила лёгкая улыбка.

Юлька злилась на Грекову – изведёт ведь потом насмешками, стерва. Да и сам по себе проигрыш – удар по самолюбию.

Незаметно она опустошила и второй бокал.

Тем временем мелодичные аккорды довольно резко смолкли, перекрытые ритмичными басами и ударниками.

Неля с брюнетом возвращались назад. Брюнет, хоть и подал галантно руку Грековой, однако шёл с таким видом, будто ему, титулованной особе, приходится вот общаться с челядью, но он стойко терпит, хотя его и тянет зажать нос. Зато Неля так и светилась. И на Юльку, ещё издалека, смотрела со снисходительно-ликующим видом. Хотя поцелуя-то не было. Они следили. Так что рано она ликует.

Когда парочка почти поравнялась с их столиком, Юлька, метнув в довольную Грекову злой взгляд, поднялась и встала прямо у красавчика на пути.

Он приостановился, выпустил руку Нели, посмотрел на Юльку недоумённо. А та решительно шагнула к нему, обняла и, приподнявшись на носочки, поцеловала в губы. Мелочиться не стала – поцелуйчики по-пионерски для слабаков. А она уж поцеловала – так поцеловала. Долго, жарко, со всей своей невыплаканной болью и нерастраченной страстью. Всё равно, сказала себе, видит его в первый и последний раз, так что плевать.

Он так и замер на месте, ошеломлённый. Не оттолкнул, но и не отвечал на поцелуй. Только под конец шумно, порывисто выдохнул. И несколько секунд стоял-не двигался после того, как Юлька отстранилась и молча села на место, даже не глядя на него – потому что на поцелуй ушло всё её мужество и весь запал. Затем брюнет вернулся к своей компании.

Неля тоже впала в шок. От снисхождения и победоносного взгляда – ни следа. Пожалуй, только это и радовало. А вообще, хотелось смотаться из клуба как можно скорее. Спор-спором, но чувствовала себя Юлька сейчас по-идиотски. Со стороны вся эта эскапада, наверняка, выглядела нелепо донельзя: какая-то ненормальная набросилась на незнакомого парня с поцелуями, как дура озабоченная. Стыд-позор…

– Это не было знакомство! – возмутилась наконец Неля.

– Так мы и спорили не на знакомство, а на поцелуй, – напомнила Юлька.

– Вообще-то, да, – подтвердили девчонки.

– Ну поздравляю, значит, – Неля скроила деланную улыбку.

Да, это определённо радовало, но не настолько, чтобы перекрыть смущение. Юлька буквально спиной ощущала присутствие брюнета, и это нервировало. Выдохнула лишь тогда, когда он покинул клуб.

Они же вместе с девчонками гуляли до утра. А на следующий день Юлька с удивлением отметила, что её отпустило. Нет, если намеренно думать о Лёше, это ещё расстраивало, но тоски, острой, несмолкаемой, уже не было. В груди больше не давило мучительно. И навязчивые мысли о нём больше её не одолевали.

Маме всё же пришлось признаться. Точнее, мама всё узнала сама, и Юльке ничего не оставалось, как подтвердить.

Вообще, Юлька не хотела ехать на лето к родителям, хотела остаться в городе, подыскать себе кое-какую подработку и жильё. После случая в клубе отношения с Нелей Грековой снова обострились, и их совместное существование грозило вылиться во что-то посерьёзнее обычных словесных пикировок.

Мать тоже не церемонилась. Ладно, крыла Лёшу на чём свет стоит. Но и Юльку она называла «порченным товаром», на который нормальный мужчина теперь не позарится.

– Весь посёлок знает, что он тебя вышвырнул вон, – ругалась мать. – Попользовал и бросил, как ненужную вещь.

– Мама, – злилась Юлька, – твои взгляды уже сто лет как устарели. Никто на это теперь даже не смотрит.

– Не смотрит, говоришь? То-то на рынке косточки тебе мусолят.

– Да пофиг. Нечем им заняться, вот и чешут языками.

– На всё ей пофиг, – восклицала мать. – На честь пофиг, на гордость, на достоинство. Позорище!

Юлька узнала, что мама и к Лёшиной матери ходила, грозилась, что за «позор» всех их прижучит. Вот уж где стыд!

Юрка, брат, тоже собирался взгреть Лёшу, как только тот приедет. Но Лёша не приехал.

***

Еле вытерпела до середины августа. Совсем невмоготу стало дома.

– К нему рвёшься? Смотри, узнаю, что ты его простила – вообще уважать перестану, – напутствовала мама, провожая Юльку на поезд.

– Ничего я к нему не рвусь, – возмущалась она. – Плевать я давно на Степнова хотела.

– Ну-ну. Хорошо, если так. И вообще, ты там с этими шашнями прекращай. Ясно? Чтоб мне больше никаких романов, пока институт не закончишь. Узнаю, что гуляешь – переведу на заочный. Будешь дома учиться и работать пойдёшь.

 Сама сокрушалась при этом, что поехать с дочерью не может – дача ведь, огород, соленья-варенья.

И слава богу, думала Юлька. Мать свою она любила и понимала, что та, несмотря на грубость, тоже любит её. И ругается так, потому что тревожится, а по-другому своё беспокойство выражать не умеет. Но всё равно находиться с ней рядом подчас было просто невыносимо.

***

Последние две недели августа пролетели как один день. Зря мама переживала, что Юлька будет от безделья маяться. Безделье порой бывает очень даже в радость. Она вот гуляла дни напролёт. С Лёшей ведь и города толком не видела. А ещё отважилась наконец остричь волосы – только за одно это мать бы её распяла. Впрочем, это ещё предстоит. Притом Юлька не просто избавилась от длинных кос, а сделала себе совершенно неформальную стрижку shag, и теперь чёрные вихры торчали во все стороны, но ей нравилось.

Насчёт Лёши мать, кстати, тоже напрасно беспокоилась. Юлька о нём вспоминала нечасто и уж точно не рвалась встречаться.

И вообще, хорошо, что она приехала пораньше. Сумела получить место в новом, секционном общежитии, а это удача. Оно ведь почти малосемейка: две комнаты на секцию, отдельный душ, отдельная кухня, ещё и балкон, а оплата за всё это счастье – сущие гроши. Туда желающих обычно – очередь, и половина остаётся с носом. А тут так подфартило.

Единственный минус – комендант. Роза Викторовна. Злобная, крикливая тётка, которая с одинаковым энтузиазмом шпыняла и студентов, и аспирантов, и вахтёров, и гостей. И все терпели. Правда, у Юльки эта Роза Викторовна особого трепета не вызвала после маминой-то школы.

Принимая у неё направление, Роза ощупала её цепким взглядом, затем деловито перечислила:

– Попойки в комнате не устраивать. Пьяной в общежитии не появляться. Музыку громко не слушать. Парней на ночь не оставлять. За госимущество отвечаешь лично. За любое нарушение – сразу выселяю без разговоров. Общежитие закрывается в двенадцать, придёшь позже хоть на минуту – останешься ночевать на улице. Ясно?

– Ясно, – буркнула Юлька, мысленно приказывая себе просто смолчать. Не огрызаться, не спорить, не возмущаться – смолчать, прикусив язык.

Не то чтобы она собиралась пьянствовать или портить госимущество, но эти рамки, запреты, ограничения всегда внушали желание поступить вопреки. Не назло кому-то, не ради эпатажа, а чтобы не чувствовать, что на твою личную свободу посягнули. Но с этими порывами она научилась справляться, а вот тон этой Розы, безапелляционный и пренебрежительный, так и провоцировал ответить в подобном духе, даже нагрубить, чтобы лицо её вытянулось… ну а там хоть потоп. Но эти несколько секунд удовольствия, с сожалением понимала Юлька, наверняка аукнулись бы ей немедленным выселением. Так что она молча взяла ключ и потащилась с сумками на второй этаж искать комнату №25.

Первые дни Юлька наслаждалась одиночеством. Соседка приехала буквально в последний день лета. Ввалилась в начале восьмого с многочисленными сумками. Ни тебе здрасьте, ни познакомиться. Топала, шелестела пакетами, хлопала дверцами шкафа, мешала спать. На Юльку, когда та недовольная и заспанная встала с кровати, посмотрела, как на вторженца, затем соизволила:

– Инна.

Юлька тоже представилась.

– Ты на каком курсе?

– На втором.

– А я на третьем, – сообщила важно, будто год разницы наделял её особой значимостью.

***

На правах старожила Инна пыталась навязать устоявшиеся правила: убираться по очереди, готовить по очереди, продукты в складчину.

– Ну уж нет, – не согласилась Юлька, смерив взглядом дородную соседку. – Я ем мало, готовить вообще не люблю. Так что каждый сам себя кормит.

Они спорили, раздражались, повышали голос. Инна на нервах то и дело снимала очки и протирала стёкла. Юлька говорила резкости, затем, чувствуя, что ещё немного и её совсем понесёт, села с ногами на кровать, упершись затылком в стену, воткнула наушники и, врубив на полную первый попавшийся трек, закрыла глаза. Не видеть, не слышать, успокоиться.

Остаток дня и следующее утро они демонстративно друг с другом не разговаривали. И в институт шли одной дорогой, но по отдельности.

***

Первой парой была вводная лекция для всего потока. Второй по расписанию – зарубежная литература. Девчонки-одногруппницы толпились у закрытых дверей аудитории, верещали, хихикали, показывали друг к другу что-то в телефонах.

Юлька встала от них поодаль. В группе за целый год она ни с кем не сдружилась. Ну хоть врагов не нажила со своим дурным характером – и то спасибо.

Особняком от остальных держалась ещё одна, Рубцова. Вот её Юлька всерьёз недолюбливала. Никогда не нравились ей такие: правильные девочки-припевочки, заучки, тоскливые настолько, что зубы сводит. А эта ещё и себе на уме. Одногруппницы к ней время от времени подкатывали, пытались зазвать туда-сюда, дуры. Но та чётко давала понять, кто она и кто они, и держала всех на расстоянии. Ну понятно, папа же там огого. Такие вот моменты Юльке тоже не нравились. Поэтому с Рубцовой она даже не здоровалась.

Сейчас вот тоже стали к ней липнуть:

– Мы тебя видели с Яковлевым!

– Вы что, теперь вместе?

– Когда успели? Расскажи!

Юльке стало противно. Ну кому может быть интересно, с кем эта заучка встречается или не встречается? В данный момент её вот больше волновало, где носит препода? Звонок с минуты на минуту. Какого чёрта он держит их под дверью? Или это она? В расписании сказано: к.ф.н. А.Д. Анварес. По фамилии не понять – он, она. В принципе, плевать.

А вот ждать, подпирать стенку, слушать глупый трёп надоело. Раздражение зашкаливало. Юлька резко оторвалась от стены и направилась к лестнице. Решила спуститься в столовую, выпить кофе. Ни от кого не убудет, если она задержится на несколько минут.

Но одним кофе она не ограничилась – напал вдруг голод. Взяла сосиску в тесте и овощной салат. Ела торопливо, но всё равно опоздала на четверть часа. Перед дверью приостановилась на миг, приняла независимое выражение и смело шагнула в аудиторию.

– Здравствуй… те.

Юлька замерла на пороге, ошарашено глядя на преподавателя. Вот уж чего она совсем никак не ожидала – так это увидеть на его месте того надменного брюнета-красавчика из клуба. И он, совершенно очевидно, тоже опешил…

Месяц назад

– Не вижу логики, – в дверях ванной возникла Лариса. – Ты не хочешь идти на этот мальчишник и всё же идёшь.

– Я часто делаю то, что делать не хочется, – не глядя на неё, сухо ответил Анварес. Плеснул в ладонь лосьон после бритья, нанёс на лицо.

Аккуратно отодвинув её, он прошёл в спальню, раздвинул дверцы шкафа-купе, снял с плечиков рубашку, белую в узкую серую полоску.

– Ну нам всем так иногда приходится поступать, – проследовала за ним Лариса. – Но я понимаю, когда дело касается долга, работы, каких-то обязанностей, от которых не отвертеться. А это всего лишь пьянка. Какая-то бессмысленная традиция.

Он никак не реагировал, сосредоточенно застёгивая пуговицы перед зеркалом.

– И ладно, если б ты сам хотел, – не дождавшись ответа, продолжила Лариса. – А то ведь…

Полностью одевшись, Анварес наконец повернулся к ней, бесстрастно посмотрел в глаза.

– Традиции, моя дорогая, это не просто часть культуры нашего общества, это связь поколений прошлого, настоящего и будущего. Даже те, что на твой взгляд, бессмысленны.

– Традиции, мой дорогой, это невежество мёртвых, которое довлеет над умами живых.

– Если уж обращаешься к авторитетам, то хотя бы не коверкай их. Довлеть – это удовлетворять. В значении «тяготеть» употреблять это слово безграмотно.

– Анварес! Ты несносен! – Лариса пошла пунцовыми пятнами. – Я всего лишь…

– Ты всего лишь не хочешь, чтобы я шёл на мальчишник. Я понял, – равнодушно произнёс он. Затем его губы тронула едва заметная усмешка. – По-твоему, это стриптиз, разврат и оргии, да? И ты всерьёз считаешь, что я стану в подобном участвовать?

– Нет, конечно, нет. Ты, Анварес, для этого слишком благоразумен и… брезглив.

– Так в чём же дело? – он вопросительно приподнял чёрные безупречной формы брови.

– Да ни в чём, – отмахнулась Лариса. – Иди уже.

Вообще, Лариса была права – идти на мальчишник не хотелось. Не любил он такие развлечения. Концерты в органном зале или филармонии, выставки, хорошая книга, какое-нибудь артхаусное кино, на худой конец, ужин в тихом ресторане на двоих – другое дело. А ночной клуб – ну никак не вписывался ни в круг его интересов, ни в зону комфорта.

Но друг звал, просил – как не пойти? Опять же, традиция…

С Валерой Чижовым они вместе учились в университете, затем – разминулись. Анварес поступил в аспирантуру, блестяще сдал кандидатский минимум. Валера пригрелся в департаменте образования, пока простым специалистом, но с перспективами. Двух других приятелей Валеры Анварес видел впервые. Один оказался коллегой Чижова, второй – бывшим одноклассником. Вот этот одноклассник раздражал безмерно буквально с первых минут, хотя Анварес умело скрывал эмоции. Но настроение портилось, оставалось только недоумевать, что общего могло быть у Валеры с этим типом, который не умолкая брюзжал:

– Извини, Чиж, но это не мальчишник, а унылая херня какая-то. Кроме бухла и хавчика ни хрена нет. Где тёлки? Где стриптиз? Здесь же есть приват-румы, давайте туда шлюх подгоним, повеселимся нормально.

– Нет, прости, брат, я слово Оле своей дал, что мы просто посидим без вот этого всего.

– Капец! – возмущался одноклассник. – Не успел жениться, а уже под каблуком. Пацаны, ну вы хоть поддержите…

Анварес и коллега не поддержали. Однако в одном этот тип был прав – вечер получился скучным. Музыка долбила по перепонкам, кругом сновал народ: распущенные девицы, обдолбанные парни. От этого всего воротило. Ещё и потраченного времени безумно жаль.

Когда его пригласила девушка на танец, сначала хотел отказаться. И желания танцевать не было, и вообще он не любил, когда девушки проявляли в таких делах инициативу. Оставлял это право за мужчинами. Притом прекрасно понимал, что это стало почти нормой и он со своими взглядами безнадёжно устарел, но поделать ничего не мог. Такие девушки неизменно вызывали в нём отторжение, если не сказать хуже. Может, сказывалось воспитание – в его семействе этике и манерам всегда уделялось повышенное внимание, хотя лет семь-восемь назад, будучи подростком, он сам ненавидел все эти реверансы. Может, выработался такой рефлекс из-за некоторых студенток, которые ради зачёта шли на низкопробный флирт.

Приглашение он всё же принял. Потому что одноклассник Чижова, заметив его замешательство, сразу же стал цепляться к девушке:

– Давай лучше я тебя потанцую, красотка.

А потом думал – может, зря? Девушка щебетала в ухо, льнула к нему, явно намеренно тёрлась грудью – очевидно, ей хотелось того, что одноклассник Чижова с радостью ей предложил бы, а вот Анварес – увы.

– Я – Неля, – сообщила девушка. – А вас как зовут?

Ну не всё ли равно? Однако воспитание не позволяло сказать то, что на уме, поэтому представился:

– Александр.

– Красивое имя, моё самое любимое из мужских.

Он из вежливости изобразил улыбку.

– … оно означает защитник, герой.

Танец, наконец, закончился, он проводил девушку до столика.

Вдруг перед ним возникла девчонка. Выскочила, как чёрт из табакерки, встала и стоит, ни влево, ни вправо отойти явно не собирается. И смотрит в упор с таким выражением, что ему не по себе стало.

Анварес хотел, было, спросить: «Что-то не так?», как девчонка подалась к нему и неожиданно впилась в губы. Не отпрянул он лишь потому, что опешил, замер в немом шоке. А затем ощутил щекотание ресниц на скуле – видимо, закрыла глаза; прикосновение её пальцев на затылке – от этой малости вдоль позвоночника побежали мурашки и дыхание перехватило. Губы же её, несмотря на порывистость и пылкость, показались очень мягкими и нежными, отчего поцелуй получился не грубым, а настолько чувственным, что внутри сладко ёкнуло. А потом девчонка просто прервала поцелуй и без всяких объяснений плюхнулась на ближайший диванчик.

Анварес несколько секунд стоял столбом, пытаясь осмыслить произошедшее, ну и выровнять дыхание.

Одноклассник Валеры гнусно заулюлюкал, когда Анварес вернулся на место.

– И хрена ли ты здесь забыл? – прицепился. – На тебя тёлки сами вешаются, действуй, капитан! Что? Я б на твоём месте ей прям сразу вдул. Нет, обеим. Тройничок бы такой организовал… О, а может, квартетом замутим?

Вообще, Анварес умел смотреть так, что все как-то сразу понимали, что надо немедленно от него отстать. А этот оказался непробиваемым.

– Да чё ты, Саня, межуешься? Тёлки, гляди, норм, молоденькие и уже готовы.

– Мне это неинтересно, – холодно отозвался Анварес, прикидывая, что ещё десять минут потерпит и отчалит домой.

– Тёлки и неинтересно? – не поверил одноклассник. – Как это возможно? Э-э, а ты случаем не педик?

Анварес поднялся из-за стола, взглянул сверху вниз, будто ледяной водой окатил, даже этого наконец проняло.

– Не, если что, ты извиняй, – забубнил одноклассник.

– Саня, ты куда? – всполошился жених. – Уже уходишь, что ли? Из-за него…?

– Нет, просто уже прошло десять минут.

– Каких десять минут? – не понял тот.

Анварес объяснять не стал, попрощался с Чижовым и его коллегой и направился к выходу. По пути не удержался – бросил украдкой взгляд в сторону той девчонки. Она на него не смотрела. Странная… Что вообще всё это значило?Глава 9

Лариса была довольна оттого, что он вернулся так рано. Вообще-то, они жили порознь. У неё имелась собственная квартирка в Академгородке, но сейчас она затеяла ремонт, запустила к себе бригаду таджиков и поэтому перебралась на время к Анваресу.

Если откровенно, то общество Ларисы стало тяготить его уже на следующий день после её переезда, несмотря на то, что отношения их длились третий год и связывала их не только постель, но и полное взаимопонимание. Они любили одни и те же направления в искусстве, слушали одну и ту же музыку, смотрели одни и те же фильмы. Они даже не ссорились толком ни разу. Иногда, ещё поначалу, Лариса, бывало, обижалась на его, как ей казалось, равнодушие, но ненадолго и не всерьёз. А потом привыкла, что вот он такой, какой есть, и эмоции не слишком часто демонстрирует.

Встречались они практически каждый день – Лариса преподавала страноведение в том же вузе, что и он, – но времени проводили вдвоём не так уж много. Посещали выставки, театры, изредка оставались друг у друга на ночь. Чаще он у неё, потому что с трудом терпел вторжение в личное пространство. Впрочем, на чужой территории он тоже чувствовал себя не в своей тарелке, так что с утра пораньше мчался домой. Таких нечастных встреч ему хватало за глаза.

И вот теперь она с утра до вечера ходит по его дому, берёт его вещи, нарушает привычный покой. Это действовало на нервы. И если раньше он хоть сексом утешался, который сейчас всегда «под рукой», то последнее время и на секс не тянуло.

– Ну? Как всё прошло? Что было? – спросила Лариса, наблюдая, как Анварес переодевается в домашнее. Вот это тоже раздражало – ну никакой приватности.

– Ничего особенного, – скупо ответил он.

– Стриптизёрши были?

– Нет.

– Какой-то у вас целомудренный мальчишник получился, – развеселилась Лариса.

Ночью уже, когда легли спать, она робко обняла его, придвинулась близко. Не встретив недовольства, осмелела. Прижалась тесно, поцеловала в плечо, в скулу, затем в губы. Он ответил на поцелуй вяло, просто чтобы не обижать, гадая при этом, почему так получается – хороший, родной человек раздражает его одним своим присутствием так, что невольно дни считаешь, когда там у неё уже ремонт закончится. Но это ладно. Это старая холостяцкая привычка – с девятнадцати лет живёт один. Гораздо больше его озадачивало, куда делось влечение. Нормально же всё было. А теперь те редкие разы, когда они занимались любовью, напоминали марафонский забег с утомительно длинными прелюдиями, который притом не всегда заканчивался развязкой. Чёрт-те что творилось. А ведь ему всего двадцать шесть. Это, конечно, не семнадцать, но всё же…

Вот и сейчас он прислушивался к себе, к откровенным ласкам Ларисы, оглаживал её, мял. И вдруг ни с того ни с сего в памяти всплыла девчонка из клуба, поцелуй её неожиданный, такой отчаянный и жаркий… И мысли эти бесконтрольно вызвали ощущения, яркие и внезапные, как вспышка.

И в ту же секунду он завёлся до предела. Подмял под себя Ларису, накинулся с пылом, чего и в самом начале их отношений не случалось. Ощущения эти нарастали, становились острее, ярче – хотя куда уж ещё, казалось бы, – и, в конце концов, разорвались оглушительным оргазмом. Лариса тяжело и шумно дышала в плечо, потом протянула:

– Это было о-о-о! Никак в тебе горячая испанская кровь наконец взыграла?

Анварес не ответил. Да и что тут скажешь? Он лежал на спине, прикрыв глаза рукой, и сам недоумевал: что это сейчас было? Ещё можно понять, если бы та девчонка ему понравилась, но ведь нет. Она, конечно, ошарашила, но, вообще, такие наоборот его отталкивали. Вызывали полное неприятие и даже брезгливость. Так что реакция собственного организма его сильно обескуражила.

– Кто первый в душ? – ворковала довольная Лариса.Глава 10

Лариса прожила у него почти до конца лета. И, в общем-то, время прошло неплохо. Анварес более или менее свыкся с её постоянным присутствием.

К тому же август провели, в основном, в разъездах.

Сначала навестили его родителей – Лариса, конечно же, завоевала их симпатию. Точнее, покорила мать. Ну ещё бы – начитанная, интеллигентная, добрая, внешне приятная.

«Совсем такая, какой я была в молодости», – вздыхала с ностальгической улыбкой мама.

Отец же Ларису просто принял. Вот уж в отце пресловутая испанская кровь, разбавленная славянской лишь наполовину, проявлялась буквально во всём: во внешности, взглядах, темпераменте.

Он был чрезвычайно обходителен с подругой сына, сверкал круглыми чёрными глазами, широко улыбался и источал цветистые комплименты, однако наедине изрёк:

– Жена ведь не только интересный собеседник. Её надо любить и желать, а ты смотришь на свою Ларису, заметил, ну… как на солонку.

Анварес безразлично повёл плечом. Жениться в обозримом будущем он всё равно не собирался. И если бы Лариса так уж сильно не упрашивала его – к родителям её даже и не привёз бы. Так что особого значения этому знакомству он не придавал. А категориями «любовь» и «желание» вообще никогда не мыслил.

Любовь совершенно не вписывалась в картину его жизненных представлений. Ну а желание – так это вообще нечто на уровне первобытных инстинктов. Разве человек с интеллектом может идти на поводу желания – считай, похоти? Конечно, нет!

Однако спорить с отцом не стал – какой смысл переливать из пустого в порожнее? Всё равно его не переспоришь.

***

Отдохнув у его родителей, Анварес и Лариса слетали на недельку в Варшаву, где исходили все примечательные места, посетили выставку Альтхамера и театр Вельки, насладились польской кухней. Даже Лариса забросила свою диету, соблазнившись ароматными кабаносами.

И всё же, несмотря на насыщенный приятными впечатлениями август, Анварес вздохнул с облегчением, когда Лариса съехала к себе.

В этом году Анваресу традиционно дали второй курс «журналистов» и «иностранцев». Правда, навязали ещё в придачу спецкурсы у четвёртого.

Но это пережить можно – спецкурсы факультативны и посещают их, в основном, увлечённые студенты, ну или хотя бы не откровенные лентяи и идиоты. А вообще, он любил работать именно со вторым курсом.

Они уже не так бестолковы и пугливы, как первокурсники, но и не успели заматереть, как студенты с четвёртого-пятого. Во всяком случае, непристойные намёки во время сессии от второкурсниц он никогда не получал, а вот от старшекурсниц – сколько угодно. Это его давно не смущало, но каждый раз вызывало чувство глубокого омерзения. 

Первой парой была лекция у «журналистов» – с ними обычно интереснее, чем с «иностранцами», хотя и сложнее. Среди «журналистов» – больше парней, тогда как на факультете иностранных языков – по большей части, девушки. Последние добросовестно учат от и до, но не желают углубляться, никогда не спорят, не выдвигают альтернативных мнений. Если и задают какие-то вопросы, то не в тему – о личной жизни самого Анвареса, например.

Парни же – не все, конечно, но на каждом курсе обязательно находится пытливый ум, а то и не один, – интересуются именно предметом, и им мало того, что он успевает дать на лекции. Они спорят, рассуждают, докапываются до сути. Ну и подловить его пытаются, выцепив где-нибудь в сети противоречивый факт – такие «язвы» всегда доставляли ему странное удовольствие. С ними он испытывал азарт. Ну а с «иностранцами» – правильнее будет сказать с «иностранками» – такого драйва не бывало никогда. С ними пресно.

Вот и нынешние второкурсницы полностью оправдали все его ожидания. Едва он закончил вступительное слово, едва поинтересовался, есть ли какие-нибудь вопросы, как началось:

– А вы женат?

– А сколько вам лет?

– А вы правда испанец?

Он уже и не раздражался особо, потому что четвёртый год одно и то же – привык. Но сразу становилось тоскливо.

– Не женат, двадцать шесть, лишь отчасти, – невозмутимо ответил он. – А по предмету есть вопросы?

– Не женат – и не собираетесь? А почему? А отчасти – это как? – игриво спрашивали девушки.

Анварес поморщился. Они слышали только то, что хотели слышать. Жгло язык съязвить, но он приказал себе хотя бы на первой лекции быть терпеливым и снисходительным.

– Не собираюсь. Без комментариев. Что обозначает слово «отчасти», предлагаю погуглить после пары.

– А это ваша настоящая фамилия?

Что-то новенькое!

– Разумеется, – ответил удивлённо.

– Понятно. У вас, наверное, отец – испанец? – никак не унимались девушки.

Анварес устало вздохнул.

– У меня дед испанец из «детей гражданской войны». Осел в России после эвакуации, женился на русской. Ну и так далее. А сейчас перейдём к…

Дверь распахнулась, и в аудиторию зашла припозднившаяся студентка.

Вот уж чего он совсем на дух не переносил, помимо глупости и лени, так это опозданий.

Анварес и сам был пунктуален, являлся минута в минуту, ни раньше, ни позже, и студентов предупреждал сразу, что опоздавшие могут гулять дальше и на его пары даже не соваться – выставит вон.

Однако эту девицу он решил не выпроваживать, сделать скидку на первый день. Хотя стоило, как минимум, донести до неё, что подобное разгильдяйство сходит ей с рук в первый и последний раз. Он уж развернулся к ней, приготовившись выдать жёсткую отповедь, открыл, было, рот, да так и замер...

В первую же секунду, как только девушка вошла, ему сразу подумалось, что где-то он её видел.

А во вторую – вспомнил, где и при каких обстоятельствах. Вспомнил, и то, что после того мальчишника, два или три дня не выходил из головы её поцелуй, вызывая в организме странные реакции. Вот и сейчас с недовольством ощутил, как тепло прихлынуло к щекам.

Что ж, стоило признать – этой разнузданной девчонке удалось шокировать его уже дважды.

Правда, она тоже таращилась на него ошарашенно. Видимо, и сама была не готова к такому сюрпризу.

С трудом преодолев потрясение, Анварес кивнул, мол, проходите. Про тираду по поводу опоздания забылось начисто.

Её присутствие странным образом нервировало настолько, что он избегал лишний раз смотреть в ту сторону, куда она уселась. Хорошо хоть додумалась пройти в конец аудитории, а не села под носом.

Впрочем, постепенно он увлёкся – так всегда бывало, когда он рассказывал интересную ему тему. Увлёкся и перестал её замечать. Лишь звонок вернул его на землю. Окинул взглядом аудиторию – студенты сидели, не шелохнувшись, внимали его словам с приоткрытыми ртами, даже те, что на «галёрке». Он дал задание на ближайший семинар и отпустил их на все четыре стороны.

Когда она проходила мимо, старательно не глядя на него, Анварес, неожиданно для самого себя, вдруг обратился к ней.

– Представьтесь, пожалуйста, и назовите группу.

Она приостановилась, слегка замешкалась, потом произнесла:

– Аксёнова Юля, двести пятая группа.

Сам не понял, зачем спросил сейчас её имя. Зачем оно ему вообще? Через два дня будет семинар – и так узнает. Ни у кого никогда на лекциях не спрашивал, запоминал всех по семинарам. Сейчас вырвалось как-то само. В принципе, ничего такого. Это вполне в порядке вещей. Но ни к селу ни к городу взыграла вдруг какая-то идиотская щепетильность, даже нет, не щепетильность, а мнительность – вдруг она решит, что спросил он именно её, её одну, из-за того случая в клубе? А это ведь не так! Или немного так?

Она выжидающе на него смотрела.

Анваресу вдруг сделалось душно. Но с ответом он, к счастью, нашёлся почти сразу, выдав спокойно и холодно, даже резковато:

– В следующий раз, госпожа Аксёнова, прошу являться без опозданий. В противном случае, я попросту попрошу вас выйти вон.

Она метнула в него злой взгляд исподлобья и вышла, не попрощавшись.

Он выдохнул. А чего она ожидала? Что та бесстыдная выходка в клубе даст ей право заявляться на пару, когда захочется? Тогда её ждёт глубокое разочарование.

Анварес отвёл ещё лекцию у второго потока, а эта Аксёнова никак не шла из головы.

Не в ней дело, говорил он себе. Не потому что она его зацепила или что-то там ещё. Цеплять-то, строго говоря, там и нечем. Обычная смазливая и глупая малолетка, шныряющая по клубам в поисках известно каких приключений. Такие по умолчанию не могут вызвать у него интереса. Просто сама ситуация из ряда вон. Неожиданность плюс нестандартность – вот в чём дело. Себя он убедил, но всё равно продолжал думать.

А в ней что-то изменилось, отметил он про себя. Причёска, потом сообразил. Волосы были вроде по пояс, ну а теперь… теперь просто караул, теперь – лохматое нечто. И ведь наверняка эта девица думает, что так красиво. Анваресу такие вот новомодные эпатажные веяния казались попросту вульгарными. Примитивный способ хоть как-то выделиться, если больше выделяться нечем.

***

На следующий день встретил её в столовой. Сразу с порога увидел у кассы чёрные косматые вихры.

– Здравствуйте, Александр Дмитриевич, – журчали отовсюду девичьи голоса. – Приятного аппетита!

А эта прошла с подносом и намеренно сделала вид, что его не заметила.

Детский сад! То кидается с поцелуями, то притворяется слепой. Впрочем, пусть. Это даже правильно – забыть тот случай, как нелепое недоразумение.

И всё же это недоразумение никак не забывалось, и это раздражало. Бесило даже.

К пятничному семинару какого-то чёрта готовился с особым тщанием: продумал вводную, скомпоновал все интересные факты, которые знал по теме, чтобы ничего не забыть, полвечера рылся в источниках – боялся допустить неточность.

А ведь обычно по полной выкладывался лишь на лекциях, а на семинарах, считал, студенты должны лезть из кожи вон, а он – всего лишь оценивать их старания.

Но тут сам для себя оправдал собственное рвение тем, что семинар – первый в году. Не беда, если он пройдёт в ином формате.

Проверять и оценивать он ещё успеет, а подстегнуть заинтересованность в своём предмете лишним не будет.

Семинар по зарубежной литературе у двести пятой группы стоял по расписанию первой парой.

В этот раз Анварес пришёл даже чуть пораньше, нарушив привычку впускать студентов в аудиторию непосредственно перед звонком.

Аксёнова на пару не явилась. Вот так просто не пришла и всё. 

Да и плевать, говорил себе. Это же ей учиться, это же ей потом как-то сдавать его предмет надо будет. А ему-то что?

Но она не пришла, а его вдруг взяла непонятная досада и злость. И даже восторги её одногруппниц вызывали лёгкое раздражение.

– Александр Дмитриевич, – щебетали девушки, – вы так интересно рассказываете!

– Ваш предмет самый любимый!

Анварес отмалчивался, безучастно ожидая, пока все покинут аудиторию.

– Как всегда у тебя среди девочек фурор, – усмехнулась Лариса, стоя в дверях. – И как ты держишься? Столько соблазнов. А вот интересно, ты бы так же держался, не будь у нас внутреннего запрета вступать в отношения со студентами, или в самом деле тебе на них плевать?

– Перестань, – одёрнул он её.

С таким настроением не до шуток, тем более такого пошиба.

– Извини, – тотчас перестроилась Лариса. – Слушай, меня бывшая одногруппница пригласила посидеть в кафе. Она будет со своим мужем. А мне одной идти не хочется.

– Ну так не ходи, – пожал он плечами.

– Саш, мне бы хотелось, чтобы ты пошёл со мной. Они очень интересные люди. И потом, что ещё делать в субботу? Разве у тебя назавтра есть какие-то планы?

Первым порывом было отказаться. Но затем подумал – ведь действительно планов нет, а дурное настроение надо как-то исправлять.

– Хорошо, – кивнул.

– Вот и отлично.

Юлька готова была сквозь землю провалиться. Конечно же, он её сразу узнал и сразу вспомнил. Лицо у него так и вытянулось.

Да и на что она надеялась? Наверняка ведь не каждый день незнакомая дура кидается на него с поцелуями.

Фу, даже вспоминать тошно. Ей и тогда-то не по себе было, но утешалась хотя бы тем, что видит его в первый и в последний раз. А оказывается, далеко не в последний.

Всю пару она прятала глаза и толком его не слушала. Хотелось скорее сбежать отсюда вон. И желательно никогда с ним не встречаться, но это, увы, невозможно. Зарубежная литература у них будет, судя по расписанию, дважды в неделю. И если на лекции ещё можно затеряться в толпе, то на семинарах придётся сидеть у него практически под носом.

Едва закончилась пара, Юлька устремилась к двери, но он её зачем-то остановил.

Зачем? Что ему от неё надо? Неужто сейчас тот случай припомнит? Она же сразу умрёт от стыда!

Юлька сглотнула, вдохнула поглубже и, старательно скрывая смущение, подошла. Даже смогла посмотреть ему прямо в глаза, синие, ледяные, колючие.

Нет, про тот случай он, к счастью, не заикнулся, зато пообещал выгнать вон за опоздание. Это почему-то показалось ей ужасно обидным и даже унизительным. Ещё и это его «госпожа Аксёнова» прозвучало как насмешка. Она вылетела пулей. Мерзкий, заносчивый тип!

Пятничный семинар она и вовсе прогуляла. Не нарочно, просто перед занятиями у входа в институт её подловил Лёша. Требовал вернуть ему какую-то книгу, которую Юлька, очевидно, прихватила заодно со своими вещами, и которая ему нужна позарез. Еле от него отбилась, но на первую пару опоздала. Поднялась, покрутилась возле аудитории, но зайти не решилась. Вдруг он действительно выставит её вон? Такого позора она не потерпит.

Ну и вообще, видеть его лишний раз не хотелось. Ещё больше не хотелось привлекать внимание. 

И так на каждой перемене от одногруппниц только и слышно: «Анварес! Анварес!». Тошно…

Гадали дурочки, есть ли у него кто. С увлечением обсуждали, на какой машине ездит, как одевается, искали его в соцсетях и сокрушались, что там этого хлыща не обнаружили.

Юльку всё это бесило неимоверно. Но если бы кто-нибудь спросил, почему это так её раздражает, она и сама не смогла бы ответить.

После семинара одногруппницы и вовсе явились на английский, словно наглотались все вместе веселящего газа. Изольда, правда, мигом их пыл охладила. Но перед парой они охали и вздыхали с блаженными улыбками, вспоминая, как он посмотрел да что сказал. Фу!

Юлька не выдержала, фыркнула:

– Ой да ничего в нём особенного нет. Строит из себя много, будто он не какой-то там обычный препод, а принц голубых кровей. Смешно даже.

Девчонки тотчас на неё накинулись.

– Да много ты понимаешь! Он классный! Зрение проверь. А как говорит – так вообще заслушаешься.

Люба Золотарёва прищурилась:

– Если он такой обыкновенный, что ж ты на первой лекции как столб встала, когда его увидела? Так на него пялилась, аж рот открыла.

– Это тебе, Золотарёва, зрение надо проверить, – вспыхнула Юлька, пожалев, что вообще ввязалась в этот дурацкий спор, – если умудряешься видеть то, чего не было.

– Ну да, ну да, – хмыкнула Люба с самым многозначительным видом. – К твоему сведению, Александр Дмитриевич сказал, что за пропуски семинаров без уважительной причины зачёт не поставит. Просил тебе передать лично.

Юлька почувствовала, как пламенеют щёки. Вот ещё краснеть не хватало!

– Спасибо, ты такая заботливая, прямо на слезу от умиления пробивает, – полыхая смущением и ещё больше злостью, процедила Юлька.

Чёртова Золотарёва, чёртов Анварес, чёртова Нелька Грекова со своим дурацким спором!

За минувшую неделю Юлька с соседкой по комнате не обмолвилась ни словом. Инна демонстративно дулась. Ну а Юльке, по большому счёту, было плевать на её обиды. Она с ней и сама не разговаривала, не хотелось – не о чем и неинтересно.

Во второй комнате их секции жила семейная пара, Оля и Егор – оба студенты пятого курса. Егор держался вполне приветливо, улыбался, подмигивал. Лучше бы, конечно, не подмигивал, но пусть уж так, потому что с Олей, например, и вовсе не заладилось.

Юлька жарила яичницу на общей кухне, когда к ней подскочила Оля.

– Это, блин, как называется?! Это наша конфорка! Вот эти две ваши, а эти две наши.

Юлька посмотрела на неё, как на ненормальную.

– Что за бред? Ты купила полплиты? Потому что моё – это значит мною куплено.

– Не строй из себя дуру. Мы всё тут поделили…

– Я ни с кем ничего не делила. Кухня общая, плита общая, до свидания.

Оля бы ругалась и дальше, но на шум вышел Егор и увёл жену. Из комнаты потом доносилось:

– Какого хрена ты вписался за эту сучку наглую? Сегодня она нашей плитой пользуется, завтра будет есть из нашей посуды нашу еду. Ну а чо? Общежитие же!

Егор что-то бубнил в ответ, пытаясь утихомирить Олю.

А через несколько дней Юлька с ней снова сцепилась. И опять же полем боя стала кухня.

Накануне Юлька ездила на выходные к тёте в Радищево, по настоянию матери. Ночевала у неё и вернулась лишь в воскресенье ближе к вечеру. Тётя нагрузила ей с собой полный рюкзак всякой снеди. Юлька принялась распихивать свёртки в маленький допотопный холодильник и тут обратила внимание, что куда-то исчезла едва начатая палка докторской. Вообще, дома Юлька питалась как попало. Чипсы, сухарики, печенье – основной её рацион. Максимум – могла приготовить на скорую руку яичницу или соорудить бутерброд. А тут колбаса исчезла…

Она огляделась и обнаружила пропажу на подоконнике. Судя по запашку, докторская пролежала там все выходные.

На кухню вплыла Оля с двумя пустыми кружками. Поставила их в мойку.

– Ты похозяйничала? – спросила её Юлька, кивнув на подоконник.

– Нечего совать свой хавчик на нашу полку. В следующий раз вообще выброшу в мусорку.

Юлька сжала губы так, что желваки заходили. Решительно распахнула холодильник, выхватила оттуда посудину с каким-то варевом.

– Ты совсем уже?! – взвизгнула Оля. –А ну поставила на место!

Но Юлька рванула прямиком в туалет, Оля семенила следом, цеплялась за руки, материлась.

– Только попробуй, и я тебя…

Юлька даже не дослушала – не колеблясь, вытряхнула всё в унитаз и смыла. Затем сунула Оле пустую чашку в руки.

– Ну всё, сука, тебе конец, – пообещала Оля, зло прищурившись.

– Сейчас в обморок от страха грохнусь.

Тем не менее Юлька выяснила чуть позже у Егора – Инна по-прежнему хранила гробовое молчание, – какие чьи полки, конфорки, чашки-ложки. И всё переставила-переложила. Даже извинилась перед ним.

– Ты прости, Егор. Если б твоя жена нормально мне всё объяснила, я бы не стала…

– Да забей, – подмигнул он привычно и ушёл к себе, насвистывая.

Следующие две недели Юлька ходила в институт, как бог на душу положит.

На первом курсе тоже был такой период, весной, когда ей занятия стали вдруг до лампочки. Тогда дома, с Лёшей творилось чёрт-те что, и думать о серьёзном она попросту не могла. Ну а сейчас она даже не старалась хоть как-то оправдать своё наплевательское отношение.

Вновь на неё навалилась хандра. Причём случилось это в одночасье и, что самое странное, без всяких видимых причин.

Она болталась по торговому центру и в одном из павильонов за стеклянной стеной увидела вдруг Анвареса. Он был не один, а с какой-то женщиной, худой, невысокой, в очках. Пепельные волосы собраны в тонкий хвостик. Юбка ниже колена, свитер с глухим воротом, туфли на платформе. Типичный синий чулок. А ещё она, по мнению Юльки, совсем «не шла» ему.

Он, конечно, тоже, похоже, ещё тот книжный червь, но в нём чувствовался стиль, чувствовалась порода, что ли. Эдакий потомственный дворянин с соответствующими замашками. Хотя нет, он же вроде как испанец. Ну, значит, гранд с самомнением до небес.

А она… мышка, серенькая мышка, неинтересная и невзрачная.

Юлька, не отдавая себе отчёта, остановилась в нескольких шагах от павильона, напряжённо наблюдая за парочкой.

«Мышка» примеряла шёлковые шарфики, крутилась, перед зеркалом, перед ним, а «гранд» смотрел на неё со скучающим видом.

А потом вдруг поднял глаза и посмотрел прямо на Юльку, совершенно целенаправленно, будто почувствовал.

Сердце испуганно дёрнулось, точно её застали врасплох за чем-то нехорошим. Она поспешно отвернулась и припустила прочь, ругая себя за глупость.

Какого чёрта она на него так таращилась? Вдруг подумает, что она следила за ним, а не случайно встретила?

Да и сбегать было глупо – лучше бы приветственно кивнула. А так… глупо, глупо. Она поморщилась. И главное, сама не поняла, что на неё нашло. Почему так рванула оттуда, да и вообще зачем за ними наблюдала.

***

Спустя время стыд немного утих, однако навалилось вдруг ощущение острого одиночества и тоски. Как будто чего-то до боли не хватало, чего-то жизненно важного, но вот чего именно – не понять. Это ощущение давило и угнетало, вызывая резкие перепады настроения. То её всё бесило – могла взвиться на малейший пустяк; зло язвила и огрызалась; дерзила даже Изольде в те редкие дни, когда всё же появлялась на парах. А то наоборот впадала в беспросветную апатию и тогда могла часами валяться на кровати, слушая в наушниках какую-нибудь психоделику.

Такая ерунда творилась с ней впервые. Тогда, с Лёшей, ей тоже было плохо, но то «плохо» хотя бы казалось понятным и объяснимым. Она знала, чего хочет и как-то старалась выкарабкаться. А теперь в голове полная каша, а в душе – смятение.

И чувство одиночества не смолкало. Грызло, словно недуг, словно затянувшаяся простуда, грозящая перерасти в хроническую болезнь.

Юлька даже ездила к девчонкам в Первомайский, хотя зарекалась. Просто терпеть это ощущение одиночества и ненужности сил уже не хватало.

Однако настроение в тот день было злое, зря приехала. Как только сообщила им, что тот парень из клуба теперь её препод, девчонок как прорвало.

Сначала никак поверить не могли, а потом вопросами идиотскими засыпали. А Юльке думать о нём, говорить о нём было уже невмоготу. В итоге – психанула из-за какой-то глупой Нелькиной шутки и умчалась в сердцах.

Инна тоже по-своему нагнетала. Вообще-то она неожиданно подобрела и даже предприняла несколько неловких попыток помириться. Юлька бы откликнулась – она вообще-то совсем не злопамятна, как все вспыльчивые, и ценила вот такие первые шаги, потому что по себе знала, как нелегко они даются. Но хандра засосала, как болото, и лишнее вторжение в личное пространство она воспринимала в штыки.

Раздражало ещё и то, что у Инны, у этой со всех сторон правильной зануды, тоже появился кавалер. Такой себе, не очень, Юлька бы на него и не взглянула. Долговязый, тощий с прямым пробором, как у попа, и, главное, ещё более занудный. От их нечаянно услышанного разговора стало тоскливее, чем на лекциях по политологии, на которых половину потока неизменно клонило в сон.

Но не в этом суть, а в том, что у всех кто-то есть. Все с кем-то, а она – одна.

Летом это её не тяготило, а сейчас изрядно добавляло мрачных тонов к разгулявшейся депрессии. Была даже мысль с кем-нибудь замутить, просто чтоб развеяться. Однако и знакомиться тоже не тянуло.

Весь четверг кто-то упорно названивал, но Юлька тоже упорная – не отвечала. Вызовы с незнакомых номеров она и в лучшие-то времена не часто принимала. Однако в пятницу, буквально с половины восьмого телефон вновь стал надрываться. Спросонья, не разлепляя глаз, Юлька взяла трубку. И это оказалась староста группы, Любка Золотарёва.

– Аксёнова, ну наконец-то! До тебе не дозвонишься. Ты там как вообще? Жива-здорова?

– Тебе чего? – буркнула Юлька, жалея, что забыла отключить звук.

– Ничего. Тебя в деканат вызвали. Сегодня в двенадцать тридцать должна явиться. Если болела, бери справку…

Юлька отключилась. Она и правда ведь болела, и до сих пор болеет. Не телом, а душой. Ей же плохо, значит – больна. Но в деканате этого не скажешь. И не пойти нельзя.

Роман Викторович Волобуев, декан, известный самодур. Не явишься – воспримет как личное оскорбление и всё сделает, чтобы вышвырнуть.

У деканата подпирали стенку ещё два лоботряса с одинаково тоскливыми лицами. Тоже, видать, отличились.

Волобуева побаивались у них и безгрешные. Те, кто у него учились, шли на его пары, как на Голгофу. А уж те, кого он вызывал к себе на ковёр за провинность, больше напоминали мучеников накануне казни. А всё потому что выволочки он делал такие, что и заикой можно остаться. А если уж совсем не в духе, мог подать ректору на отчисление несчастного.

Вот все и тряслись, гадая, в каком декан настроении. И если бы не спасительная хандра, Юльку тоже потряхивало бы.

Парней разбирали первыми. Из-за плотно закрытой двери доносился раскатистый бас Волобуева. Отчитывал он с душой, обстоятельно, долго, так что придётся ждать и ждать. С другой стороны, израсходует гнев на них – ей меньше достанется.

Так и получилось – Волобуев выглядел усталым и не столько злым, сколько раздражённым.

– Аксёнова? Почему столько пропусков?

– По семейным обстоятельствам.

– Месяц, считай, прошёл, а тебя некоторые преподаватели в лицо ни разу не видели. Скоро аттестация, и ты её не пройдёшь. Положеньице у тебя зыбкое. А завалишь вторую аттестацию – отчислим за академическую неуспеваемость. Даже до сессии не допущу. Ясно?

Аксёнова кивнула.

– Ступай, – небрежно махнул он рукой.

Не то чтобы Волобуев напугал её, но уже и самой захотелось наконец встряхнуться. Надоело киснуть и страдать. Не в её ведь это духе.

С понедельника Юлька первым делом решила всерьёз взяться за учёбу. Взяла у одногруппниц конспекты, все выходные старательно переписывала до немоты в руке. Ни черта, конечно, не запомнила, только всё перемешалось в голове.

Её замечательный порыв чуть на корню не сгубила Изольда. Раньше она всегда срывалась на Рубцовой – чего, кстати, тоже никто понять не мог, Рубцова же отличница круглая. Ну а тут эта мегера ни с того ни с сего вызверилась на Юльке.

Юлька попререкалась, но вяло, потому что половину тирады попросту не поняла – Изольда на паре говорила исключительно на английском. Однако по выражению лица и тону догадалась, что та говорит гадости.

Вторник прошёл как по маслу, а в среду она уже занервничала. Потому что в среду второй парой – лекция у Анвареса.

Мелькнула малодушная мысль не пойти, но пошла, больше назло себе. Когда это она пасовала перед трудностями?

Проскользнула, не глядя, в конец зала, спряталась за чьей-то широкой спиной. А потом пожалела, когда вслушалась. Умел он рассказывать, стоило признать этот факт. Говорил, вроде, не самые увлекательные вещи, но так, что хотелось слушать, хотелось знать, что будет дальше. И видеть его хотелось при этом.

Как-то не вязалась его вдохновенная речь с образом холодного сноба.

Юлька ёрзала, пыталась выглянуть из-за плеча верзилы, за которым поначалу нашла укрытие. Она бы и пересела, да Анварес собрал аншлаг – ни одного свободного места поблизости.

Он оборвался довольно резко, словно спохватился – и действительно украл почти пять минут от перемены, но никто и не пикнул. Сидели, молчали. Точнее, молча слушали. Затем засобирались, медленно, будто потихоньку приходя в себя от его чар.

Юлька хотела прошмыгнуть незаметно, но, проходя мимо лекторской кафедры, не удержалась – метнула торопливый взгляд и напоролась на его ответный. Щёки тотчас полыхнули румянцем, она закусила губу и поспешно покинула аудиторию.Глава 11

Четверг прошёл в ожидании пятницы, одновременно томительном и тягостном. Ощущения свои Юлька не анализировала, не задумывалась, с чего вдруг так.

Только вот семинар Анварес вёл иначе, чем лекцию. Это чувствовалось сразу. Там он был поэт, тут – инквизитор. Там – горел страстью, тут – пронзал арктическим холодом.

На Юльку не обращал никакого внимания. Если и смотрел, то равнодушно, как на пустое место. Совсем не так, как накануне, после лекции. И не так, как тогда, в торговом центре.

Дважды спросил кое-что по одной из прошлых тем. Она не ответила. Вспоминались отдельные обрывки – переписывала же конспекты двух его лекций, которые пропустила, но то или не то – сомневалась. Поэтому молчала, считая, что лучше вообще ничего не сказать, чем сморозить чушь.

В конце семинара Анварес буквально пригвоздил её ледяным взглядом и бесстрастно произнёс:

– Смею надеяться, на следующем семинаре госпожа Аксёнова не только почтит нас своим присутствием, но и начнёт хотя бы мало-мальски думать.

Слова его прозвучали очень унизительно. Считай, дурой обозвал. У Юльки возникло ощущение, будто он прилюдно отвесил ей пощёчину. В груди заколотилась обида.

– Я, господин Анварес, всегда думаю, – огрызнулась она.

– В таком случае, – надменно, краешком губ улыбнулся он, – буду надеяться, что вы до чего-нибудь всё-таки додумаетесь и разродитесь наконец мыслью.

Юлька взглянула на него с ненавистью. Какого чёрта он при всех её оскорбляет? Подумаешь, не смогла ответить на его вопросы – это что, повод вести себя как сволочь и смешивать человека с грязью?

До конца пары оставались считанные минуты, но и их высидеть она теперь не могла. Схватила свой рюкзак и демонстративно покинула аудиторию.

Слова Анвареса зацепили её гораздо больше, чем того хотелось бы. И что самое неприятное – терзало её не столько его изящное хамство, сколько сам факт, что он считает её, очевидно, дурой.

Ну и пусть – говорила себе. Не плевать ли, что там думает про неё этот самонадеянный хлыщ?

Однако, оказывается, не плевать. Как она ни заглушала в себе это зудящее, навязчивое чувство, оно лишь свербело ещё больше. Хотелось, прямо до невозможности, чтобы он изменил своё мнение.

Она ведь не дура на самом деле – в школьном аттестате всего три четвёрки: по алгебре, геометрии и физике. А литература и вовсе была излюбленным предметом.

Так что – нет, она ему докажет, что он поспешил с выводами. К следующему семинару хорошенько подготовится и продемонстрирует, как он сам выразился, «мысль».

Почему её так волнует отношение Анвареса, Юлька старалась не задумываться. Ну волнует и волнует. Это же нормально, когда хочется, чтобы о тебе были лучшего мнения.

Притом если бы её кто-нибудь спросил, как сама она относится к нему, то Юлька без колебаний ответила бы, что терпеть его не может, что он её бесит этой своей заносчивостью и дурацкой чопорностью, да и просто так бесит.

Следующую неделю она не только присутствовала на парах, но и слушала, конспектировала, вникала. Посещала даже те лекции, на которых не отмечали.

И уж с особым тщанием она готовилась к пятничному семинару по зарубежной литературе. Буквально наизусть выучила лекцию Анвареса, прочитала дополнительно несколько литературоведческих статей на тему, кое-какие фразы даже выписала себе в виде плана. В общем, явилась во всеоружии.

Анварес явился минута в минуту, сухо со всеми поздоровался и тут же начал бомбить вопросами.

Выглядел он, конечно, на все сто и даже двести. И от этого казался ещё более неприступным. Хотя Юльке никогда не нравился такой вот официальный стиль одежды: костюмчики, рубашки, начищенные до блеска туфли. Но ему шло. Именно таким он смотрелся органично, хотя и слегка пижонисто.

Юльку он половину пары попросту игнорировал. Ей даже обидно стало. Зря, что ли, готовилась? А поднимать руки, как в школе, было здесь непринято. 

Она уже успела заскучать, как он вдруг соизволил спросить:

– Как вы считаете, госпожа Аксёнова, каков основной смысл романа «Великий Гетсби»? И почему Фицджеральд назвал главного героя великим?

Юлька подглядела в тетрадь, нашла пометку «идея произведения…», быстро пробежалась глазами и выдала, как по писанному. Чётко, логично, с примерами.

А чёртов Анварес... он даже не дослушал её до конца, прервал на полуслове:

– Если я захочу почитать критические статьи, я их и почитаю. У вас, госпожа Аксёнова, я спросил ваше личное мнение, если оно, конечно, имеется.

Юлька растерялась. Он выждал недолгую паузу, затем спросил жёстко:

– Вы роман читали?

Она бездумно кивнула, хотя не читала. Только краткое содержание просмотрела на одном из сайтов.

– Неужто во время чтения у вас не возникло совершенно никаких мыслей? Своих мыслей?

– Возникло, – продолжала врать Юлька, чувствуя, как стремительно краснеет.

– И какие же? – продолжал допрос Анварес с каменным лицом.

– Я их уже озвучила, – решила она идти до конца. – Просто они совпали с мнением автора статьи.

– Вот как? – изогнул он бровь. – Так вы у нас, госпожа Аксёнова, настоящий критик и литературовед, выходит, если судить по изложенным вами выводам.

Проклятый Анварес приблизился и встал напротив неё, сложив руки на груди. Сердце её тут же забилось быстрее, и во рту пересохло. Юлька облизнула губы, стараясь изо всех сил скрыть нахлынувшее волнение.

– В таком случае побеседуем?

Юлька напряжённо молчала. Анварес пронзал её взглядом насквозь, словно рентгеновским лучом, и, очевидно, прекрасно понимал, что она врёт, что на самом деле ничего она не читала и тем не менее хотел выставить её на посмешище. Гад! Бездушный гад!

Он сыпал вопросами, причём намеренно спрашивал то, о чём в критических обзорах даже и не упоминалось.

Юлька молчала, сгорая от стыда. Нет, он не торжествовал в своей правоте. Хуже. Он смерил её таким взглядом, будто она совершенно никчёмна и ничтожна. А затем отвернулся и больше уж не смотрел в её сторону.

Оставшуюся часть семинара Юлька еле высидела – ни с того ни с сего вдруг захотелось разрыдаться, а это уж совсем ни в какие ворота.

На первом курсе, после её затяжного загула, ей и не такое довелось услышать от того же Волобуева, да и не только от него, но ничего, пережила, не морщась. А тут аж трясло мелкой, противной дрожью и щипало глаза.

Юлька сглотнула подступивший к горлу ком и вытянув руки поперёк столешницы, демонстративно уронила на них голову. Плевать. Если ещё что-нибудь скажет, она опять уйдёт.

Но Анварес как будто забыл о ней, не видел, не замечал. И это тоже ранило. Даже не понять, что сильнее – его невнимание или его оскорбления.

Но как бы Юлька ни злилась на Анвареса, за выходные тем не менее бегло прочла и «Великого Гетсби», и «Театр» Моэма, и «Опасный поворот» Пристли, беспечно забив на все остальные предметы. А всё потому что из головы никак не шёл его взгляд, причём не тот холодный и пренебрежительный, а другой, который она украдкой перехватила тогда, после лекции...

За целую неделю – с понедельника по четверг – Юлька видела Александра Дмитриевича, если не считать лекции, всего дважды, хотя постоянно ловила себя на том, что во время перемен высматривает его в толпе. А когда всё-таки встретила – один раз в холле, второй – на лестнице – демонстративно не поздоровалась. Он же её обидел.

Ну а в пятницу шла в институт сильно заранее и вся на взводе.

В том, как её неодолимо тянуло увидеться с ним, был явно какой-то нездоровый оттенок. Вопреки всем своим убеждениям, она получала странное болезненное удовольствие. Не сказать, что это чистой воды мазохизм, но нечто схожее. Каждая ведь встреча с Анваресом заканчивалась плохо. Он унижал её, оскорблял, она злилась, страдала, даже всплакнула после прошлого семинара, а всё равно рвалась увидеть его. Разве это нормально?

И сейчас Юлька не ждала ничего хорошего и при этом торопилась, хотя времени до пары оставалось ещё много.

Правда, себе она говорила, что так спешит, потому что погода мерзкая – ветер, дождь, холод собачий. Вот она и неслась в припрыжку. И чуть не налетела на Рубцову. Та стояла с таким видом, будто впала в транс. Ещё и в промокшей блузке, тогда как Юльке и в утеплённой куртке было зябко.

Юлька отвела явно ничего не соображающую Рубцову в институт, дала ей свою толстовку погреться. Заодно полюбопытствовала, с чего вдруг та вздумала гулять под дождём. В принципе, ей было плевать – Рубцова ей никогда не нравилась, но не молчать же.

Та сначала помялась, а потом вдруг рассказала всё, как есть, даже не пытаясь выставить себя в лучшем свете. И такая бесхитростная откровенность Юльку неожиданно тронула. А ещё вспомнился Лёша, точнее, тот жуткий день, когда он её бросил.

На пару к Анваресу они чуть не опоздали. А лучше бы вообще не пошли.

Он взъелся на обеих, ну и высказался в своём духе. Только на этот раз Юлька молчком сносить оскорбления не стала – дерзила вовсю. Но он, гад такой, принижал её ещё больше, каждое слово выворачивал против неё же. В конце концов она не выдержала и покинула аудиторию, утянув за собой и невменяемую Рубцову.

После второй пары Юльку задержала в аудитории староста.

– На пару слов, – строго сказала Люба Золотарёва, придержав Юльку за рукав.

– Ну? – Юлька неосознанно дёрнула рукой, высвобождаясь – не любила, когда чужие её касались. – Живее можно? Я ещё в столовую хочу успеть.

– Аксёнова, слушай, ты давай уже завязывай на зарубежке выступать. Так-то мы туда не за тем ходим, чтобы твои взбрыки слушать. Ты учиться нам мешаешь.

– Это я выступаю? – искренне изумилась Юлька.

– Ну а кто из семинара в семинар демонстрирует Александру Дмитриевичу свой гонор?

– Вообще-то, это он меня оскорбляет. Я что, по-твоему, с этим мириться должна?

– Ой да подумаешь… Как он тебя оскорблял-то? Ты просто уже не знаешь, как ещё к нему прицепиться.

– Что?! Это я к нему цепляюсь? Да ты слепая, что ли?

– Как раз наоборот, – противно ухмыльнулась Люба. – И я, и остальные, мы все прекрасно видим, что ты прямо не знаешь, как ещё привлечь внимание Александра Дмитриевича. Сегодня он вообще не к тебе обращался, а к Алёне, но ты как всегда… Просто ты запала на него, а ему на тебя плевать, вот ты и бесишься…

– Что?! Да вы с ума посходили с этим Анваресом! – взвилась Юлька. – Я, чтоб ты знала, терпеть его не могу! Век бы его не видела. Мерзкий, злобный хлыщ. А ты – дура.

Юлька, не церемонясь, оттолкнула старосту, заслонявшую дверной проём, и выскочила в коридор.

Это же надо такое ляпнуть! Ненормальная! Откуда вообще такие выводы? Вот возьмёт она и вовсе не будет ходить на его пары. В груди тоскливо заныло. Снова защипало в глазах.

Юлька тяжело опустилась на корточки в конце коридора, притулившись за кадкой с монстерой. Откинув голову назад, упёрлась затылком в холодную стену.

Слова Золотарёвой неожиданно выбили у неё почву из-под ног. Лишили невидимой опоры, помогавшей ей вполне сносно, как казалось ей самой, держаться, ни намёком не выказывая эту болезненную тягу.

Юлька поморщилась и с тихим стоном выдохнула. На самом деле, это не Золотарёва ненормальная, это сама Юлька ненормальная. Совсем с ума сошла, раз допустила такое.

Это же точно какая-то патология. Она ведь правда ненавидит его, он так её злит, как никто. Однако стоит его вспомнить – сердце тотчас заходится. И вот это тоже – вспомнить… Как будто она его забывает! Да она думает о нём беспрестанно: спать ложится – думает, просыпается – думает, ест, читает, слушает музыку, моется в душе, бежит в институт – думает. Так что пора прекратить врать хотя бы самой себе.

Юлька вновь горестно вздохнула. Ну вот как её так угораздило? Мало ей было страданий с Лёшей? А тут ведь ещё хуже, тут вообще всё настолько безнадёжно и глухо. Тупик.

Ко всему прочему, он, увы, несвободен. Та, что тогда примеряла шарфики, кто она ему? Невеста? Гражданская жена? Обручальное кольцо он не носил – девчонки это обсудили ещё в самом начале, – значит, не женат.

Впрочем, даже не это главное, а то, как он относился к Юльке. А относился он к ней плохо, и это ещё скромно сказано. Он смотрел на неё и говорил с ней так, будто она недочеловек.

Настроение упало ниже некуда.

Третья пара уже шла вовсю, коридор опустел.

Юлька собралась, было, вылезать из своего укрытия и топать домой, когда дверь одной из аудиторий распахнулась и оттуда вышли двое: Анварес и та самая мышка с шарфиком.

Юлька тотчас напряжённо замерла.

Звякнув ключами, он закрыл аудиторию и двинулся прямиком в сторону Юльки. То есть, понятно, что парочка направилась к лестнице, но это буквально в паре метров от её укрытия.

Юлька вжалась в самый угол, прячась в спасительной тени разлапистой монстеры, с затаённым дыханием наблюдая, как они подходили всё ближе и ближе...