Это ты!

Это ты!

Каждое утро ровно в восемь часов первоклассница Вика-Ника выходит на лестничную клетку пятого этажа. Каждое-каждое, за исключением выходных, праздников, каникул и чрезвычайных происшествий, вроде больного горла и температуры. 

Через какое-то количество весёлых секунд она оказывается на площадке между третьим и четвёртым этажом, делает ещё два шага вниз и останавливается. Ощущение какого-то совершенно волшебного тепла и радости заполняет ее от золотистой кудрявой макушки до самых носков хорошеньких красненьких туфелек. Теплее, чем на море или бабушкиной даче, радостнее, чем в день рождения или в Новый год. Даже чудеснее, чем когда папа привёз из командировки огромный набор с красками, карандашами и фломастерами — как у самого настоящего художника. И волшебнее, чем когда Вика-Ника танцевала в принцессином платье в самом настоящем дворце под музыку, которую играли самые настоящие музыканты. Что это был за дворец, почему она там оказалась, Вика-Ника не помнит, на экскурсии, наверное, или на празднике, но прожитое волшебство вспоминает иногда перед сном.

Так вот, то, что ощущает Вика-Ника, стоя на второй ступеньке после площадки между третьим и четвёртым этажом, волшебнее, чудеснее, теплее и радостнее, чем всё, что она знала до этого.

Каждое утро, за исключением праздников или из ряда вон выбивающихся событий, вроде болезни, приезда важных гостей или нападения каких-нибудь очередных порождений мрака, примерно в восемь часов утра юный наследник уважаемой семьи Мифул спускается по лестнице особняка, чтобы успеть к завтраку.

Он останавливается на пятьдесят третьей ступеньке сверху, правее середины, почти у самых перил. Замирает, ловя тепло и свет, наполняющие Мифула в этом месте, обещающие мир и безопасность. Несколько секунд — и Мифул продолжает свой путь. Ступени низкие и широкие — специально, чтобы мать и сестры в своих прекрасных длинных платьях могли подняться и спуститься плавно и легко, словно не переступая ногами. А ещёпри необходимости по таким ступеням затаскивать наверх небольшие пушки и стреломёты значительно удобнее, чем по обычным крутым лестницам.

Только на пятьдесят третьей ступени сверху, правее середины, почти у самых перил, Мифул может ненадолго представить, каково это, когда не надо постоянно быть начеку, не штудировать бестиарий порождений мрака, не учиться лить серебряные пули, не чистить каждый день ружья. На самом деле, конечно, всё не так уж и ужасно, но иногда Мифулу кажется, что всё именно так.

***

Это были два мира. Один — Привычный, тот самый, в котором живём мы с вами и может быть даже неплохо его знаем. Другой — Необычный. Там темнота — это не только ночь. Она может прийти внезапно и привести с собой чудовищ. Их льдисто-синие глаза замораживают сердце, их бледно-розовые языки слизывают душу, их воющие голоса оглушают тоской, их загребущие лапы никогда не выпускают добычу. И мрак расползается всё шире.

Два таких разных мира отчего-то соприкасаются в одной маленькой точке. В той самой, где каждое утро останавливаются Вика-Ника и Мифул, чтобы почувствовать присутствие друг друга и бежать дальше по своим делам, унося с собой немного тепла и радости.

Время пробежало в Привычном мире скоро, суматошливо, суетливо. Прокралось осторожно — в мире Необычном. Мрак может лишить сил даже время — задержать, остановить, заморозить.

Во сколько бы не вышла в школу Вика-Ника, на заветном месте она оказывается ровно в две минуты девятого. Так уж получилось — взглянула случайно на часы, время заметила.

Мифул так не может: огромные часы тонкой работы загорских мастеров стоят в гостиной; поменьше, но столь же прекрасные — в столовой; каминные и настольные — в каждой из комнат, но на лестнице часов нет. Но он чувствует время, как гончие кровавый след, и в восемь часов две минуты по часам Вики-Ники оказывается на нужной ступеньке, в нужном месте.

Нет, конечно, случается всякое. Кто-то заболел, кто-то сражается с тварью, пришедшею из мрака, а может быть праздник или выходной. Тогда тепло не приходит, и каждому из этих двоих целый день словно чего-то не хватает. Как будто остались дома тетрадь с домашкой или ключи, или пояс с ножнами, или пистолеты. Тревожно, неуютно, как-то не по себе.

***

 Вика-Ника уже вполне себе взрослая девица. Красит волосы в зелёный цвет и укладывает их в дикие причёски, тёмным подводит глаза, рисует странные и причудливые картинки, ненавидит своё детское имя и томно требует, чтобы её называли Береника.

Допоздна гуляет с подружками, изводит насмешками верного поклонника, плачет по самому красивому парню школы — он не обращает на неё никакого внимания. Ходит к репетиторам и гулять в парк в одиночестве. Пытается писать стихи.

Но каждое утро, даже если собирается прогулять уроки, или в праздник, или в выходной, и даже с температурой, ровно в две минуты девятого Вика-Ника оказывается на второй ступеньке вниз от площадки между третьим и четвёртым этажом. Закрывает глаза, улыбается, ловит свои секунды волшебного тепла и снова возвращается в суматоху повседневности.

Мальчики в Необычном мире взрослеют рано. Некогда играть в детские игры, не с кем да и вообще, нынешние детские забавы мало чем отличаются от взрослых дел — только что оружие не настоящее, а чудища воображаемые.

Сгинул во мраке старший брат Мифула, уехал на поиски безопасного места средний. Отец неудачно упал с лошади — ничего непоправимого, но нужно время на выздоровление. Мифул теперь старший мужчина в семье.

И ещё кое-что... То, из-за чего который день рыдает мать и всхлипывают сёстры, от чего посуровел отец: наполнились тьмой глаза Мифула, потемнели, почернели так, что не видно зрачков. Чёрные глаза — знак прирождённого Охотника во мраке. Скоро, скоро приедут за ним молчаливые братья по Ордену в серых глубоких капюшонах. Заберут на дальний форпост для обучения. Совсем другим увидят Мифула в отчем доме, когда он вернётся. Если вернётся...

Каждое утро домашние находят Мифула на лестнице. На пятьдесят третьей ступеньке сверху, чуть правее середины, ближе к перилам. Он стоит там каждый день, даже если искра тепла уже погасла, даже если её вообще в этот день не было. Но Мифул стоит и стоит, запоминая, впитывая краткое ощущение, чтобы унести с собой, на память. А всем кажется, что он переживает за своё будущее, печалится о братьях и отце.

***

Вика-Ника совсем забрасывает рисование и поступает в Литинститут. Заканчивает, идёт в аспирантуру. Дружит с писателями, кутит с поэтами, обедает с критиками. Просиживает ночи над клавиатурой ноутбука, литрами пьёт кофе и чай из пакетиков. Носит подчёркнуто простые вещи и авторскую бижутерию. Стрижётся коротко, чтобы не было видно кудряшек, волосы больше не красит. Красит губы красной помадой и курит тонкие сигареты с вишнёвым ароматом.

Родители уже в который раз намекают, что пора бы замуж и чтоб внуки, но Вика-Ника только смеётся и укатывает то за Урал на фестиваль, то в Подмосковье в писательскую мастерскую.

Тепла по утрам давно уже нет. Сначала Вика-Ника долго не хотела съезжать от родителей, всё твердила, что так удобнее и дешевле, и вообще... Но дело было только в тех самых двух минутах девятого на второй ступеньке ниже площадки между третьим и четвёртым этажом. Ритуал был неизменен годы и годы.

Но однажды оно пропало. Тепло.

Его не было день, другой. Сначала Вика-Ника не волновалась. Ну вы же понимаете - бывает всякое. Поездки на море и к бабушке, ночёвки у подружек, боевые и спасательные выходы. Главное же, что тепло всегда возвращалось. Всегда. Но не в этот раз.

Вика-Ника приходила раньше, ждала дольше — ничего. А потом и вовсе дом расселили по реновации. Она сперва нет-нет а приезжала в поисках секунды счастья. Увы, волшебство исчезло. А вскоре стало некуда приезжать — дом снесли.

Вы, возможно, решите, что Вика-Ника испытала некоторое облегчение и скорее всего окажетесь правы. Но где-то глубоко, не так чтобы очень, но в самом сокровенном уголке души осталось местечко, рыдающее и кровоточащее, отгородившееся от мира завесой пустоты.

Отныне Вика-Ника смеётся чуть громче, шутит чуть злее и совсем не верит в чудеса. Знаете, некоторые мелочи — вовсе не мелочи.

Мифул хороший Охотник. Он прошёл сквозь мрак и не единожды. Он видел таких чудовищ, о которых в отчем доме даже не слышал. Он преследовал их поодиночке и пробивался сквозь целые стаи, выжигая дорогу серебром и огнём, вспыхивающим в глазах каждого Охотника в присутствии порождений мрака. Мифул научился отливать серебряные пули с заговорённым сердечником, плести лёгкие сети из серебряной проволоки и саму эту проволоку тянуть. Он знает обережные травы и носит при себе полынные свечи. Его чёрные глаза смотрят дальше и видят больше, чем у любого, ни разу не бывавшего во мраке. Чутьё Мифула — это чутьё дикого зверя. Каждый из Охотников Ордена непрост и силён, но Мифул стоит троих. Таких как он мало. Меньше, чем нужно, чтобы мрак отступил навсегда.

Мифул вывел из тьмы своего старшего брата. Нашёл его, чудом выжившего, полубезумного от пережитого, измученного, но живого. Нашёл и привёз домой.

Пятьдесят третья ступенька сверху, ровно середина. Мифул стоит и не решается сделать шаг правее, ближе к перилам. Впервые за долгое время он боится. Боится не поймать свою драгоценную искру тепла. Воспоминания до этого мига ещё живые и яркие — это они ведут его сквозь мрак. Шагни он сейчас — и это будет уже что-то другое, новое и, возможно, пустое.

И Мифул остаётся на месте.

Мать без конца обнимает старшего сына, плачет и повторяет: «Мой бедный мальчик! Ах, мой милый сын!»

Пятьдесят вторая ступенька сверху. Пятьдесят первая...

— Мой бедный мальчик! — материнский голос окатывает тёплой волной сочувствия. Мифул не видит, куда она смотрит, но отчего-то ему кажется, что в этот раз мать говорит о нём.

***

Может быть, демиург в этот день проспал или был пьян. Может быть, где-то в глубоком космосе взорвалась сверхновая и разбудила соседку — ближайшую чёрную дыру. Может быть абсолютно всё, что угодно. Дело вовсе не в причинах. Дело в последствиях.

Два мира, Привычный и Необычный, вздрогнули, немного рассеялись и смешались друг с другом. Вместо двух совершенно различных миров получился один — Нео-Привычный. Правда, жители каждого из старых миров считали, что они-то здесь точно важнее, а те, пришлые — захватчики.

Одни проклинали других за то, что те притащили в общий мир чудовищ. Мрак в новом мире стал скрытнее, но его порождения с удовольствием обнаружили, что тела новых соседей вполне могут служить временным пристанищем и укрытием от Охотников Ордена. Не каждый годился для такого, лишь тот, кто щедро кормил своих собственных внутренних чудовищ.

Вторые кляли первых за слабость и малодушие, позволявшее мраку прятаться среди людей. Границы мрака исчезли. Его порождение могло оказаться в любое время и в любом месте.

Непонимание росло, несмотря на ставший единым язык — то ли навсегда, то ли на время притирки. Неразбериха с новой географией тоже не добавляла спокойствия: была река — вместо неё гора, была гора — вместо неё лес. Или наоборот.

А в городах, к примеру? Кому понравится вместо спа-салона обнаружить себя в курятнике или, того хуже, в конюшне для бронеконей. Или вместо оружейной попасть в магазин игрушек или в подпол с прошлогодней картошкой и закрутками за десять предыдущих лет вместо винного погреба.

Кому-то везло, и дом попадал на свободное место. Усадьба родителей Мифула встала ровно на место снесённого ранее старого дома Вики-Ники. Ей самой пришлось переезжать, потому что её крошечная квартирка превратилась в сторожевую вышку.

Пока одни ссорились и выясняли, кто прав и кто главнее, другие пытались строить новую жизнь в этой неразберихе. Обычную повседневную жизнь нового Нео-Привычного мира.

Вика-Ника бросила стихи и сказки — реальность теперь была невероятнее фантазий — и ушла в журналистику. Она носится по миру, рассказывая, описывая, ищет общее, старается понять непонятное и объяснить другим, мирит, дружит, сживается с новым. Перестала коротко стричь волосы, забыла о красной помаде и сигаретах. Некогда, не до того. Коротко забегает навестить родителей. Иногда, пробегая мимо старого адреса, замирает на мгновение, как когда-то на лестнице, чтобы бросить взгляд на странную мрачную усадьбу, выросшую на пустыре. Что-то есть в этом незнакомом доме, что-то такое...

Вика-Ника не даёт себе расслабляться и снова бежит. Туда, где нужно её слово, её улыбка, её поддержка.

Не стало нужды в крепостях и форпостах и Орден рассеялся по миру. Мифул вернулся домой. Он по-прежнему Охотник. Но теперь работа ордена усложнилась в разы — поди найди среди тысяч прохожих заражённых мраком или порождение, прикидывающееся человеком. Но Мифул старается. Он закрывает глаза и доверяется своему чутью.

Вот оно! Порождение. Оно всё ближе. Энергичный шаг, весёлый голос, запах спортивного парфюма... Молодой мужчина. Идёт не один, что-то живо рассказывает своей спутнице.

Мифул расстёгивает кобуру и взводит курок. Другой рукой сжимает серебристый комок — сеть. Её надо только бросить — она сама распахнёт свои объятия порождению мрака, удержит, если Охотник промахнётся.

Десять шагов. Девять. Восемь...

Мифул почти готов. Разум его чист, рука тверда. Не задеть бы спутницу чудовища... Невинные не должны пострадать — таково правило Ордена.

Семь. Шесть. Пять...

Противник силён, но кроме своей добычи не видит ничего. Мифул слышит, как клокочет его хищная радость, как клацают челюсти мрака внутри человеческой оболочки.

Четыре. Три. Два...

Мифул не успевает выхватить пистолет. Вспышка тепла и света взрывается в нём так ярко и счастливо, как никогда раньше. Он открывает глаза:

— Это ты!

***

Новый знакомый Вики-Ники симпатичный и забавный. Они познакомились в поезде, и вот он вызвался её проводить. Нет, он правда милый. Но такой навязчивый. Вика-Ника уже не раз намекала ему, что дальше сама, что она почти на месте. Но, кажется, её спутник твёрдо намерен напроситься на чай.

Он обаятельный и чуткий во всём, что не касается намёков. Он знает сотни смешных историй и необычных фактов. Может быть, он не так уж и...

Главное волшебство её детства и юности обрушивается на Вику-Нику так внезапно, что она останавливается. Молодой мужчина, мрачный, невысокий, скорее плотный, чем полный, что стоит чуть сбоку тротуара, у стены, открывает глаза — они чёрные-чёрные — и...

— Это ты! — восклицают разом Мифул и Вика-Ника. — Это ты!

Точка соприкосновения двух миров разрастается до размеров неба, начинает мерцать, переливаться и, наконец, рассыпается миллиардами искр, завершая слияние.

Порождение мрака трусливо отступает, пока Охотник отвлёкся. Ну её, эту девицу. Вон их сколько ходит. Да и слишком ярко рядом с этими двоими, слишком тепло.

***

Я бы очень хотела сказать, что с этого момента все трудности Нео-Привычного мира исчезли сами собой, что мрак рассеялся, как и все его порождения. Я бы очень хотела, но это будет неправдой. Так не бывает.

Я даже не могу быть уверена, как сложатся дальше отношения Мифула и Вики-Ники. Станут ли они друзьями или возлюбленными, а может быть соратниками. Или разойдутся в разные стороны, чтобы больше никогда не встречаться. Мне правда очень жаль, но я не могу.

А вы можете. Закройте глаза, прислушайтесь к себе и представьте такой финал, какой вы хотели бы видеть. У меня только одно условие: с моими героями всё должно быть хорошо. Как было когда-то давно на второй ступеньке после площадки между третьим и четвёртым этажом и на пятьдесят третьей сверху, чуть правее середины, ближе к перилам.