Эврика: город механических душ

Над Эврикой только что взошло солнце, и город засветился тысячью бликов. Лучи скользили по медным крышам, застревали в ребристых стеклах оранжерей и дробились в каплях росы, повисших на листьях вековых платанов. В Эврике было много металла и пара, но еще больше было зелени. Плющ оплетал высокие башни, корни старых дубов вспарывали брусчатку, а в воздухе пахло не только машинным маслом, но и цветущим жасмином, и свежей землей. Начало лета раскрасило город буйно: сирень громоздилась лиловыми шапками у подножия паровых насосов, кусты шиповника стелились вдоль трамвайных линий, а клумбы на каждом перекрестке казались случайно выросшими яркими, неаккуратными и живыми драгоценностями.

Механическое сердце Эврики билось ровно. Где-то внизу, под улицами, вращались гигантские шестерни, поднимая платформы для утренних дирижаблей. Над крышами лениво ползли аэростаты с рекламой зубных эликсиров и гаечных ключей. Свистки мануфактур сплетались с пением птиц, и никто никому не желал уступать.

На углу Парфюмерной и Клепальной, прямо под сенью старой лиственницы, уже работал маленький зеленый человек. Его звали Кнопс, и он был гоблином. Ровно метр ростом, если не считать пары вершков от острых, торчащих в стороны ушей. Кожа его имела оттенок молодого мха с легкой желтизной на локтях и ладонях. Кнопс стоял на табуретке, привинчивая к фасаду старого каменного здания новую вывеску: «Кнопс и Ко. Юридическая контора. Иски, договоры, претензии (ретроактивные)».

- Опять ты со своими скобками, - раздался голос из-за приоткрытой двери. Оттуда выглянула худая женщина в чепце и испачканная в муке. - Что значит «ретроактивные»?

- А то и значит, миссис Бригс, - не оборачиваясь, ответил Кнопс. Голос у него был скрипучий, как у несмазанного шарнира. - Если вы задолжали моему клиенту три года назад, я имею право напомнить. С процентами. И приложениями.

Миссис Бригс фыркнула и убралась в свою булочную, из которой пахло сдобой и ванилью. Гоблин остался доволен: вывеска висела ровно. Он слез с табуретки, отряхнул узкие штаны с кожаными заплатками и оглядел улицу.

По мостовой катился омнибус на паровой тяге, оставляя за собой шлейф пара и треск. Из открытых окон верхнего этажа доносилась гамма, ведь кто-то учился играть на армонике, механическом родственнике клавесина. Под аркой соседнего дома двое людей в котелках пили кофе, косясь на гоблина. Кнопс сделал вид, что не заметил. Злопамятность, как он любил повторять, - это не слабость, а долгосрочное инвестирование.

Гоблин потянул носом воздух. Лето. Листья над головой шевелились от теплого ветерка, а в щелях между медными трубами, тянувшимися вдоль стены, пробивались крошечные белые цветы, так называемая гоблинская трава. Ее семена когда-то принесли с собой первые гоблины-переселенцы. С тех пор она росла только там, где проживал зеленый народец.

Кнопс как раз достал из кармана жилета маленький термос с настойкой из корня одуванчика, когда со стороны Зубчатого проспекта донесся ровный гул.

Гоблин негромко выругался, завинтил крышку и вытянул шею.

Из-за поворота, сверкая медными бляхами на мантиях, вывалила толпа студентов. Человек двадцать, не меньше. Они шли плотной группой, но распадались на три невидимые струи, как вода, обтекающая камни. Кнопс узнал эти мантии: серые, с нашивками разного цвета. Академия Механомагии. Он скривил рот.

- Ишь, высыпали, - пробормотал Кнопс себе под нос. - Птенчики Теофана Зубчатого.

Первыми шли самые тихие. Их мантии были отделаны черным бархатом по вороту, а на груди у каждого висела маленькая медная пластина в форме раскрытой человеческой ладони. Это были энграмматики. Душеловы. Кнопс невольно поежился, хотя отлично знал, что бояться тут нечего.

- Мышеловы, - поправил он сам себя шепотом. - Крысоловы.

Потому что душеловы не трогали людей. И не потому, что были такими добрыми, а потому, что никто, ни один механомаг за всю историю Этеры не смог заключить человеческую душу в механизм. Пробовали. В старых хрониках писали о дерзких экспериментах, о тайных обществах, о добровольцах, завещавших себя великим машинам. Ничего не вышло. Человеческая душа оказывалась слишком тяжелой, слишком сложной и слишком… живой. Она рвала медные пластины, как перегретый пар рвет котел. Она плавила шестерни изнутри. Она кричала в энграмматических камерах так, что у лаборантов шла кровь из ушей.

Так что энграмматика давно и прочно специализировалась на малом. На очень малом.

Студенты-душеловы учились вынимать душу из мертвой крысы и загонять ее в дверной звонок. Из дохлого воробья делать механического певца, который чирикал ровно ту же песню, что при жизни. Самый талантливый выпускник прошлого года, как шептались в городе, запер душу старого почтового голубя в малый дирижабельный компас, и компас теперь сам тянулся к югу, как живой. Другой умудрился заключить душу хомяка в кофемолку, и та каждое утро молола зерна с такой яростью, что искры летели.

- Птицедухи, - проворчал Кнопс, отхлебывая настойку. - Грызуноводы.

Одна девушка с рыжими волосами, затянутыми в медные кольца, зачем-то коснулась ствола лиственницы, и Кнопс вздрогнул. Ему почудилось, что дерево на секунду скрипнуло жалобно. Душеловы вообще имели привычку трогать все подряд. Говорили, они слышали остаточные энграммы - слабые отпечатки душ, которые оставляли на вещах живые существа. Старый стул помнил своего хозяина. Ржавый ключ помнил замок. А лиственница помнила всех, кто сидел в ее тени за последние сто лет.

- Руки убрала, - негромко сказал гоблин, но она не услышала.

Энграмматики несли с собой запах чего-то сладковато-тоскливого, отчего у Кнопса начинали зудеть ладони. Он отогнал это ощущение и перевел взгляд на вторую группу.

Эти шли громче. На их мантиях нашивки были серебряными, изображающими раскрытый глаз с шестерней вместо зрачка. Пневмотроники. Мыслеприводники. В отличие от душеловов, они не молчали. Они перекрикивались через улицу, жестикулировали, и стоило одному из них, тощему парню с бакенбардами, просто подумать о чем-то, как ближайший фонарь трижды мигнул. Никто этого не заметил, кроме Кнопса.

- Хвастуны, - определил гоблин. - От них одни мигрени.

Пневмотроников в городе не любили. И не потому, что они были злыми, а потому, что они вечно забывали закрывать двери силой мысли, и в результате у нормальных людей сквозило. Или, того хуже, случайно заставляли чужие карманные часы бить полночь в середине дня.

- Эй, зеленый! - крикнул кто-то из пневмотроников, заметив Кнопса. – Ты хоть один иск выиграл?

Кнопс медленно поднес термос к губам, сделал глоток, потом так же медленно убрал. И сказал, не повышая голоса:

- Ваш декан на прошлой неделе проиграл мне в арбитраже. По вопросу о незаконном прослушивании чужих мыслей. Если хотите, я могу показать решение суда.

Парень с бакенбардами побледнел и отвернулся. Его товарищи притихли. Гоблин же удовлетворенно кивнул сам себе. Ретроактивные претензии - великая вещь, когда знаешь, кому их предъявить.

Третья группа шла отдельно от всех. Их было всего пятеро, и мантии на них висели мешковато, будто чужие. Нашивки были бронзовые и имели форму капли, падающей на наковальню. Метаморфозы. Те, кто менял состояние металла одним прикосновением.

Кнопс невольно переложил термос из правой руки в левую. Металлические вещи рядом с этими парнями становились… нервными.

Метаморфозы не запирали души в механизмы и не двигали их силой мысли. Они делали нечто более простое и одновременно более жуткое: они касались металла, и он менялся. Становясь мягким, как воск. Или твердым, как алмаз. Или текучим, как вода, хотя это уже считалось высшим пилотажем.

Один из метаморфозов, коренастый парень с руками, покрытыми мелкими шрамами, явно следствие неудачных лабораторных работ, на ходу провел пальцем по чугунной ограде. И палец оставил в чугуне борозду, как в масле. Через секунду металл затянулся обратно, но Кнопс видел это своими глазами.

- Цирк, - прошипел гоблин. - Чистый цирк.

Он слышал, что лучшие из метаморфозов могут сделать сталь мягкой, как глина, вылепить из нее что угодно, а потом закалить обратно одним выдохом. Худшие - случайно превращают медные монеты в труху. Одна второкурсница в прошлом году, говорят, коснулась своего жениха во время первого танца, и золотое кольцо на его пальце расплылось лужицей по перчатке. Жених, правда, оказался терпеливым, и свадьба все равно состоялась. Но кольцо пришлось делать заново.

- Доброе утро, господин Кнопс, — неожиданно сказала девушка из третьей группы. Маленькая, с косичками, на поясе у нее висела связка инструментов, которых гоблин никогда раньше не видел. - Моя мама говорила, что вы помогли ей с иском против часовой мастерской. Спасибо.

Кнопс моргнул. Он не привык к благодарностям.

- Обращайтесь, - сухо ответил он. - У меня есть специальный тариф для механомагов. Дорогой.

Девушка улыбнулась и побежала догонять своих.

Студенты скрылись за поворотом, в сторону Академии. Гул стих. Остался только запах нагретого металла. А гоблин допил настойку, спрятал термос и посмотрел на вывеску.

«Кнопс и Ко. Юридическая контора».

«Ко» пока не существовало. Ни партнеров, ни помощников. Только он сам, табуретка и память на чужие долги.

Гоблин вздохнул, поправил съехавший набок воротник и побрел в контору разбирать утреннюю почту. Среди счетов и жалоб лежал конверт с сургучной печатью — на ней была не буква и не герб, а маленькая шестерня, вписанная в круг. Кнопс замер.

С Академией он дел не имел. Никогда. И не собирался начинать.

Пальцы сами потянулись к конверту.

Кнопс разорвал конверт с той осторожностью, которую он обычно приберегал для особо коварных договоров. Сургуч хрустнул, и гоблин выудил из плотной бумаги сложенный втрое лист. Гербовая бумага. Дорогая. На ощупь будто с водяными знаками.

«Уважаемый господин Кнопс», - начиналось письмо. Почерк был округлым, живым, с легким наклоном вправо. Кнопс знал, что так пишут люди, которые не боятся улыбаться, даже когда пишут по делу.

«Позвольте представиться: Ингрид Блэквуд, профессор энграмматики, заведующая кафедрой малых форм Академии Механомагии имени Теофана Зубчатого, дочь Магнуса Блэквуда, владельца земель к северо-востоку от Эврики. Мой покойный отец всегда отзывался о вас как о самом проницательном юристе в городе и,  что для меня важнее,  как о человеке, умеющем хранить тайну.

Я приглашаю вас на обед в ресторан „Золотая гайка“. Сегодня, в час пополудни. Дело касается земель Блэквудов, которые более пятидесяти лет назад были отданы в долгосрочную аренду Академии Механомагии. Мне нужна ваша консультация по вопросу о праве собственности на полезные ископаемые, обнаруженные на этих землях.

Приходите, пожалуйста. Я угощаю.

С искренним уважением,

Профессор Ингрид Блэквуд»

Кнопс приподнял бровь. Профессор? Он мысленно перебрал всех Блэквудов, о которых слышал в городе. Банкиры, фабриканты, один даже был бургомистром лет сорок назад. Но профессор? Женщина-профессор в Академии? Это было редкостью даже в Эврике.

Гоблин перечитал письмо дважды.

- Не нравится мне это, - сказал он пустому кабинету.

Кабинет промолчал. Из соседней булочной пахло свежими бубликами. Где-то на улице чихнул омнибус. Кнопс сложил письмо, сунул его в жилетный карман к термосу и запасной лупе и подошел к окну. Денек был самый что ни на есть замечательный для прогулки, на которой еще и покормят. Поэтому гоблин запер контору, повесил на дверь табличку «Ушел по делу. Претензии принимаются завтра» и пошел в сторону Клепальной площади.

По пути он купил у уличного торговца жареный каштан, сжег язык, выругался и все равно съел. Потом завернул в лавку старьевщика, где взял по знакомству чистый носовой платок (у себя дома все платки были в чернилах). И только после этого, уже на полпути к гостинице, вдруг остановился, как вкопанный.

- Что я делаю? - спросил остроухий юрист у прохожего кота, который грелся на крышке люка.

Кот посмотрел на него с тем особым презрением, на которое способны только уличные коты Эврики, и умылся.

- Вот именно, - сказал Кнопс. - Ничего умного.

Но ноги уже несли его к «Золотой гайке».

Ресторан «Золотая гайка» при гостинице «Паровая устрица» оказался именно таким, как Кнопс себе и представлял: мраморные полы, хрустальные подвески на люстрах и официанты в белых перчатках.

- У меня заказан столик, - сказал гоблин. - На имя Блэквуд.

Его без вопросов провели в отдельный кабинет на втором этаже. Там было светло, пахло лимоном и горячим воском. Стол с белой скатертью украшали тяжелые приборы и хрустальный графин, а у окна, спиной к свету, стояла женщина.

Ингрид Блэквуд обернулась.

На вид ей было около тридцати. Темные длинные, волосы были убраны в аккуратный пучок и открывали тонкую шею и изящные уши без сережек. Карие глаза будто светились изнутри, словно она только что чему-то обрадовалась или вот-вот собиралась обрадоваться. Ингрид улыбнулась, и улыбка ее была широкой и искренней.

- Господин Кнопс! - сказала она, делая шаг навстречу. - Как я рада, что вы пришли. Садитесь, пожалуйста. Я взяла на себя смелость заказать для вас салат из одуванчиков. Мне сказали, вы его любите. Если нет, мы закажем что-то другое.

Кнопс моргнул. Такой встречи он не ожидал.

- Салат подойдет, - буркнул он, усаживаясь на специально подготовленный высокий стул. - Вы хотели поговорить о землях.

- Да, - кивнула Ингрид, и улыбка ее стала чуть тише, серьезнее. Она села напротив и сложила руки на скатерти. - О землях. О долгосрочной аренде. И о полезных ископаемых.

Девушка замолчала на секунду, словно подбирая слова.

- Видите ли, господин Кнопс, - продолжила она, глядя гоблину прямо в глаза. - На прошлой неделе во время тестов нового механизма грунт на полигоне осыпался и под ним обнаружились… ископаемые.

Ингрид помолчала.

- Договор аренды, который заключил мой прадед, не содержит прямого указания на недра. Там говорится только о поверхности. О праве Академии строить на земле и проводить испытания. Но кто владеет тем, что находится под землей? Арендатор? Или арендодатель?

- В общем случае - арендодатель, - ответил Кнопс, начиная понимать, куда она клонит. - Если иное не прописано в договоре. Ваш прадед был неглупым человеком?

- Думаю, да, - улыбнулась Ингрид. - Но он не мог знать, что там внизу. Никто не знал.

- А что там внизу? - спросил гоблин.

Профессор Блэквуд посмотрела на него долгим взглядом. Улыбка ее стала чуть загадочной, но не хитрой, а скорее осторожной.

- Это, господин Кнопс, я бы хотела пока оставить при себе. Если вы не возражаете. Я плачу вам за юридическую консультацию, а не за геологическую разведку.

Кнопс хмыкнул. Логично.

- Хорошо, - сказал он, доставая из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша. - Тогда задавайте вопросы. Я слушаю.

- Как отменить договор аренды?

Гоблин замер с карандашом на полпути к блокноту.

- Отменить? - переспросил он, словно проверяя, правильно ли расслышал. - Договор на девяносто девять лет, подписанный вашим прадедом, заверенный тремя нотариусами и скрепленный печатью городского совета? Вы хотите его отменить?

- Да, - спокойно ответила Ингрид. - Или хотя бы расторгнуть досрочно.

Гоблин отложил блокнот. Откинулся на спинку стула, насколько позволял его рост, сложил руки на животе и уставился на профессора долгим, оценивающим взглядом.

- Профессор Блэквуд, - сказал он медленно. - Я занимаюсь ретроактивными претензиями. Я умею вытаскивать из архивов долги тридцатилетней давности. Я могу доказать, что ваш прадед был не в себе, когда подписывал бумаги, если вы предоставите мне справку от психиатра. Но просто так взять и отменить договор, который полвека исправно исполняется обеими сторонами? Это даже для меня слишком.

Ингрид не отвела взгляда. Наоборот, она чуть наклонилась вперед, и в карих глазах ее мелькнуло что-то твердое, несмотря на мягкую улыбку.

- Но вы же очень умный и въедливый юрист. Думаю, вы найдете способ.

Кнопс постучал кончиком черного когтя по подбородку:

- Я подумаю, - сказал он. - Изучу договор. Посмотрю, что можно сделать. Приходите завтра в контору, в десять утра. Принесите все документы. Все, что у вас есть.

- Вы возьметесь? – с надеждой спросила Ингрид.

- Не буду обещать, дело сложное.

Девушка поднялась, поправила платье и протянула гоблину руку. Кнопс секунду поколебался, потом пожал теплую и твердую ладонь.

- Тогда до завтра, господин Кнопс, - сказала Ингрид. - Салат, кстати, действительно хорош. Вы зря его не доели.

Гоблин посмотрел на полупустую тарелку, потом на закрывшуюся дверь. Потом достал термос, отхлебнул настойки и сказал пустому кабинету:

- Она либо безумно смелая, либо безумно глупая. Или и то и другое.

Кабинет промолчал. Но где-то в глубине ресторана, со стороны кухни, послышался звон посуды и негромкий смех.

Солнце уже поднялось выше, когда Ингрид Блэквуд вышла из «Золотой гайки». Ступени гостиницы были теплыми, и даже сквозь подошву туфель чувствовалось, как камень накопил утреннее тепло. Профессор остановилась на мгновение, прищурилась, глядя на блестящие крыши Эврики, и глубоко вздохнула. Воздух пах жасмином и жареным луком из кухни.

Ингрид поправила видавшую виды, кожаную, с медной пряжкой в форме шестерни сумочку и зашагала в сторону Академии. До лекции оставалось меньше часа.

Она шла быстро, но без спешки. По пути ей кланялись: лавочник, у которого она постоянно закупал детали для новых механизмов тем самым делая ему приличную выручку; старушка, чью кошку Ингрид по доброте душевно в прошлом месяце вытащила из вентиляционной шахты; молодой подмастерье, который три недели назад принес ей сломанный будильник, издававший по ночам звуки, похожие на чей-то плач, и оказалось, что внутри застряла душа старой и очень несчастной канарейки.

- Доброе утро, профессор Блэквуд! - крикнул мальчишка-газетчик, протягивая свежий номер «Эвриканского вестника». - Там про вас ничего нет! Я проверил!

Ингрид рассмеялась, бросила ему монету и взяла газету. Заголовки были скучными: «Заседание городского совета перенесено», «Новый рекорд скорости на паровой повозке», «В оранжерее ботанического сада расцвел кактус, привезенный с Южных островов». Ни слова о землях Блэквудов. Ни слова о том, что вчера вечером на полигоне Академии обвалился грунт.

Академия Механомагии имени Теофана Зубчатого занимала целый квартал в восточной части Эврики. Это было не одно здание, а целый лабиринт башен, переходов, внутренних дворов и подземных этажей. Главный корпус венчала огромная стеклянная полусфера, под которой вращалась модель солнечной системы с шестернями вместо планет. На фасаде висел герб: раскрытая ладонь, глаз и капля - три факультета в одном круге.

Ингрид вошла через боковую дверь, чтобы не толкаться в главном вестибюле. Узкий коридор пах маслом, мелом и старыми книгами. Ее кабинет находился на третьем этаже Северной башни, в самом конце длинной галереи, где стены были увешаны портретами бывших ректоров. Бородатые мужчины в париках и мантиях смотрели на нее с разной степенью неодобрения. Ингрид давно перестала обращать на них внимание.

В кабинете было тесно, но уютно. Два стола: один письменный, заваленный бумагами, а второй лабораторный, с энграмматической камерой, набором медных пластин, банками с формалином и аккуратно подписанными коробочками с образцами.

На стене висела большая карта земель Блэквудов, выцветшая, в трещинах, с пометками ее отца и деда. Красными чернилами были обведены участки, сданные в аренду Академии. Синими те, что остались в собственности семьи. Зеленым крестиком был отмечен полигон, где вчера обвалился грунт.

Ингрид подошла к карте и коснулась пальцем зеленого крестика. Она вздохнула, сняла дорожное платье и надела рабочую серую мантию, с черными нашивками энграмматика. Волосы девушка заколола быстрее и строже, чем утром, и сразу стала выглядеть лет на пять старше. Или на десять. В зависимости от того, кто смотрел.

- Ингрид! - раздался голос из коридора. - Ты здесь?

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял высокий мужчина лет сорока, с ранней проседью в темных волосах и усталыми глазами. На нем была мантия пневмотроника. Это был профессор Альберт Вайс, заведующий кафедрой прикладной мыслеприводной механики и, по совместительству, единственный человек в Академии, с кем Ингрид могла разговаривать без дипломатической подготовки.

- Альберт, - кивнула она. – Добрый день.

- До лекции пятнадцать минут, - сказал мужчина. - Твои первокурсники сегодня вскрывают крысу. Будет весело.

- Они всегда вскрывают крысу, - вздохнула Ингрид. - Вопрос в том, кто из них упадет в обморок.

- Я ставлю на того парня с бородавкой.

- Альберт, это неэтично.

- Я знаю. Две монеты?

Ингрид усмехнулась и взяла со стола лабораторный журнал.

- Три. И проигравший покупает кофе в буфете.

- Идет!

Они вышли вместе. Коридор Академии гудел голосами студентов: кто-то спорил о пневмотронных модуляторах, кто-то жаловался на метаморфоза, который случайно превратил его значчек в жидкую бронзу, кто-то просто смеялся. Из открытых окон доносился шум улицы, запах сирени и далекий свисток омнибуса.

Ингрид шла быстрым шагом, и мантия ее развевалась за спиной, как серое знамя. Альберт едва поспевал за ней и вдруг резко дернул девушку за рукав призывая остановиться:

- Ты ведь что-то задумала? – вдруг спросил он, когда они свернули в крыло малых энграмматических форм. – И это связанно с тем обвалом. Что там?

- То, что хотят спрятать, чтобы продолжать грести деньги с простых людей.

Альбер чуть побледнел и наклонился ближе к профессору Блэквуд. Его голос звучал тихо, чтобы только она слышала:

- Не боишься идти против Академии и… Совета?

Ингрид остановилась перед дверью в аудиторию. Из-за двери доносился запах формалина и юношеского волнения. Она повернулась к Вайсу, и на лице ее вдруг появилось выражение, которое девушка прятала от гоблина за улыбкой и вежливостью. Что-то твердое. Что-то старое. Что-то очень, очень блэквудское.

- Мой отец, - сказала она тихо, - говорил, что бояться можно всего. Даже собственной тени. Но если ты боишься, ты уже проиграл.

Альберт молчал.

- Я не хочу проигрывать, - закончила Ингрид и толкнула дверь.

Аудитория была залита светом. Три ряда деревянных столов, и на каждом располагались энграмматическая камера, набор медных пластин и стеклянный контейнер с мертвой крысой. Двадцать студентов первокурсников подняли головы, когда профессор вошла.

- Доброе утро, - сказала Ингрид громко и ясно. - Садитесь. Сегодня мы будем учиться слушать.

Она подошла к своему столу, положила лабораторный журнал и оглядела аудиторию. В первом ряду сидела рыжая девушка с медными кольцами в волосах — та самая, что утром трогала лиственницу. Ее звали Линор, и она была самой способной ученицей на курсе. И самой нервной.

- Профессор Блэквуд, - сказала Линор, поднимая руку. - А правда, что вы вчера нашли что-то странное на полигоне?

В аудитории стало тихо. Ингрид посмотрела на Линор долгим взглядом. Девушка покраснела, но не отвела глаз.

- Правда, - сказала Ингрид после недолгой паузы. - Но это не относится к сегодняшнему занятию. Откройте контейнеры.

Она не добавила ни слова больше. Ни объяснений, ни опровержений. Студенты зашевелились, зазвенели крышки, запах формалина стал сильнее. Ингрид обошла первый ряд, проверяя, правильно ли установлены камеры.

У окна, спиной к свету, сидел тот самый парень с бакенбардами из утренней группы пневмотроников. Он записался на ее курс в этом семестре, и Ингрид до сих пор не поняла, зачем. Пневмотроники презирали энграмматику. Но парень сидел тихо, даже старательно, хотя крысу рассматривал с явным отвращением.

- Начнем, - сказала профессор Блэквуд, возвращаясь к своему столу. - Вы все знаете теорию. Душа умершего существа остается в теле от нескольких минут до нескольких часов, в зависимости от размера, вида и... обстоятельств смерти. Ваша задача - почувствовать ее. Не вынуть, не переместить. Просто почувствовать.

Она подняла тонкую, отполированную до зеркального блеска медную пластину.

- Энграмматическая пластина усиливает остаточные колебания. Приложите ее к грудной клетке крысы. Закройте глаза. Слушайте.

В аудитории воцарилась тишина. Даже птицы за окном притихли, будто понимали, что сейчас происходит что-то важное. Ингрид ходила между столами, наблюдая за студентами. Линор уже приложила пластину и сидела с закрытыми глазами, губы ее шевелились без звука. Парень с бакенбардами крутил пластину в руках, не зная, с какой стороны подступиться. Кто-то уже начал всхлипывать, но не от горя, а от перенапряжения. Энграмматика была делом тонким.

- Профессор, - раздался голос с последнего ряда. - Я ничего не слышу.

- Не слышишь - значит, не слушаешь, - ответила Ингрид не оборачиваясь. - Убери из головы слова. Убери мысли. Просто сиди и слушай.

Она знала, что у половины не получится. В первый раз никогда не получается. У нее самой в свое время не получилось. Целых три месяца она прикладывала пластину к мертвым мышам и слышала только стук собственного сердца. А потом в один день услышала. Тонкий, жалобный писк, который не имел ничего общего со звуком. Это было воспоминание. Память тела о том, что оно когда-то жило.

- Я слышу! - вдруг выкрикнула Линор и тут же закрыла рот ладонью.

Ингрид подошла к ней. Пластина на груди крысы светилась слабым голубоватым светом, верный признак того, что энграмма активна.

- Что ты слышишь? - тихо спросила профессор.

- Она... она боится, - прошептала Линор. - Нет. Боялась. Она боялась темноты. И... и сыр. Она очень любила сыр.

В аудитории кто-то хихикнул. Ингрид бросила быстрый взгляд - хихикал парень с бакенбардами. Она запомнила это.

- Хорошо, Линор, - сказала она громко, чтобы слышали все. - Отлично. Ты сделала первый шаг. Остальным не отвлекаться. У нас есть еще двадцать минут.

Она вернулась к своему столу и села. Из ящика достала маленькую записную книжку в кожаном переплете - личный дневник, который никто никогда не видел. На первой странице было написано: «Земли Блэквудов. Что мы нашли».

Ингрид открыла книжку на последней записи и прочитала свои же вчерашние слова, написанные дрожащей рукой при свете фонаря:

«Под слоем глины и щебня была пустота. Что-то вроде пещеры. Стены гладкие, как стекло, но теплые.

Я взяла образец породы. Завтра проанализирую.

Боюсь, что найду.

Боюсь, что не найду.

Отец говорил: «Если ты боишься — ты уже проиграл». Но он не знал, что я нашла. Никто не знает. Пока».

Ингрид закрыла книжку и сунула ее обратно в ящик. В аудитории пахло формалином и потом. Студенты сопели, закрыв глаза, прижимая пластины к мертвым крысам. Парень с бакенбардами так и не услышал ничего. Он вертел пластину, пытаясь нащупать нужный угол, и злился.

- Время, - сказала Ингрид, взглянув на настенные часы. - Запишите наблюдения в журналы.

Студенты зашевелились, заскрипели перьями. Кто-то писал быстро и уверенно, кто-то скупо, в две строчки. Парень с бакенбардами написал: «Ничего не услышал. Пластина, вероятно, бракованная». Профессор Блэквуд заметила это краем глаза, но ничего не сказала.

Когда аудитория опустела, Ингрид подошла к окну, распахнула его настежь и вдохнула теплый воздух, пахнущий жасмином и машинным маслом. Внизу, во дворе Академии, студенты смеялись, спорили, курили, спешили на следующую лекцию. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь.

Но где-то под землей, на старом полигоне, в гладких, как стекло, стенах, ждало то, что не должно было ждать. И Ингрид знала: гоблин Кнопс - это только начало большого сражения.

Она закрыла окно, взяла лабораторный журнал и вышла. Коридор был пуст. Портреты ректоров смотрели на нее с привычным неодобрением. Ингрид широко, почти вызывающе улыбнулась им.

- Бойтесь, господа, - сказала она негромко. - Я еще не начала.

И шаги ее зазвучали по каменному полу громко и уверенно, как у человека, который знает, что впереди долгая дорога. Но хотя бы не скучная.