Евсения

- На ней стоит печать иного пути. Для дриад-полукровок такое – крайняя редкость, - с улыбкой глядя на младенца, вздохнул мужчина. – Даже имя ее, Евсевия, «чужестранка», пришло к нам извне. И давая его, мы уже обрекаем свою дочь на вечный поиск, - поднял он глаза на волхва. – Береги ее, хотя бы до того момента, когда наступит «нужный час».

 - Да что там могут навещать эти дубы? – волхв явно не разделял патетики своего собеседника. Однако еще раз внимательно пригляделся к девочке, в этот момент, зевающей во весь рот. Мужчина же, в ответ, горестно хмыкнул. А потом запрокинул глаза к верхушкам деревьев:

 - Лесные тропы, дворцовые коридоры, улочки городов и даже… Но, не это главное. Главное, что путь свой она должна пройти не одна. И лишь тогда он закончится светом… Угост, ты узнаешь того, кто за ней придет.

 - Тоже – по печати? – откровенно оскалился волхв.

 - Нет. У мужчины в руках будет символ его народа…

     Волхв, с младенцем на руках, еще долго смотрел вслед мелькающей меж деревьев мужской спине. А потом, развернувшись, направился назад, к своему озеру:

 - Предсказания, иные пути. Ересь для слабых и слюнявых. Судьбу можно обмануть. Так ведь… Евсения?

Ребенок в ответ промолчал. Он был занят - тонкая горячая струйка, смочив рукав волховецкой рубахи, щедро оросила траву заповедного леса…

- … да и среди равнин тех среброко-лы-ша-щихся и курганов степными ветрами нежно обло-бы-зо-ванных живут эти гордые создания, сами себя именуемые потомками древнего рода эллинов, мне же издали привидев-ших-ся обычными конями. Уф-ф, - облегченно выдохнула я, дотащившись, наконец, до точки в этом длинном, как улица предложении и с опаской подняла глаза. – Всем всё… понятно?

 - Не-а… - да кто ж сомневался то?!

 - Осьмуша, что именно?

 - Так-то «алени» были або жеребчики? Або вообще незнамо какой кудесный зверь? – недоуменным басом отозвался щуплый веснушчатый мальчонка и нетерпеливо заскреб коленки.

 - Не олени то, а эллины – люди древние из предтечного мира. Мы про него уже читали. А конями они рыцарю привиделись, потому как похожи на них… снизу… и ногами. Хотя, называются на самом деле кентаврами. Хотите картинку покажу? – с готовностью предложила я и обвела глазами озадаченные ребячьи лица… Да чтоб я еще хоть раз в руки эту зубонойную епистолию(1) взяла.

 - О-о-ой, - сложила губы свистулькой Галочка и ухватилась пухлыми пальчиками за косу. – Чёй-то страшно на такое смотреть. Вдруг, примерещится потом.

 - Примерещится, говоришь? – уже внимательнее всмотрелась я в тусклый книжный рисунок. «Кудесный зверь» на нем стоял, широко расставив свои ноги-копыта и выгнув коромыслом мускулистую грудь, на которой вместо лошадиной сбруи красовалась большая круглая бляха на цепи. Прямо как у нашего многочтимого порядника(2) Вила, когда он «дорогих» гостей встречает. Мощные же свои руки кентавр подбоченил и голову вскинул, хотя лучше б наоборот, отвернул. Потому, как голова его, да и лицо, на человеческие мало походили: со свиными лохматыми ушами торчком, жеребячьей челюстью и большими глазами навыкат. А вот волосы… или все ж грива… Да, грива она и есть, хоть и за длинные уши заправленная. И такое, если примерещится… - Ну, как знаете, - с трудом оторвалась я от грозного жителя порубежной с Ладменией Тинарры.

 - Да ты трусиха, Галка! Тебя и гУсенка на капустном листе испужает, не то, что… Евся, дай ко мне глянуть, - закончил речь Осьмуша, и выпятив свои тощие  мослы под просторной рубахой не хуже рисованного кентавра, поднялся со ступеньки.

За ним следом повскакивали со своих мест и остальные трое, коим сидеть после таких слов принадлежность к мужскому роду не позволяла. А девчонки – «трусиха» Галочка и две ее смирные подружки так и остались на крыльце тянуть шеи. Все же могучая сила – любопытство.

 - Да, извольте, храбрецы… - сунув в первые подставленные ручонки отвратную книженцию, я с удовольствием и сама встала с табуретки, а потом блаженно потянулась…

     Месяц «изок», что в переводе с языческого, означает «кузнечик», а на ладменском государственном именуется июнем, нахлынул в наши края этими самыми неугомонными насекомыми, слышными сейчас отовсюду. Да еще трескотней крыльев стрекоз. И запахом молодых трав и теплым ветром, гуляющим по их верхушкам и шелестящим девственно зеленой, еще клейкой, не припорошенной летней пылью древесной листвой. Да и все, кажется, вокруг, сейчас пело, славя лишь набирающую соки жизнь, разворачивающуюся вместе с новым годовым циклом. По просторному двору неспешно гуляли пестрые куры, косясь глупыми глазами то на устроивших гомон у крыльца ребятишек, то на стружки, кружащие над ссохшимися напольными досками в воздушных вихрях. Серая кошка, свесив с амбарной стрехи лапы, лениво дремала, не обращая внимания на воробьев, устроившихся почистить перья на уличной изгороди. А из двора напротив ветер, как весевой сплетник, порывами приносил тихое женское пение. И какая теперь была разница, кто из местных богов всему этому благолепию покровительствует? Если тихая радость и покой, не бывавшие в моей душе уже очень давно, принадлежали сейчас только мне…

 - А-а-а-а!!! Кёнтаврь!.. А-а-а!!! – конец идиллии.

 - Галка, ты чего?! – резко развернулась я в сторону крика. Все ж побороло ее всемогущее любопытство - девочка теперь, с глазищами, как две чашки, блажила, застыв у моей покинутой табуретки, и в одной руке сжимала раскрытую книгу, а другую вскинула на… - Это не кентавр. Это не кентавр, говорю! – попыталась я перекричать и ее и вступивших в помощь подружек и зарыскала по двору глазами. – Ох, ты ж у меня сейчас…

Разоблаченный «человеко-конь» сам, кажется, растерялся от такого приветствия, но с места не сдвинулся (ни человек, ни конь). Лишь мешок на голове поправил, чтоб через дыры для глаз сподручнее за происходящим во дворе через изгородь следить:

 - Евсения, поди сюда! – тон у парня был явно неуверенным, и он, прокашлявшись, решил его последующим текстом увесомить. – Поди сюда, говорю!

Ну что ж, добился результата, да и я уже нашла то, что искала:

 - Сейчас… Галочка, ты успокоилась? – и, дождавшись робкого кивка от дитя, направилась к калитке. – Ну-у?

 - Я, это… в Букошь еду, - вновь поддернул он, съехавшую на глаза мешковину и важно продолжил. – Может, там купить тебе… чего? - вот интересно, он на самом деле такой дурень или ему начхать на то, как со стороны выглядит? Загадка для меня… многолетняя:

 - Ты зачем мешок на голову напялил, Лех?

 - Х-хе, так ты ж сама мне в третейник(3) сказала: «Чтоб я твоей рожи больше не лицезрела»? – нахально просветил меня верзила… Ага, видно он все эти пять дней придумывал, как бы в таком разе извернуться. А я уж было успокоилась… Точно, конец идиллии:

 - Да что ты?.. А если бы я тебе и про все тулово сказала, ты б тогда полностью в него влез? – не по-доброму поинтересовалась я, подходя к всаднику еще ближе.

 - Да не-ет, - с сомнением протянул тот, видно прикидывая в своем «младенческом» уме и такой поворот. – Так что с покупками то? Может, бусы из бисера, або серьги? Ты говори, Евся, не стесняйся.

 - Какое там стеснение? – под возрастающее хихиканье за моей спиной, сделала я еще шажок к коню. – А вот такие же мне купишь? – и оттянула от правого уха, закрученную в тяжелый крендель косу.

 - Какие? – радостно свесился из седла парень, придерживая на макушке завесу.

 - А ты слезь… и тогда лучше разглядишь.

Еще раз просить «смельчака» не пришлось, и в тот же миг он предстал передо мной во всей своей многовершковой красе:

 - А, ну, покажь?

 - Ага… - сделала я, напротив, два шага назад, чтоб сподручнее было размахнуться, выдергивая в это время из-за спины, зажатую в другой руке метлу.

 - Ага-а… Ты чего?.. Евсения!

 - Пыль из мешка буду выбивать, конь ты кудлатый! – и саданула от всей души первый раз. – И чтоб я тебя всего целиком больше не лицезрела!.. И чтоб не слыхала тоже!.. И чтоб… - замахнувшись в третий раз, лишь на долечку задумалась, чем воспитуемый тут же воспользовался, взмыв обратно на своего гнедого:

 - Евся! Ты дикая! Но, я ж тебе когти пообстригаю, так и знай! – уже скача по широкой улице, прокричал он, на ходу сдергивая дырявую мешковину с кудрявой светлой головы.

 - Скачи-скачи, кёнтаврь!

 - Лех, лучше мне леденец купи! – высыпала вслед за мной на дорогу хохочущая во весь рот ребятня… А ведь, не знает, дурень, как рисковал… Да и я… еще пуще. Оттого и обозлилась не на шутку.

 - Дядька Кащей! – оборвали мои хмурые мысли новые детские крики, но, в этот раз, приветственные – к нам, с другой стороны улицы, покачиваясь, будто от ветра, шел сутулый хозяин здешних хором…

     «Кащей», в переводе со все того же, означает «пленник», что к приближающемуся сейчас старику имело прямое отношение, правда лет одиннадцать тому назад. Тогда, с горы, в которую весь Купавная своей единственной улицей почти упирается, сошла снежная лавина, вызванная неизвестными сотрясениями горных пород. Хотя, многознающие утверждают, что причиной тому явлению стали «темные» дела, происходящие в соседних с нами землях Озерного края. Будто там какую-то пещеру обвалили, ходы в которой на много миль вдоль всех Рудных гор простирались. Но, не то важно. А важно, что на самом гребне той лавины, и прямиком в огород нашего порядника и заехал на своих полозьях, тогда еще Терех, промышлявший на пару с подельником «черными» перекупками(4). Подельнику повезло больше, хотя, судить о том сложно, ведь его судьба для нас неизвестна. А вот наш «счастливчик» переломал себе обе ноги, перейдя, сначала в ранг «пациента» весевой знахарки. А уж потом ему на выбор и была предоставлена судьба – либо быть торжественно сданным государственным властям, либо остаться здесь и стать частью местной языческой общины, коей, по большому счету, глубоко начхать на отсутствие у нового своего члена даже паспорта. Главное, чтоб у него в наличие имелись: незлобливый нрав, умелые руки и, хотя бы уважительное отношение к многоликому божественному «хороводу»(5). А обращение «Кащей» так и зацепилось, сначала за местные языки, а потом уж надежно осело и в головах, что с годами привело к тому, что и сам бывший Терех при знакомстве стал представляться по новому, языческому имени. Благо, за пределами веси его значение мало кто знает.

 - Ой, л-ли, - расплылся, при виде такой дружной компании, воротившийся хозяин, а потом прищурил на меня свои большие осоловелые глаза. – Чисто Мокоша(6) с дитями ты, Евсения и при хозяйстве.

 - Ну, уж, - в ответ беззлобно фыркнула я, однако, тут же перевернув метлу к низу прутьями.

 - Дядька Кащей, а мы про люде-коней сегодня читали. Ты нам такие же свистульки вырежешь?

 - Ага, всем, окромя Галки, а то ей опять примерещится.

 - Сам ты… Дядька Кащей, а мне тогда с птичкой. А я ее дома сама разрисую. У меня и краски есть, - обступили старика со всех сторон дети, дергая его, то за помятую рубаху, то за полное липовых заготовок под такие же забавы лукошко… Интересно, а где ж он «накатить» то успел? Не иначе, как с пастухом опять под березами об устройстве мира беседовали:

 - А, ну-ка, всем помолчать! – напомнила и я о себе. – Докладываю: в ваше отсутствие на вверенном мне для просвещения дворе… - бросила я быстрый взгляд по притихшим ребячьим физиономиям. – ничего безгодного не произошло. Дети вели себя примерно. Книги – все в сохранности.

 - А Лех в личине? – подала голос смуглая Жула, но тут же была одернута за жидкую косицу:

 - Так-то ж за калиткой было. Молчи.

 - Ну, раз вы такие молодцы, - сделал Кащей вид, будто он не только слабо видит, но, и слышит. – добро, смастерю вам свистульки с люде-конями, - а потом закончил, уже через радостный визг. – Евсения, ты-то завтра придешь?

 - А у вас опять дела? – тоже повысила я голос.

 - Да просто приходи. Я буду чадам читать, и ты тоже послушаешь. Или выросла уже из познавательных книжек?

А что мне ему ответить? Не выросла я. Да только в книжках этих, не про таких, как я написанных, больше вопросов, чем ответов, дать которые мне здесь некому:

 - Будет время, приду. И за новое лукошко благодарствую… Ой, а, где ж я его оставила-то? – и подорвалась назад к высокому крыльцу, приткнув по дороге в прежний угол свое «воспитательное орудие»…

    От Кащея мы возвращались, сначала все той же шумной «компанией», постепенно по дороге отпочковываясь каждый в свой двор, и оставшись, в конечном счете, на пару с трещащей без умолку Галочкой. А как же иначе, когда столько за день впечатлений, которыми требуется поделиться и в самых мельчайших подробностях. Но, сегодня, пришлось мне дитё расстроить:

 - Нет, милая, я к вам не загляну. Так и передай от меня Любоне, что, мол, торопилась она сильно, потому как Адона гневаться будет,  - девочка хлопнула пару раз своими, точь-в-точь, как у моей подруги, голубыми очами и внесла предположение:

 - Так и пусть она… гневается, тетка Адона. Все равно ж, накричать на тебя не сможет.

 - О-о, зато, как посмотрит, - в ответ засмеялась я, разворачивая ее в сторону далекого, в самом начале улицы, терема. – Иди ко, краски на свистульку разводи, - сама же свернула в ближайший, ведущий вон из веси проулок, и тут же добавила шагу, болтая в руке пустым берестяным лукошком.

     Они в вправду очень схожи, две смешливые и радующие взор, будто румяные булочки сестры, всю свою жизнь, проведшие в этом тихом, отгороженном от остального мира деревянными идолами месте. За тенистым палисадником и кружевными занавесками самого красивого дома в Купавном – хоромах самого порядника Вила. Однако, стоит сказать, что, вот уже три года, как и эти надежные преграды нехотя расступились, впустив вдоль длинной весевой улицы ветер перемен. А началось все с похорон. Хотя, обычно, ими все заканчивается, но, это, смотря кого в последний путь провожать…

    Не смотря на укромный образ жизни, весь Купавная гостей «извне» знала и принимала. Правда, не всех. Говорят, лет восемь тому назад прямо от придорожных «хранителей»(7) была завернута целая делегация церковных Отцов. А еще одному свезло и того меньше, потому как, его наш местный бык «завернул», которому тот чем-то не приглянулся. А может, наоборот чрезмерно приглянулся, только, не ему, а пятнистым подругам ревнивого бугая. Да, не о тех скачках в рясе по лугам сейчас речь, а о гостях особых – «дорогих», по которым мы, обычно и узнаем, чем живет остальная, «цивилизованная» страна. Этих гостей сам Вил привечает, навесив на впалую грудь тоже особую порядничью бляху (которая к тому ж, «от чужого лиха» оберег). Больше же всех наш глава традиционно благоволит к гномам из  Бадука, кои прибывают, в меру своей деловитости всегда не одни, а в сопровождении дребезжащей всяким железом подводы. Тут вам и плуги и чаны и ножи и еще много разной всячины, сильно в хозяйстве требуемой, а значит и востребованной.

    Тот, трехгодичной давности гном привез с собой диво дивное – сепаратор(8). Вначале, прямо на весевой площади, устроил показательную часть, распугав заунывным агрегатным воем половину старух и детей, а потом, плавно сместился в сторону Вилова терема, при полном содействии последнего и, конечно, с предлагаемым товаром.  Вторая часть зрителей разбрелась уже сама из-под высоких окон порядника, когда страшный вой, вперемешку с охами и ахами жены Вила стих и во второй раз, уступив место ответным предложениям впечатленных покупателей. А предложения те Вил делать всегда умел. Особенно, если под можжевеловку и утку с грибами. Себя не обижал и «деловых партнеров» не лишал самоуважения (а то ведь и зарасти могут бурьяном укатанные дорожные колеи). И все бы вышло как обычно, если б не нелепый случай, сведший, как две ладони друг с другом, два весевых события: «явление» народу гномьего сепаратора и проводы в последний путь бога Ярилы.

    Весна в тот год вышла ранней, со звездными ночами и теплыми дневными ливнями. Поэтому и отсеялись всей весью дружно и в срок, не забыв возблагодарить за то всех богов-покровителей по очереди. А особенно – главного весеннего радетеля – озорного и плодовитого Ярилу. Оставалось дело лишь за малым – «схоронить» его со всеми причитающимися почестями на одном из ближних яровых полей, дабы возродился он в срок и без помех своими многочисленными детьми, наливными упругими колосьями.

    Выдвинулось шествие уже на закате, когда солнце, единственным в веси фонарем повисло в аккурат над внешними воротами в конце длинной улицы. Да так от них и пошли. Вначале традиционно Кащей, с традиционной же миссией главного божественного сопроводителя и в традиционной же драной рубахе. За ним – на длинной веревке лохматый козел, впряженный в низкую хозяйственную тележку. А на той тележке – сам «виновник торжества», в дубовом гробике соломенной куклой. Следом же за покойным шли остальные провожающие. И тоже, каждый со своей традиционной миссией: мужики – с бубнами и глиняными флейтами, молодухи – с частушками и прибаутками, а замыкающими – старухи с подвываниями, текст коих не менялся не зависимо от упокойного (только имя нужное подставь). В общем, тоже, все как обычно… Две эти «обычности» встретились как раз у терема Вила. Можжевеловка к тому моменту уже явно пошла и его хозяину и самому бадукскому гостю на пользу, да и процессия тоже до захода солнца совсем не скучала…

    В общем, тремя днями позже, прибывшим из столицы представителям Прокурата(9) наш порядник долго и заунывно объяснял, что он просто хотел показать гному, как у нас в веси богов уважают. А уж каким образом «дорогого» гостя вместо того самого уважаемого бога чуть не схоронили, он ведать не ведает. Небось, сам в гробик влез. А что, ночи то холодные… Мне Любоня потом рассказывала, что после тех отцовских оправданий оба мужика при исполнении одновременно выскочили в сенцы, откуда потом послышался не то плач навзрыд в два голоса, не то жеребячье ржание. Правда, после они, как ни в чем небывало вернулись, оба красные только, и положили перед Вилом на столе бумагу: пиши, мол, все как есть, а уж мы разберемся как надо. Вот тут то и открылась «первая форточка» новым ветром перемен – наш многочтимый порядник, почесав затылок, покаялся уж и в том, что отродясь грамотой не владел. Дальше – больше и после двух прокуратских рыцарей пожаловали уже другие «господа при исполнении», только, к огорчению Вила, без груженых подвод. Они, недолго думая, сначала прошлись по всем дворам, а потом собрали весчан на площади и популярно объяснили: Вы, мол, молИтесь, кому считаете нужным и дальше и живите по своим вековым традициям, но не забывайте, что при этом являетесь гражданами одной большой страны, в которой существуют свои законы и нормы, к коим относятся и знание общего государственного языка и наличие паспортов, гражданство это подтверждающих. А раз у вас в веси ни один из обозначенных признаков не присутствует, то берем данный населенный пункт на заметку и обещаем часто «в гости» заезжать.

    Вот так с тех самых пор весь Купавная и зажила: богам молились на своем исконном, старославянском, а «в обществе», старались, хотя бы через слово употреблять законные государственные слова, водрузив попутно на Кащея почетную просветительскую обязанность. Хотя, справедливости ради стоит сказать, он и раньше тем же себя развлекал, на добровольной основе, пропустив через свой старенький дом за десять лет пару поколений купавцев, освоивших грамоту и письмо. За паспортами же ездили партиями (семьями) и в свой вассальный центр – все тот же Бадук. Что же касается отношения к «дорогим» гостям и особым похоронным ритуалам, то здесь… все, как обычно… И смешно и грустно. Хотя, на моей жизни эти перемены совсем не отразились, потому, как паспорта у меня до сих пор нет, грамоту я освоила еще в детстве, а к язычеству никакого отношения не имею, являясь одновременно и внучкой местного волхва и «богопротивной» дриадой по матери. Но, то для всех, кроме моей семьи большая и постыдная тайна…

 ____________________________________________ 

1  -  В данном случае имеется в виду автобиографичная книга «Странствия рыцаря Герберта Лазурного. Ветра континента», широко известная во всей Ладмении.

2  -  Весевого (деревенского) старосты.

3  -  В среду.

4  -  Нелегальный ввоз (внос) в страну товаров из соседних государств. В данном случае имеется в виду, с территории Джингара и секретными горными тропами.

5  -  Идолы языческих божеств на местном капище выставлены кругом (хороводом), в центре которого находится их Верховный владыка – Перун.

6  -  Мокоша или Мокошь – языческая богиня, покровительница женщин, детей, брака и всего домашнего хозяйства.

7  -  Идолы, выставляемые на подъездных дорогах к языческим селениям с целью охраны оных от злых духов.

8  -  Аппарат, в данном случае, перерабатывающий молоко в сливки и молочный «обрат».

9  -  Органа охраны порядка в стране и судебного.

      Сразу за весевыми огородами, чернеющими свежими грядками, начался лес. Сначала повел узкой тропкой меж кустов орешника и терпко-душистой калины, а потом окунул в надежную тень щекочущих небо седых дубов, кое-где расцвеченных вязами с завитыми толстыми змеями корнями. То был лес особый – охранный, другим своим концом, как широкими рукавами, обхвативший озерцо с точно таким же названием, что и сама весь – Купавным. Вот только купаться в том озере не рискнул бы никто из местных жителей. А неместных наши кущи сами не пускали, нагоняя «непонятную» тревогу охранными знаками, рассыпанными вдоль границ всего этого «заповедника». Да и не одних людей он не пускал. Я лично, за свои девятнадцать лет жизни, не встретила на здешних тропках ни одной «единокровной» дриады, а озеро наше, на берегу которого все эти годы прожила, не имело своего водяного «хозяина». Потому что единоличным хозяином всего богатства вокруг, с птицами, зверьми, деревьями и цветами был грозный волхв Угост… Хотя, о чем это я? Ведь, одну то дриаду я уж точно знаю с самого своего рождения? Но, все дело в том, что для меня она - существо без расы, пола и возраста, лишенное каких бы то ни было признаков, потому как, заменяет собой все существующее на свете многообразие.

     Вот рядом с этим «бесценным» сокровищем я и ерзала теперь на кухонной лавке, пытаясь нахально заговорить ему (ей) зубы:

- Я ведь правда спешила, да только, у Кащея пришлось задержаться. Забегала лишь книжку ему отдать, пока батюшка Угост не возвратился, а пришлось детишек развлекать. Ой, а кого я еще видала… - Адона с прищуром посмотрела на меня, развернувшись от дровяной плиты, и взмахнула в воздухе ложкой. – Ага, - правильно рассудила я, сей поощряющий знак. – Тетка Галендуха велела тебе кланяться и благодарить за настой от костной ломоты. И просила еще его сделать, - теперь взгляд моей няньки выражал большой вопрос. – Ну да. Видно, за мужем своим не уследила опять, - ехидно скривилась я, соображая в это время, по каким событиям еще Адону не просветила… Оставалось лишь последнее. – А еще я Леха видала…И не только видала. Ну, Адона. И не надо на меня так смотреть. Тебе ли не знать, что ничего путного из этого не выйдет? Тем более, после того, как он ко мне лобызаться полез, - вспомнив обстоятельства шестидневной давности, брезгливо передернула я плечами и с вызовом посмотрела на женщину. – Ты же знаешь, что у дриад свои принципы и, если мы и лобы… целуемся, то только по любви… И даже такие, как я. Тем более, такие, как я… - закончила, уже хмуро отвернувшись к окну, и услыхала сбоку от себя глубокий вздох Адоны.

    Принципы… В одной из «умных» книжек Кащея есть их определение. Получается, что именно наши принципы устанавливают правила нашей же жизни, и как скелет тулово, ее поддерживают. Я за свой «нелобызальный» принцип держалась всеми конечностями, решив для себя, что, если когда-нибудь отступлюсь от оного, то и все остальное тяжко вымученное примирение с собственной неприглядной сутью развалится без этого важного опорного «скелета». Были, конечно, у меня и другие принципы. Например, поменьше болтать и побольше слушать. Или, относиться ко всем представителям мужского рода, как к осиному гнезду над головой, но это, на каждый день и не всегда они, к сожалению, исполнялись – то рот не вовремя открою, то палка в руках не вовремя окажется (или метла)…

 - Ой! Адона, ты чего?.. Да ладно, ем уже, - и подвинула еще ближе тарелку с наваристыми зелеными щами…

    Уклад нашей приозерной жизни был простым и понятным, не смотря на сложность исполняемых батюшкой Угостом волховецких ритуалов. Все дело в нас с Адоной. Мы, как создания сугубо лесные и жили по законам этого самого леса: вставали с солнцем, ложились с ним же и день свой выстраивали, исходя из насущных ежедневных потребностей, не обременяя себя заботами об урожае, скоторождаемости и моровых болезнях во всей ближайшей округе. И это было единственно правильным  – жить, как сорная трава по своему жизненному циклу, не думая о дне завтрашнем и не расписывая свое будущее. Хотя, для таких, как мы ближе, конечно, сравнение с деревьями. Да только не пускали они меня к себе. Кровь моя, разбавленная красным ручьем инородности, не позволяла полного нашего «соития». Слыхать, я их слыхала - голоса приглушенные, скрипучие или наоборот, распевные, а порой так просто шепот, а вот остальное было недоступно. Особенно в «бабьи дни». Тогда все мои нехитрые навыки будто совсем отмирали, уступая место слепоте и глухоте, через которую смотрят на мир обычные, не обремененные природной магией люди. Но, как ни странно, я в этом своем болезненном состоянии видела радость, надеясь каждый месяц, что в утро одно не вернется ко мне шелестящий «шепот» за окном и смогу я, как моя подружка, Любоня, беззаботно петь и чирикать, да о простых человеческих радостях мечтать. Но, нет, все повторялось с той же цикличной закономерностью, с какой встает и садится светило, а значит, быть мне и дальше неприглядной сорной травой…

    И сегодняшний день, отмеченный очередной «встречей» с настырным Лехом да книжными рассказами о кентаврах подходил к концу, завершаемый традиционным нашим с нянькой ритуалом – расчесыванием моей гривы. Фу ж ты, волос (ну их, этих кентавров). Адона подходила с сему занятию всегда с большим радением и гребень в мои светло русые «волны» запускала, будто сказку рассказывала, загадочно улыбаясь собственным мыслям.

 - А ведь ты красивая была. Ну, ты и сейчас тоже… ничего. А много лет назад? Ведь красавица же? Влюбился же в тебя батюшка Угост,  – млея от мягких прикосновений, скосилась я на Адонино морщинистое отражение в зеркале. Женщина замерла на долечку, а потом хмыкнула и продолжила, плавно ведя деревянными зубьями вдоль моей спины. – Ага… А вот я – точно уродина, - перевела я взгляд уже на собственную отраженную физиономию. – И лоб у меня слишком высок. И губы слишком… - выпятила я их со всем усердием, а потом пробубнила. – надутые, будто оса цапнула. А глаза… дриадские… - глаза у меня, действительно, были «лесными» - зелеными, как озерная тина и со зрачками, похожими на луну, накрывшую солнце во время их небесной «свадьбы». Я один раз такое видала. И что самое неприятное  – ободок этот золотистый в момент опасности имел свойство разрастаться по зелени лучами, вспыхивая огнем изнутри. – Я сегодня Леха чуть не угробила. Он детей напугал. Едва «огонь» успела потушить и хорошо, что этот дурень далеко был и с мешком на голове. А так бы заметил… О-ой, Адона, больно же! Все, больше про этого кёнтавра ни слова… Ну, это люде-кони такие. Только не с чубом, как у него, а с длинной гривой… А-а, да ладно, не смейся…

    Хозяин нашего маленького дома вернулся уже, когда темень за окном полностью заполнила мою чердачную «светелку». Проскрипел лестничными ступенями, застыв темным силуэтом, видным из половой дыры лишь наполовину, а потом спустился вниз, ко ждавшей его вечерить Адоне. Я еще различала сквозь подступившую дрему его недовольное бурчание, а потом и вовсе провалилась, уже где-то на грани яви почуяв нутром неладное, неприглядное, подступавшее вновь… все с той же проклятой цикличностью…

     Вначале был сон. Дриады снов не видят, но, этот всегда был исключением. Все тот же лес, та же опушка с торчащими из травы, отсыревшими от дождей пнями и все те же облака в небе – серые, равнодушно летящие мимо. И с теми же действующими лицами – двумя хмельными мужиками и одной девочкой, перепуганным вусмерть подростком, распластанным между этими пнями. Она все так же кричала, хватая ртом воздух и сжимала прижатые к земле кулачки. И боль была все та же и резкое, как удар под дых осознание, что прежняя она уже умерла и никогда не сможет вновь стать чистой лесной росой… И закончился этот неприглядный сон точно так же – яркой вспышкой-бликом, ударившим девочке прямо по ее зеленым, как озерная тина глазам…

     А потом она проснулась. Посидела немного, слушая темноту и восстанавливая дыхание, вдохнула, наконец, полной грудью и откинула в сторону одеяло. А затем и рубашку свою скинула, на пол, уже подходя к окну, в стекло которого нетерпеливо скреб коготками озерный бесенок:

 - Тишок -Тишок, расскажи мне стишок, - усмехнулась одними уголками губ и подала ему руку. – Веди, - туман вспенился до самого распахнутого чердачного окна и проглотил их обоих…

     На этот раз перед ними был постоялый двор. Один из нескольких в Букоши.  Краем глаза она уловила на пустующей коновязи у крыльца кошку, выгнувшую им вслед спину. И блеклую вывеску над входом: «У Фрола». Ну да, не впервые здесь, в этом клоповнике для заезжих работяг со всей вассальной земли… и скользнула вслед за бесом сквозь серое дерево дверных досок. Внутри все тоже было по-прежнему: дремлющий у стойки тощий хозяин и парочка постояльцев за столами в состоянии не лучшем для столь позднего времени да еще буднего дня, но вот напротив, с другой стороны от входа, у очага…

    Он сидел в обшарпанном высоком кресле и в полном одиночестве. Подогнув под себя одну ногу и облокотившись на нее рукой, задумчиво крутил в пальцах овальный золотой медальон. И смотрел на огонь. Пламя его всполохами играло в темных глазах мужчины, придавая им сходство с длинными-длинными тоннелями, в конце которых путника ждет долгожданное тепло и…

 - Госпожа… - мужчина, вдруг, вздрогнул, и ей в тот же миг показалось, уперся взглядом прямо в нее, - госпожа, - вновь заскулил бес, дернув девушку за руку. – Нам пора. Тропка тает, - и потянул ее к лестнице.

     В комнатке с убогой мебелью и узким занавешенным окном кроме спящего смуглого «источника» больше никого не было и не тратя время на ненужные меры предосторожности она подошла к кровати вплотную. Застыла, вытянув руку вперед, едва шевеля тонкими пальцами, будто стряхивая с них несуществующую пыль, а потом открыла глаза, проявляясь в обозримости. Только на этот раз – крепкой девахой с ежиком коротких, совершенно белых волос и татуировкой на бедре – драконом, извергающим пламя. Красивый рисунок. Да и «избранница» у источника тоже, видно, не промах. Деваха сначала присела на краешек смятой постели, а потом, решившись, наконец, криво усмехнулась и хлопнула мужчину по вздымающемуся от храпа животу:

 - Долго ли мне тебя ждать?

 - Шарка? – продрал тот узкие глаза и через мгновение уже сидел перед расплывшейся довольно подругой сердца. – Так ты ж в Тайриле осталась?

 - В Тайриле?.. Ну, если ты и дальше будешь на меня просто пялиться, я, пожалуй, прямо сейчас обратно и отчалю… в Тайриль… Или?..

 - Шарка. Любимая… Да что же это я?..

     Через четверть часа все было покончено и пальцы «любимой» вновь сложились, как надо, выплетая на груди мужчины сложный узор знака. И сам он откинулся на подушку, до самого утра забывшись, нет, не во сне. Хотя, и после сна тоже можно встать и с разламывающейся на части головой и с ноющей болью во всех частях тела. Да и с провалом в памяти тоже можно встать после сна. А дриада вновь испарилась, шагнув прямо из пустынного проулка Букоши в заметно поредевший туман. Чтобы вынырнуть из него уже в нужном месте. Совершенно другом.

     И вокруг сейчас был лес. Охранный. Бесенок дальше не двинулся. Лишь холодные пальцы ее отпустил, застыв терпеливо в ожидании у расщепленного молнией дуба. Потому что спешить больше надобности не было. По крайней мере, ему. Дриада же, обогнув высокий частокол местного капища, неслышно заскользила дальше, на небольшую лесную проплешину. Туда, где, из еще молодой июньской травы высился, похожий на горку из толстых каменных блинов валун. Ее жертвенный алтарь – кобь-камень. И вновь пальцы сложились узором, а потом припали к холодной поверхности, отдавая ей всю чужую ворованную силу, выплеснутую в самый счастливый человеческий миг, и еще в придачу свою, неприглядную, постыдную. До донышка, чтобы оставить себе лишь надежду не возвращаться сюда никогда.

     А после она с разбега нырнула в озеро. И скользила там гибкой рыбиной, покуда хватило воздуха, смывая с себя, облаченной еще недавно в чужую личину, чужие же руки и губы. Хотя свои поцелуи тому, смуглому, не оставила. Ведь, дриады не целуются без любви… И выбралась, уже на пределе сил на срединный озерный остров, состоящий тоже из огромного камня, но, совсем другого – родного. Тишок пристроился рядом. Его любимое занятие – заплетать из мокрых спутавшихся волос дриады косицы. А она так и лежала, на спине, раскинув в стороны руки и глядя на звезды. А потом ей, вдруг, захотелось плакать. Обычно, она сдерживала себя, но сегодня… после этих глаз-тоннелей, ведущих к душевному теплу…

 - Госпожа?..

 - Да?

 - Почему ты меня не просишь?

 - Тишок-Тишок, расскажи мне…

 - … стишок?.. Почему ты плачешь?

 - Не знаю… Это глупо. Ведь, утром я вряд ли уже что-то отчетливо вспомню…

   Это было действительно, глупо. Потому что было платой. Платой за, хоть временный, но, покой. Потому что, когда три года назад начались ее ночные кошмары, и она неделю металась между жизнью и смертью, то мечтала лишь об этом - хоть недолгом, но, покое. А потом мудрый волхв ей помог, сжалился над богопротивной дриадой. Научил, как его обрести и что отдавать при этом взамен, беря у чужих мужиков, этих источников грязи, изгадившей ее душу и тело когда-то, их собственную силу. Это было и избавлением и лечением и справедливой местью одновременно… Так почему же сейчас ей так хочется плакать?..

       Утро в мою светелку вошло вместе с Адоной.  Потому как, первое, что я увидела, открыв глаза, была именно она, вся в пятнышках рассыпанного узорами занавески света, которые копошились в забранных узлом, медовых волосах дриады и играли на ее лице. «В общем, хорошее утро», - сделала я вывод и, сладко потягиваясь, села. А потом мне на лоб съехала тугая, как льняной шпагат, косица…

 - О-ой… Тишок, - и, хмыкнув, отбросила ее обратно. – Новая работа  – распутывать теперь. А знаешь, что?.. Надоели мне эти кренделя на ушах. Который год все с ними… Ну, не который, а уж год, так точно. Может, по-иному сподобимся? – и, дождавшись утвердительного кивка от Адоны, чмокнула ее в щеку, а потом поскакала, придерживая длинный подол рубашки, по ступеням вниз. – Доброго здоровья, батюшка Угост!

 - И ты чтоб, не хворала. Зрю, бодра с утра, значит, в упряжь пора, - да, у нашего грозного волхва, иногда, стишки не хуже бесовских выходят, когда у него настроение соответствующее. - Вспоможение мне твое требуется, чадо, - а вот такое заявление уже ко многому обязывает, потому, как крайне редко оное звучит. – Послание будем слагать… душевное, ответное, - пригладил он  свои длинные седые пряди и многозначительно расплылся, вставая со стула.

 - А-а. Понятно…

    Послания эти, «душевные», да ответы на них, носиться стали между весью Купавной и столичным Куполградом лет пять тому назад. И если поначалу вызывали у меня недоумение, как у неизменного их писца (батюшка Угост снисходить от своих рун до общего алфавита категорически отказывался), то со временем я привыкла. И даже втянулась в процесс, позволяя себе одиночные высказывания, хотя давно уже поняла для себя главное  - здесь вопрос глубоко принципиальный. И тот, кто плюнет на это дело первым, тот и «проиграл». А позволить себе такое наш волхв никак не мог, потому что адресатом его был ни кто иной, как самый настоящий идейный супротивник - столичный католический чин…

 - Значит, скреби так… С обращения начала?

 - Ага. Все, как заведено: Ваше Преосвященство, - торжественно доложила я, уже предвкушая дальнейший текст.

Батюшка же Угост, распрямил напротив меня, сидящей сейчас за столом, свою худую спину, и снова качнулся с места, продолжив отмерять шагами всю длину комнаты. Иногда, в такие моменты, он неосознанно начинал хватать пятерней воздух в том месте, где когда-то еще была жидкая борода, увы, погибшая в неравной схватке с жертвенным Сварожьим(1) костром. Не везло батюшке Угосту на бороды – палил он их с наводящим на раздумья постоянством, а потом и вовсе чихнул на этот «волховецкий атрибут», обнажив на всеобщее обозрение свой длинный нервный рот с тонкими губами.

 - Евсения, ты чего в меня вперилась? Глянь там, какая ближайшая… оказия.

Я тут же кинулась исполнять, выудив из стопки других бумаг плотный лист с «Церковным католическим календарем на 2632 год от начала мира», купленный лично мной же в Букоши лишь для этой цели. – Ближайший… - бегло заводила пальцем поперек убористого текста. – Одиннадцатого июня – День Святого Варнавы.

 - Ну, так… - на долечку задумался старец. – Скреби своим пером: поздравляю с именинами того самого. И желаю соответствовать собственному кумиру(2), - ехидно хмыкнул волхв. – «Кумиру» не скреби… Он чем ославился то?

 - Варнава?.. – вернулась я к буковкам. – Тем, что распродал все свое несметное имущество, и деньги за него общине благословил.

 - Вот как?.. Скреби: желаю следовать его путем всему вашему Синоду(3).

 - Батюшка Угост, а не обидится Его Прео…

 - Еще чего! А как мне на Солнцеворот(4) папоротник с коноплей пожелать не перепутать? – гневно вскинул он на меня свои брови. – Так и скреби!

Нет, это Его Преосвященство, лишку, конечно, хватил. Мало того, что наш уважаемый волхв в травах лучше Адоны разбирается (я, как «ни рыба, ни мясо», не в счет), так у него в ту ночь и других важных дел хватает, чтоб папоротник на карачках караулить. Да он вообще в принципе, не цветет (у него, у папоротника, тоже свои принципы).

 - Евсения!

 - Ага. Уже дописываю… все-му Си-но-ду, - хотя, правду сказать, его тоже понять можно. Это я церковный календарь прикупила и все дела. А он там, в своей столице, какими источниками информации пользуется? Кто его в нашем весевом годичном цикле просвящает? Гадалка на потрохах?.. – Еще что-нибудь желаете добавить?

 - Желалось бы многого, - снова черпнул воздух рукой старец. – Только к Троице те пожелания приберегу. К их Троице. Понеже у нас и своя имеется. Ибо в истинной вере, взращённой древними славянскими родами гораздо ранее всех иных пантеонов, главным богом был и будет Триглав, единый в трех ликах – бога Перуна, бога Сварога и бога Святовита, - произнес он с большим воодушевлением и, вдруг, замолчал, уставясь исподлобья на высунувшуюся из-за занавески Адону. – Да что я вам вещаю?.. Заканчивай, чадо. Дел елико. И… сама в Букошь на почту его снеси.

 - А когда? – растерянно распахнула я рот, провожая волхва взглядом до двери.

 - Сегодня ж. Або запоздаем… с поздравлениями.

 - Або запоздаем с поздравлениями, - скорчила я выразительную гримасу в ответ на удивление в глазах моей застывшей няньки. – А я уж думала, что, покуда он на озере, мне, как обычно, наружу из леса ни ногой… Ой, да все ясно, Адона - куплю там все, на что укажешь. Только… с кренделями-то как?..

    Весь Купавная, доверчиво приткнувшаяся к основанию Рудных гор, опоясавших Ладмению с трех ее сторон, аналогично же ей, тоже с трех сторон была надежно охраняема. С востока – выше обозначенными горами. С северной стороны, через заливные луга  – могучим Вилюем, берущим начало в поднебесных вершинах. А с запада – речкой Козочкой, скачущей по порожкам от самого своего «отца» и вплоть до нашего озера.

Ее и на карте то нет, как и нашей веси – не велика для обеих честь. Зато есть там Букошь. По крайней мере, на той, что висит в пол стены на почте этого молодого, но, бурно живущего поселения. Хотя, еще совсем недавно было оно полуживой деревней в десяток домов и одну чахлую часовенку. Однако, после того как шесть лет назад на одном из изгибов Козочки весенними ливнями вымыло камни палатума(5), жизнь в Букоши круто изменилась. Точнее, деревни совсем не стало - сначала, часовенки, которую снесли из-за стратегического с точки зрения рудокопов нахождения, а уж потом и жилых домов, выкупленных у прежних своих хозяев новым. Приехал он из Бадука, где жил последние несколько лет, однако, говорили о нем многое и не всегда лестно. Да у нас вообще любят поговорить. Особенно про тех, кто врывается в привычную жизненную неспешность и ломает ее своими грандиозными планами. Звали этого «баламута» нашей сонной округи Ольбег. И по мне, так был он, хоть и на вид не совсем молодым и совсем уж неприятным, да счастливчиком редкостным. И не оттого, что являлся единоличным хозяином прибыльного местного прииска. А совсем по другой причине, думать о которой мне было нерадостно, так как именовалась она Любоней, без трех месяцев госпожой  – хозяйкой новой Букоши.

    Вот всего-то шесть миль, по укатанной дороге через злаковые поля да новый дощатый мост, а какая огромная разница…

 - Э-эх, до заката бы обернуться… А-а-а-а!!! – подхватив выходную юбку, понеслась я со всех ног по склону с холма, глотая все сочные травяные запахи. А потом, вдруг, вспомнила о своей новой красивой прическе – толстой косе, обхватившей короной всю голову… И перешла уже на широкий размеренный шаг.

     Еще в глубоком детстве, в редкие те случаи, когда приходилось мне выходить под высокое небо со своих тенистых лесных тропок, странное чувство всегда охватывало в первый момент. И будто даже к земле оно прибивало. Наверное, так ощущает себя птичка, которую выпускают из тесной клетки на простор. Ей и хочется на свободу и страшно, потому как нет там привычных углов, в которые можно забиться. Глупая птичка. Ведь, какой бы ни был угол, а рука хозяйская все одно до него дотянется. Вот и я так же… Хотя, сейчас, я уже не боюсь просторов. Просто ощущаю всем своим дриадским нутром, что не мои они, эти… как их там…равнины среброколышащиеся. Их, наверное, ветер любит. Оттого и лобызает. Да что ж я все с кентаврами то?..

 - Евся!..

 - Ой, л-ли! Какая ж тут красота неописуемая нарисовалась! – весело оскалилась я, застыв на обочине напротив остановившегося новенького рыдвана(6).

 - Я надеюсь, ты обо мне так, не о возе? - в ответ явила свои ямочки на щеках довольная Любоня. – Злазь к нам. В гости тебя не дождешься, так хоть на дороге словили. Сдвигайся, Галушка, - ну, конечно. На чем же еще моей подруге с сестрой раскатываться, как ни на таком шикарном «возе»? Да еще, как обычно, по таким нередким случаям, в сопровождении. – Доброго здоровья, Русан!

    Рыдван дернулся, вслед за тронувшейся под кнутом кучера лошадкой, я тут же шлепнулась на мягкое кожаное сиденье. Главный же Ольбега грид(7), кивнул мне невозмутимо своей лысой лобастой головой и пришпорил вороного коня… Интересно, он всегда такой молчаливый или, лишь при исполнении?

 - А ты куда? – открыли мы одновременно с Любоней рот и в голос же обе с ней залились. – Я – на почту. Да и по лавкам, - выдохнув, на этот раз опередила я подругу.

 - И я… мы тоже по лавкам. Господин… Ольбег… - качнув подбородком, будто имя это из себя выталкивая, продолжила девушка. – велел мне подарок себе выбрать, на какой глаз упадет, а потом мы с Галушкой к нему заедем, ненадолго. В гости… А, хочешь, с нами? – вскинула она на меня свои голубые глаза.

 - В гости? Тебе что, сестрицы мало?

Тон, с каким я этот вопрос задала, получился каким-то ехидным, даже помимо желания. И дело здесь было, конечно, не в моих сомнениях по поводу девичьей «скромности» Любониной. Да и вообще, в веси Купавной на досвадебное сожительство смотрели без всяких осуждений. Здесь даже самих свадебных церемоний было два варианта – если молодые из одного дома и, если из разных. А просто в «гости» эти самые мне совсем не хотелось. Пусть даже и из женского любопытства.

 - Так, хоть по лавкам, - тут же сникла моя задушевная подруга. – Поможешь мне подарок выбрать, а то с Галушки то какой прок.

 - Ну, надо же, - подала голос упомянутая, устраиваясь по удобнее сбоку от меня. – Чай гранит от бисера в силах отличить. А ты, Евся, схлопотала вчера от тетки Адоны?

 - А то. Не зря торопилась. Как раз к раздаче подзатыльников успела.

 - А-а, - со знанием дела, протянуло дитя. – Так-то ничего. Вот у нас матушка, чуть припозднишься, так завоет, громче ее разлюбимого сепаратора. А тетка ж Адона  – нёмая. Какой от ее подзатыльников вред?

 - Немая? – невольно вскинула я брови. Потому, как никогда про свое «сокровище» с этой стороны не думала. – Ну и что. Мне и взглядов ее выразительных хватает, - а еще глаз ласковых и рук теплых, не смотря на холодную ее дриадскую кровь…

 - Евся, а ты чёй-то загрустила, вдруг? – дернула меня за жилетный шнурок Любоня. – Кто тебе такую косу красивую накрутил?

 - Адона, конечно.

 - Тетушка Адона у тебя мастерица. Как ты думаешь, если я ее очень сильно попрошу, она мне свадебную косу заплетет? Чтобы с розами там и лентами?

 - Конечно, заплетет. А если Я ее очень сильно попрошу, она в твои «черноземные» кудри еще и цветов Ачишки(8) натыкает, - …чтоб «молодой»  первую брачную ночь с пользой для здоровья провел.

 - Ой, да ладно тебе, - отмахнулась от меня подруга, не единожды испытавшая на себе «целебность» этого, произрастающего в большом изобилии вокруг Купавной, растения. – А почему бы и тебе не обжениться с Лехом? Перебрались бы с ним тоже в Букошь. Я бы попросила… Русана похлопотать пред Ольбегом за него. Он жешь парень зельный(9), стал бы тоже гридом. Да… Русан?

Мужчина, ехавший все это время в аккурат рядом с Любоней, глянул на нее внимательно и лишь вновь кивнул, а я в этот момент чуть из рыдвана на всем ходу не вывалилась. Жизнь моя, пожухлый лист! И почему я раньше этого не замечала?.. Наверное, потому, что не видала до сей долечки их так близко друг с другом. Иначе бы точно разглядела…

 - Любоня? – просипела перехватившим от потрясения голосом.

 - Ась? – оторвала девушка грустный взгляд от серых мужских очей.

 - Ничего… - ну, теперь держись, подруга. Несчастная ты моя дуреха. Послушная дочь. Жертвенная овечка. – Я спросить хотела: тебе теперь везде сопровождающий полагается? Ведь Солнцеворот скоро. А вдруг, качелями накроет или прямо в костер приземлишься? И не пойти нельзя. Ты ж все действо открываешь.

 - Да? – выкатила на меня наивные глаза «невеста».

 - Я поговорю об этом с хозяином, - впервые на моей памяти услыхала я тихий голос главного грида Ольбега…

 __________________________________________

1  -  Сварог – языческий бог огня.

2  -  Языческий идол - предмет подношения даров, проведения ритуалов и выслушивания бесконечных просьб.

3  -  Высший орган церковной власти.

4  -  День летнего солнцестояния, отмечаемый в язычестве, как Купала, а во всей остальной стране – Купальник, один из четырех основных праздников в Ладмении, знаменующий собой начало лета.

5  -  Палатум (от латинского palatum — небо), минерал, обладающий особо ценными лечебными и магическими свойствами. Да и просто, очень красив в ювелирных украшениях, так как напоминает синее небо в самый предрассветный час.

6  -  Повозки, в данном случае, открытой.

7  -  Телохранитель.

8  -  Однолетнее растение, при соприкосновении с сиреневыми цветками которого возникает сильное чихание и зуд.

9  -  Физически выносливый.

       Лавок в Букоши было завидно много, правда, сколоченных наспех, как и все остальные «засыпушки» на противоположном от прииска, скалистом берегу Козочки. Поэтому и компенсировало это множество собственную хлипкость обязательными верзилами у дверей. А вот нужная для нас с Любоней  оказалась лишь одна. Правда, скучающих верзил при ней была целая парочка, это, если не считать развалившегося в лопуховой тени, здоровенного цепного кобеля.

    На подкативший к самому крыльцу рыдван они и отреагировали по-разному: мужики сразу приосанились, а четвероногий страж лишь сухой нос от земли оторвал. Еще бы – страдает кобель. Кормят, чем попало, и воды чистой в чашку не допросишься. Но, осознание этого меня нисколько к жалости не подвигло. Мне вообще всегда кажется, что, кто бы ты ни был – человек, дриада или пес при будке  – сам виноват во всех своих лишениях.

 - Ой, звиняйте.

 - Ничего, госпожа. Счас новой плеснем, - ну, это у меня случайно вышло… собачью чашку ногой задеть.

 - Добро пожаловать в наш уголок вечной красоты в этом несущемся мире!

 - Мокошь – заступница… - выдохнула Любоня, едва переступив порог,  и намертво вцепилась в лямку моей сумочки. – Я без тебя дальше и шага не сделаю, - да… Я и сама после такого приветствия остолбенела. А еще от открывшейся взору «вечной красоты».

Русан, правильно оценив наш тройной столбняк (Галочка ж, тоже женщина, хоть и мелкая пока), тенью проскользнул из-за наших спин и заслонил уже своей расплывшегося гостеприимно лавочника:

 - Покажите госпоже то, что хозяин вчера отложил, - прилизанного «душку» унесло в скрытую за бархатной занавесью комнату, а мы, наконец, смогли (опять же все трое), отмереть, так как остались в узком зале ювелирной лавки сейчас совершенно одни, тут же разбредясь взглядами, кто куда.

     В камнях я, хоть и неглубоко, но, разбираюсь – у батюшки Угоста их много, на все случаи жизни. Одни - в перстнях, другие – на шнурках кожаных. А несколько, так и вовсе – в отдельном маленьком мешочке. К тем мне и прикасаться-то строго запрещено, так как служат они лишь своим богам, светясь через плотную ткань, мощной магической силой. Но, то, что было здесь, среди золота, серебра, да меди дешевой… Все маленькое, обитое синим бархатом пространство прямо переливалось и пело на разные голоса, обещая блага своим носителям и грозя им справедливыми карами. Хотя, особо ценных было мало. В основном, для работяг. Тех, кто заработанные на прииске медени не все в здешних тавернах просадил и жене «откупной» гостинец решил сделать. А, чтоб настоящих покупателей, на настоящие деньги… Где их в Букоши то взять, кроме…

 - Вот, пожалуйста, - успевшая лишь расслабиться Любоня, на этот раз мимо моей лямки промахнулась. – Госпоже нравится?

 - Ну-у, да… - мужественно кивнула головкой первая весевая невеста. – А что… это?

Лавочник, воодушевленный нашей реакцией, сунул моей подруге под нос дощечку, обтянутую все тем же бархатом с прикрепленными на нем объемными  сережками и не менее внушительным колье и передвинул по прилавку канделябр:

 - Единичная и тончайшая работа. Имитация начала тысячелетия -блистательных времен Женевьевы Первой. Белое золото, бриллианты и сердце обеих композиций – великолепные, густо-сиреневые аметисты. Хотите примерить?..

 - Любоня?

 - Ась?..

 - Госпожа пока решает. Она желает еще что-нибудь посмотреть, - вновь и, как нельзя вовремя, встрял Русан, и, развернувшись, медленно пошел вдоль прилавка. Его же место тут же заняла, подтащившая от входа стульчик Галочка и, пыхтя, на оный взобралась:

 - Ну, надо же. А мне вон те бусики нравятся, - ткнула пухлым пальчиком в серебряный с гранатами браслет… Губёшка не дура у дитя, да только не по силам ей еще мощь этих кроваво-красных каменьев.

    Я же, воспользовавшись суетой с той стороны прилавка, тоже двинула, вслед за гридом, разглядывая украшения по проще – вот интересно, если б Лех мне что-нибудь из этой «вечной красоты» вчера выбирал, на чем остановился?.. – Ой, звиняй, не заметила, - натолкнулась на застывшего на моем пути Русана. – Скажи, а чтоб ты для своей… любимой здесь прикупил?

 - Я?.. Вот это.

 - Ага-а… - а ведь, действительно… «это».

Маленький, будто рябиновый листик, сложенный с одного края «лодочкой», бережно держал на себе круглую, молочную жемчужину. Жемчуг – символ скромной девичьей чистоты и верный обережник от неразделенной любви. Камень невест и тех, кто верит в непременное счастье:

 - Можно мне вот это поближе посмотреть? – заслужила я настороженный взгляд от Русана и рассеянный – от лавочника. – Очень хочется. Тем более, к этому колечку еще и сережки такие же есть.

 - Одно мгновенье…

     Однако подруге моей пришлось тяжко. Я ж ее не один год знаю, и без секретных перешептываний понятно, что не по душе ей щедрый выбор жениха. И вправду сказать, где ей в таком, кричащем роскошью колье и сережках по нашей веси выгуливаться? Да к ним бедной Любоне шубу теперь надо соболью и платья из шелка да парчи. И о чем вообще этот Ольбег думает? Толи дело, Русан… Кстати…

 - Любоня, подойди ко к нам вместе с подарком. Здесь видно лучше… Ага. Примерь, серьги то.

 - А, может, не надо? Вдруг, погну?

 - Или до пола уши оттяну, - вперилась я внимательным взглядом в разрумянившуюся от старания подругу. – А ты знаешь, как камень этот, аметист по-другому называется?

 - О-о, - тут же вмешался в наш разговор, присквозивший следом лавочник. – Это – очень древний камень, известный еще с Библейских времен… - залился он жаворонком, под мои поощряющие кивки. – Самым первым его знаменитым носителем был сам Апостол Павел. Теперь же он – непременный спутник священнослужителей. Их верный талисман.

 - А называется он… – открыла я рот.

 - Глаз Христов, - торжественно закончил оратор.

Бря-як…

 - Ай! Ой, простите. Не удержала в руках, - ну да, и всего-то чуточку я тебе в этом поспособствовала. – Я не могу такой камень носить. Мне…

 - Ей то Мокошь не позволяет. Ой, Любоня, глянь. А вот эти тебе Мокошь позволит носить? Какие они красивые и с жемчужинами, прямо, как туман на нашем озере. Помнишь, когда мы в нем на рассвете плескались?..

     До нужной мне улицы с одноэтажной, такой же «хлипкой» на вид почтой, ехали молча. Галочка, теребя свои новые бирюзовые бусики, купленные на выданные матушкой деньги. Я – старательно пряча улыбку на случайных прохожих и воронах по обочинам и Любоня, задумчиво вздыхающая, в новых сережках с жемчужинами на листиках и в таком же колечке. Наконец, подруга моя не выдержала:

 - Мне этот «подарок» гораздо более люб, но, все ж, как-то нехорошо вышло. Хотя…

 - Хотя, деньги немалые жениху своему сберегла и сама верных съуроков(1) избежала, - с готовностью вступила я в ожидаемый разговор. – К тому ж…

 - К чему ж? – скривилась на меня совестливая подружка.

 - Ольбег же тебе сам велел выбрать то, «на что глаз упадет». А он как раз и упал из твоих трясущихся рук вот на эти сережки, которые в тот момент на прилавке лежали.

 - Глаз?

 - Ну, да. А кто ж знал, что глаз этот «Христовым» окажется? Про то твой жених не уточнял. Или уточнял?

 - Не-ет, - не выдержав, прыснула Любоня, увлекая и меня за собой…

       Воду я люблю. И шумную, в маленьких радугах, живущих на каждом из речных порогов, и смирную, как на нашем Купавном озере. Да любую ее люблю, но, только не грязную. Грязь для воды, как болезнь для живого существа. Она, даже если и на дне осядет, все равно в любой момент о себе напомнить может, как батюшка Угост говорит, «встряской». А вот Козочка была «больна». Уже шесть лет. Еще одна причина, по которой я Ольбега не жалую (кроме той, что он мужского рода, с липким взглядом вечно припухших глаз и скоро с подругой меня разлучит). Потому как из-за его «породных разработок» наша вертлявая речка несла сейчас в своих водах песочную муть с прочими донными шлаками. Да еще ни куда-нибудь, а в Купавное озеро.

     Особенно отчетливо эта безобразная картина была видна мне сейчас, с самой середины узкого, на ширину полутора подвод, дощатого моста, перекинутого через Козочку в миле от новой Букоши и на тракте, ведущем к нашей веси и дальше на юг вдоль Рудных гор. Еще одно «новое веяние» - новый мост. Старый, правда трухлявый, но, еще вполне себе действенный, обвалили вскоре после начала рудокопной канители. А новый был построен уже ближе к прииску и исключительно на деньги его хозяина, а, значит, и проезд (проход) по нему являлся исключительно же платным. Мало того, с обязательным личным досмотром (а вдруг кто камушки неучтенные заныкал?). Обычно, этим делом специально нанятый маг занимался. «Просвечивал» своим магическим взглядом, особо никого в пути не задерживая, и зевал себе в кулак. Но, сегодня его явно на мосту не наблюдалось. Зато наблюдался большой затор. Причем, довольно длительный. Причиной ему стали несколько груженых подвод, досмотр коих в сложившихся обстоятельствах требовал большой тщательности. «Тщательность» эту уже протащили мимо меня в сторону охранной будки в двух объемных бутылях и одной, накрытой полотенцем корзине, но, заметных подвижек что-то не наблюдалось.

     Пеший же народ в это время заметно скучал, развлекая себя в ожидании поднятия шлагбаума, кто на что горазд. Кумушки из нашей веси трещали сбоку от меня языками, добавляя к грязи в реке еще и свою от семечек шелуху. Старик, явно блаженного вида что-то напевал себе под нос, беззаботно подставив лицо солнцу, а двое мужчин, как раз, напротив, о чем-то в полголоса перепирались. Один из них, коренастый, с короткими седыми волосами и ершистой щетиной на всю физиономию все время хватался за поводья примотанного к перилам коня и делал при этом отмашистый жест рукой. А второй, стоящий ко мне спиной, в кожаном жилете на голых прямых плечах ему не менее азартно парировал, правда, без жестов. Но, зато, то и дело, запуская пальцы в темные до плеч волосы. Я сначала тоже, ради собственного развлечения, пыталась прислушаться то к кумушкам, то к песне старца. А потом и к горячему спору. Но, скоро мне вся эта чужая жизнь наскучила, и я вновь развернулась лицом к бегущей воде, подтолкнув мысли собственные за ней следом…

     И ведь как они тут же понеслись. Прямо до дома Любониного. Правда, ее самой сейчас там не было. Хотя, если я здесь еще поторчу, то, возможно и она подкатит на жениховском рыдване с Галочкой рядом и Русаном сбоку… Русаном… Давно я такого яркого и чистого света не видала, какой эту грустную парочку друг к другу тянул, переплетая их сияния. И хоть мужиков в принципе недолюбливала, но, не осознать сейчас не могла – грид этот всяко лучше «липкого» богатея Ольбега. Тем более, если любят они с подружкой друг друга, пусть и тихой любовью, от самих себя сберегаемой. Ну, да жемчужины вам в помощь. Ведь, в них теперь часть Русановой души. А, значит, вместе они неразлучно. «Что же дальше будет… Что будет…», - отмахнулась я как от мухи, от тихого, постороннего звука, пытаясь сосредоточиться на будущем двух влюбленных. – «Что с ними будет, мы… Да что ж это!» - не выдержав, вновь развернулась к заторным подводам и зашарила глазами в поисках источника этого заунывного ушного «зуда».

     Шел он из самой ближней ко мне подводы, видной с этого места достаточно хорошо. И был похож… на тихий плач. Детский, тоскливый. Так не ноют, когда просто пытаются привлечь к себе внимание старших, а только лишь от безысходности. Да что же это?.. Ответ обнажился тут же. Потому как очередь досмотра дошла до этой самой крайней подводы. Сначала подошли к ней вразвалочку два наемника с охранными бляхами на потрепанных куртках, а следом за ними подоспел и сам хозяин подводы, суетливый мужичёнка с заткнутым за пояс кнутом. Он же, после властного кивка одного из блюстителей, с явной неохотой, отдернул в сторону дерюгу. Под ней оказалась небольшая клетка из буковых тонких штакетин, а внутри ее на яркий свет и людей моментально ощерилась молодая взъерошенная волчица, под передней лапой которой комочком затих маленький серый детеныш. Вот он то и плакал так жалобно все это время.

     Наемники, разом отпрянули от рычащей мамаши, потом, опомнившись,  переглянулись между собой и затянули свою обычную песню, количество куплетов в которой зависело лишь от практичной смекалки мужика. Но, тот, судя по реакции, либо в дороге уже издержался, либо смекалкой этой и вовсе не обладал, начав в ответ им свою:

 - Да что же вы, добрые люди? Я по всем правилам зверей перевожу. И выловил их, где положено, не в хозяйских угодьях. У меня в свидетелях – Макарьевский егерь. И расписка от него есть.

 - И что нам с твоей расписки? – хмыкнул, обнажив щербину между зубов, один из наемников. – Так, если ты все правила знаешь, то знать должен, что тварей таких опасных в железных клетках перевозить надо. А, вдруг, она перегрызет твои трухлявые сучки и народ покусает?

Кумушки, навострившие уши, но с мест своих предусмотрительно не сдвинувшиеся, хором охнули, чем ввели зверолова во временное замешательство, но, вскоре он вновь развернулся, продолжив вялую беседу. Но, я их больше не слыхала… встретившись глазами с затравленным волчьим взглядом… Весь мир вокруг тут же оплыл, став лишь туманными краями узкого коридора меж нами. И последнее, что я уловила извне, было темное пятно жилета мужчины, заинтересованно вышедшего на середину моста.

«Помоги мне… Помоги мне»

«Помочь тебе?.. И что дальше?»

«Помоги мне. Я знаю закон… Проси»

«Обещай, что не будешь мстить»

«Мстить?»

« И не делай вид, что меня не поняла. Время уходит»

«… Обещаю… хранительница двух стихий»

«Отойдите в сторону»

     Бук – сильное дерево. Самое сильное из всех, известных мне, хотя не растет в наших лесах. Он и мертвый, еще долгие годы хранит свою живую мощь. А этот был мертв всего несколько месяцев. Материнская любовь тоже сильна. И тем ранним росистым утром молодая волчица сама дала себя изловить вслед за пойманным в хитрую ловушку детенышем. Последним, выжившим из первого ее, неудачного помета. Я же была дриадой лишь на половину… «Хранительница двух стихий», так она меня назвала. Мне бы с одной совладать… Да еще на таком расстоянии…

    Треск переломившегося дерева раздался лишь, когда вырвавшаяся на свободу мать с волчонком в зубах лбом выбила две основательно подпорченные мной штакетины. В длинном прыжке она приземлилась в аккурат перед примотанным к перилам конем, заставив взвиться того на дыбы и первое что я увидела, возвращаясь в окружающий мир из своего «тумана», были стертые подковы на двух передних копытах, зависшие прямо над моей головой… А потом новый треск, с обжигающей спину болью… и падение…

     Вода. Грязная, мутная речная вода. Я сплевывала ее в примятую береговую осечу, с отвращением скрипя песком на зубах и краем глаза следила за неподвижно раскинувшимся на спине мужчиной… И какой дятел ему в лоб настучал, что именно так надо спасать дриад? Вообще, кого-то спасать… Он меня что, спасать ринулся?..

 - Эй, ты… О-о-о, жизнь моя, пожухлый лист. Возись теперь с тобой, - и, откинув за плечо мокрую, с развязавшейся тесемкой на хвосте косу, склонилась над окровавленным телом незнакомца…

     Летели мы с моста почти в обнимку, правда, недолго и я еще успела отметить, что умудрилась пробить собственной спиной широкие доски перил. Ну, спасибо Ольбегу и его бестыжим мостостроителям. Потому как, если б дерево оказалось качественным, то припечатал бы нас обоих жеребец своими копытами к тем доскам намертво. А так, лишь «попутчику» моему досталось. Но, это дошло до меня уже в Козочке, сквозь мутную воду узрев, как он камнем идет ко дну, распуская около себя широкой красной лентою кровь. И мигом оценила мужика шансы: если выволочь его на берег и спровадить на попечение местных лекарей – почти нуль. Если попытаться самой – гораздо больше. Только глаза не забыть «отвести» всем остальным на мосту и особенно тому, с щетиной, уже изготовившемуся сигать следом за нами в перильный пролом. Ну-ну, пусть пока поныряет… в этой мути…

 - И как меня там батюшка Угост учил?

Вначале следовало осторожно выдернуть из правого бока мужчины толстую щепу. Хотя, «осторожно» и «выдернуть» в моей пульсирующей от пережитого голове ну никак вместе не сочетались… В результате получилось лишь «выдернуть». Но, раненый даже не застонал… Теперь свести руками края сочащейся кровью раны и «пустить туда жизнь», тонкой светящейся изумрудом струйкой через ладони… Ага. Кажется, с большим трудом, но, получилось, однако, шрам на память все ж останется…Теперь расстегнуть жилет и…

 - А это что за «свечка(2)»? – овальный золотой медальон с выгравированной на нем сидящей птицей блекло мерцал сейчас на груди мужчины, создавая мне ощутимые помехи в диагностике. – Ага… Да ну тебя, - безжалостно разорвала я цепочку и откинула «свечку» в траву. – А я-то думала, что совсем неумеха. А ты мне тут устроил скачки с препятствиями… Вот оно что. Поэтому ты едва дышишь, - и вновь приложила ладони к отбитой конскими копытами мужской груди…

   Подняла я глаза лишь, когда незнакомец впервые после падения с моста с хрипом вдохнул в себя воздух. А потом уже тише, но ровно задышал, дернув несколько раз сомкнутыми веками. Поднялась неспешно на ноги, отжала в сторону тяжелую косу (конец красивой прическе) и, поправив сумку на бедре, взглянула на него в последний раз, будто стараясь запомнить. И уж потом залихватски свистнула, тут же нырнув меж высоких кустов брушеницы… Только коса отжатая просвистела.

 - А ведь, наверняка, сдуру сиганул…

 _____________________________________ 

1  -  Нанесения вреда на энергетическом уровне чужой завистью.

2  -  Магический артефакт, в просторечье.

Нет, подвиги точно не моя стезя. Я и так за сегодняшний день их наворотила лукошко дырявое с верхом. И что вообще на меня нашло? Для дриады - полукровки с жизненным девизом «сорной травы», по-моему, слишком? «Хотя…», -  даже приостановилась я, шагая до этого по тропке уже своего родного леса.  - «Кобель у лавки…ну, случайность. Любоня с Русаном – из простой сострадательности. Волчица с детенышем – мой прямой долг, а мужчина этот с «защитой» на цепочке… просто стечение обстоятельств. Так для себя и решим», - и припустила дальше, поддерживая одной рукой отяжелевшую сумку, вовнутрь которой даже заглянуть до сих пор не решилась…

 - Адона, я сейчас баньку истоплю, а то…

 - А-а-а-а!!!

 - Перунова благость. Мокоши раденья!

 - Живёхонька…

 - Что здесь вообще творится? – выпали у меня из разжавшихся пальцев связанные за шнурки туфли… А вот про кумушек этих я и вовсе позабыла.

 - Так, Евсечка, - обступили меня разом у захлопнувшейся двери трое начисто выкинутых из памяти весчанок (чтоб им всем с этого проклятого моста россыпью попрыгать). – мы ж думали, ты утопла.

 - Как сорвались долу с этим пришлецом и вспять не вынырнули.

 - Как же не вынырнули, Бояна? – наметился явный разлад в версиях. – Он ведь тотки обнаружился! В кустах недалече.

 - Да не суть важна. Евси то не было.

 - Точно, не было…

 - А где ж ты была? – уперлись в меня четыре пары глаз. Три – со жгучим интересом, а еще одна – с вопросом, о-очень выразительным, подтвержденным скрещенными на груди руками.

 - А я… дальше по течению вынырнула и берегом домой вернулась… Ой, а вон и батюшка Угост возвращается.

 - Иде?

 - В окно разглядела… издали.

 - А-а, тады нам пора. Прощайте.

 - Ну… за яйцами Евсю пришлешь… Раз уж ей так свезло, - сдуло всех троих прямо за высокий порог.

 - Адона, я тебе сейчас все объясню. И не делай такое трагическое лицо. Ведь, ты же… - прищурила я трусливо глаза, наблюдая из под ресниц за приближающейся ко мне дриадой, которая, вдруг резко остановилась, прихлопнула ладонь к своему сердцу, а потом с душой меня этой же ладонью по лбу треснула. – Ну да. И я о том, - пробубнила уже из крепких объятий. – Ты ведь всегда чувствуешь, что со мной, но… всегда переживаешь… Ой, давай, лучше я сама из сумки все достану?

     И не так оно страшно оказалось. Испугалась я лишь, когда в дом зашел нахмуренный своим «божественным» думам волхв, оттого прикрыла подсохшим тылом вываленные на стол покупки. Но, батюшка Угост вниманием лишь недавних гостий удостоил, вперясь отстраненным взглядом в мою размотанную косу:

 - Что здесь Бояне с ее перечёсками надобно было?

 - Новостями последними приходили поделиться, - как можно беззаботнее пожала я плечами.

 - И о чем те новости?

 - Да, сплетни одни.

 - Сплетни? – поднял волхв на меня цепкие карие глаза. – Бабское верещание – пустое сотрясание небесной тверди, - и развернулся к Адоне. – Собери мне суму в дорогу. На заре к Охранному(1) ухожу. Три дня не будет. И чтоб никаких тут без меня… гостий, - вышел он вон, сопровождаемый угрюмым взглядом моей няньки.

 - Адона, а что батюшка Угост имел в виду под… Ты куда? – удивила во второй раз меня нянька, тоже удалившись за кухонную цветастую занавеску.

     Мне же ничего не осталось, как в гордом одиночестве насладиться видом собственных последних приобретений. Хотя, уместнее было бы сказать «насолиться», потому как купленная соль в хрустящем влагой мешочке успела пропитать своим «рассолом» все остальное содержимое сумки. И мотки с разноцветными нитками и сложенную аккуратно кружевную косынку и, что самое обидное, книгу, купленную мной после тщательного выбора. «Превратности судьбы глазами путешественника». Да, пожалуй, этот разбухший фолиант сам стал прямым доказательством собственному же названию:

 - Ну, хоть читать можно. Затем и брала…

     А, пока он тоскливо сушился на моем подоконнике, прополосканный вдобавок в кадушке на углу, мне пришлось вернуться к делам насущным – ритуалам ежедневным. Даже не знаю, чем он для моей няньки является. Мне же – сплошное удовольствие и возможность поболтать о свершившихся за день событиях. Особенно, если их много:

 - Ну и вот… А потом я сбежала. И ведь, действительно, сразу видно, что не местный. Одет, как… - тут вышла временная заминка с нужным образом, но, потом я нашлась. – галерщик. Я о них в книжке читала. Это такие подневольные гребцы на больших лодках. И черты тоже не местные. У наших мужиков нет таких высоких скул и… вообще у нас таких нет. А на цепочке у него – защита от магии, представляешь… Ой, Адона, больно же. Когда-нибудь я их точно обстригу, эти космы. Ой!.. Молчу… Нет, слушай. Я вот все думаю про то, что мне волчица сказала. Почему она меня «хранительницей двух стихий назвала»?.. Не знаешь? Ой-й, Адона! Дай ко я сама буду чесать… Ну, тогда, осторожнее… А мне, «тише»?.. Ну, хорошо. Буду тише говорить… Странная ты какая-то сегодня, Адона. Правда, странная…

     А на следующее утро я «оглохла» и «ослепла». Сопровождалось это состояние привычным нытьем внизу живота и привычной же надеждой на необратимость произошедших со мной перемен. Хотя, к ним еще прибавилось одно ощущение. Необычное, незнакомое. И если раньше я в такие, «бабьи дни» представляла  себя запертой в глухой темной каморке, то сегодня в каморке той, появился, будто бы… «сквозняк» из-за приоткрытой, совсем чуть-чуть двери. И ветром от того сквозняка мне в мой замкнутый мир струйками понесло какие-то запахи… и даже звуки. Не то шуршание, не то журчание…

 - Адона! Я пойду, прогуляюсь. Недалеко, вдоль берега, - и, скинув старые туфли, босиком припустила по траве к озеру.

Остановилась у песчаной кромки воды, из-за хмурой сегодняшней погоды, дымчато-серой и неприветливой, и глубоко вдохнула… Потом еще раз, уже закрыв глаза и откинув назад голову.

    Мысли тут же понеслись куда-то, как долгожданно выпущенная стрела, над этой, почти неподвижной, сонной гладью, все дальше и дальше, сначала касаясь ее и отмечая в глубине, где рыбин, а где и просто колышущиеся темные водоросли.  Мелькнули над камышами со снующими в них кряквами, а потом круто развернулись обратно. Будто страшась покинуть родную стихию… «Стихию?», -  распахнула я глаза, с изумлением обнаружив себя, уже по щиколотки в теплой воде.

 - Адона, это… что? – женщина стояла у самого берега, и тяжело дышала. Потом, взмахнула требовательно рукой. – Да иду. Только ты мне объясни… Как это, «отстань»?! Ну, ничего себе, отстань! Со мной леший знает что, творится, а она от меня отмахивается. Ай! И хватит меня бить! Чай, не маленькая уже. И так все мозги поотшибала. Теперь вот мерещится всякое… Ай!.. А вот попробуй, догони сначала!..

     Да… Странности продолжались. Зато, появилась нежданная оказия из дома сбежать. И я сейчас снова летела с холма. Только в этот раз, в сторону веси, размахивая в руке берестяным кузовком под дюжину куриных яиц…

     Подружка моя нашлась почти сразу, после допроса ее матушки, по локти в муке и младшей сестрицы, по уши в малиновом варенье. Хотя, обе занимались одним и тем же – пирожки стряпали. А вот Любоня… Любоня в это время откровенно отлынивала. На длинном бревне за задним огородным забором.

 - Здравствуй, не чихай, - радостно хлопнулась я рядом с ней на прохладное дерево и приткнула сбоку от себя полный яиц кузовок. – А ты чего здесь скучаешь?

 - Я?.. – повернула ко мне Любоня свое круглое личико. – Ду-умала.

 - И о чем же ты ду-умала? Или о… Подруга, ты чего? – а вот этот выпад стал для меня полной неожиданностью. И, прижав в ответ кинувшуюся мне на шею Любоню, я лишь растерянно замолкла:

 - Евся, я ведь сначала думала, ты померла, у-топла, - всхлипнула она мне в быстро намокшее плечо. – Эти трещетки весевые… Пока от них правды дознаешься. А сама к тебе в лес ваш кудесный бежать струсила… Евся, если еще и тебя… - вновь зашлась Любоня.

 - А, ну, погоди. Да с чего ты взяла, что я вообще утопнуть могу? Ты вспомни хорошо, еще в детстве мы с ребятней ныряли на спор в Козочке, и я всегда дольше всех под водой могла пробыть. Помнишь?.. А помнишь, как один раз, у себя на озере, я рубашкой за корягу донную зацепилась, и ты успела за Адоной сбегать, пока я оттуда уже голой не вынырнула, и с корягой этой?.. Вспомнила?

 - Угу, - отлипла от моего плеча подруга и посмотрела мне внимательно в глаза своими, похожими сейчас на небесную лазурь. – И точно. Тебя вода любит. Ты в ней – как ры-ыбина.

 - Вот и я о том. Любит. И утопнуть никогда не даст, - теперь уже на долечку, задумалась и я сама, вспомнив утреннее свое наваждение, а потом решительно тряхнула головой. – Так что, хватит выть. Мы с тобой – подруги на всю жизнь и друг без друга, никуда.

 - Угу. И в мутную воду.

 - Ну, туда, не обязательно… Ты мне лучше другое скажи. Кроме меня ты кого еще так боишься потерять? – осторожно решила я «подкрасться» к заветной теме.

 - Кого? – тут же отстранилась от меня Любоня и я только сейчас заметила на черной головке подруги, сползший к уху венок из одуванов. И где она их насобирать то смогла? Ведь отцветают уже.

 - Кого? – настойчиво повторила я свой вопрос. – Любоня, ты жениха своего любишь?

 - Я его… уважаю, - потупив очи, поправила девушка сползший венок.

 - Уважаешь?.. И откуда слово то такое взяла?

 - От отца. Он сказал, что Ольбега надо уважать за то, что он много достиг. И держит себя, как граф. И никому не дозволяет собой помыкать. И я за ним буду, как за каменной оградой.

Вот это то и угнетает, подружка дорогая:

 - Значит, как за каменной оградой? А с другой стороны той ограды – все остальные. Кроме…

 - Кроме… - эхом выдохнула Любоня. – Евся, я…

 - А я тебя, Евся, обыскался! Вот оно вам, наше здрасьте! - пред нами, колыхая на ветру просторной, не по плечу, рубахой, лыбился во всю щербатую ширь Осьмуша. С румяным пирожком в зажатой ручонке - сразу видно, кто ему нужное направление задал:

 - И какого лешего я тебе, вдруг, понадобилась? – с явной досадой, но, все ж, удивилась я.

 - Да не лешим его кличут, - иронично скривился малец. – И от него тебе письмецо. Он меня у дядьки Кащея словил и тут же на коне его карандашом наскреб. И еще мне пол меденя обещал за услугу.

 - Да кто ж? – дуэтом вылупили мы глаза на конопатого интригана.

 - Да Лех! – в ответ выдал он. – Кого ж еще ты самого лицезреть отказалась? Так что, теперь, получи и распишись.

 - Я тебе сейчас на заднице твоей тощей крапивой распишусь, - с угрозой поднялась я с бревна, - письмоносец весевой.

 - А ну, давай! – козликом отпрыгнул вышеименованный, и принял геройскую позу. – Лех мне еще пол меденя обещал, если я от тебя люлей наполучаю. Только шибче крапиву прикладывай. Чтоб у меня того… доказательства были.

 - Ему предъявить? – хихикнула сбоку от меня Любоня, а потом ухватилась за мое запястье. – Евсь, давай глянем, что он там наскреб? Интересно же.

 - Интересно? – окрысилась я попутно еще и на подружку. – Да он меня достал, как дятел стреху своими выкрутасами. Да я его и видать и слыхать уже не в мочь.

 - Ну, пожа-луйста. Ну, токмо, ради меня. Ведь, страсть, как интересно.

 - Тебе интересно?.. Вот сама и читай тогда его дурные каракули, - бухнулась я обратно на свое сиденье, оставив, однако ж, в поле зрения вмиг оживившуюся парочку.

Осьмуша, шустро выудив из-за пазухи, маленький цветной квадрат, нырнул под березку (видно, ему за ответ еще чего-то наобещали), а Любоня, так же шустро вернулась ко мне, на бревно:

 - Только, чёй-то, я не пойму, - возникла, вдруг, с ее стороны  заминка. – Здесь не письмо, а етикетка какая-то… Вино «Улыбка Зилы». Специально для… Евся…

 - Это он, наверное, хочет, чтоб я ему теперь все время улыбалась. Шифрованное, видать, письмо, - сердито буркнула я, демонстративно отвернувшись в сторону.

 - Так ты, переверни бумажку то! – подал из-под засадной березы голос письмоносец, и снова там затаился.

 - О-о, точно… Угу. Читаю… Евсения! – торжественно продекларировала Любоня и вновь, надолго замолчала. – Евсь, я, чёй-то, опять ничего не пойму, чего он тут понаписал. Какие-то слова странные.

 - Ничем помочь не могу.

 - Угу, - вздохнула подружка, но, решила не сдаваться. Видно, любопытство – их кровная черта. – Ежевика… еже-виты… О! Ежели ты! Ежели ты и да-льше бу-дить меня… Ты его что, будишь?

 - Чего? Это кто его будит?! Да больно мне надо?!

 - А как?.. А-а, погодь… Ежели ты и дальше бу-диш… Будешь! Меня му-чить. Во как… Ж-ж-ги кости бояну. Жги кости Бояны?! Евся, а ее-то за что?

 - Любоня, а ну, дай сюда! – кончилось мое малосильное терпение. – Сама буду читать… Ага… Ежели ты и дальше будешь меня мучить, ж-ди в гос-ти Бо-я-ну. Сроку ти-бе три, уф-ф, здесь, хоть цифрой смилостивился… дня… Ну, ничего себе, угрозы!

 - А Бояна то тут причем? – отработанным дуэтом уставились мы в этот раз друг на друга.

 - Кочерыжки вы капустные, а не невесты! – пригнул наши головы, раздавшийся сверху праведный писк, а потом и знакомое пыхтение. – Бояна ж – сваха у нас. Любоня, ты что, забыла, кто к нам от твого жениха приходил? – свесила две косички с той стороны забора, уже отмытая от варенья Галочка.

 - А ведь и правда, Евся! – распахнула рот девушка. – Лех тебе решил сваху заслать.

 - Та-ак… Видно, по-хорошему у нас с ним не выйдет, - процедила я сквозь зубы и снова поднялась с бревна. – Осьмуша!

 - Чего? – неуверенно проблеяли  из укрытия.

 - Передай Леху, что если он еще раз мне даже в письменном виде предстанет, то я ему его неугомонный…

 - Евся! Дети же!

 - Ага… - с трудом, опомнилась я. – Дети… Скажи ему, чтоб дождался Солнцеворота, а там мы с ним лично об жизни и судьбе побеседуем. Но, если, сунется ко мне в дом раньше, с Бояной или с бояном, я ему тот боян на этот самый… В общем, ты меня понял… Понял ведь?!

 - Как не понять? – колыхнулись нижние березовые ветки. – А это тебе, от дядьки Кащея. Лови! – через долечку мелькнула меж них прямо мне в руки маленькая деревянная игрушка.

 - Что это, Евся?

 - То, кёнтаврь, - оповестило вместо меня с забора вездесущее дитя. – Дядька Кащей вчера еще ей эту свистульку выстругал. Сказал, специально для Евси. С четырьмями  дырочками, чтобы чище было… это… звучание. А у всех остальных – только с двумями… А еще, Евся, можно Леху пообещать, что ты его за уши полотенцем к колодезному журавелю привяжешь и будешь макать, пока он не поумнеет.

 - Галушка!

 - А чего? Матушка так всегда отцу грозит, когда он…

 - А, ну, мотай живо с забора! - да-а… видно, вопрос мужнего «уважения» в этой семье, действительно, сильно актуален…

     Домой я возвращалась злее вьюжной ночи, едва не промахнув мимо нужного мне проулка. Да, промахнула уже, но, все ж развернулась, не желая делать крюк через все тот же крутой холм. Это, когда на душе спокойно, можно просто идти по любимой тропке, вдыхая полной грудью сочную лесную жизнь, а сейчас… И злилась я на весь белый свет, резко поменявший теперь краски. И это, не смотря на выглянувшее полюбопытствовать на землю солнце. И на Леха, впустую тратившего упрямство на мою неприглядную персону, для него, однако, недосягаемую. И на Любоню, подружку дорогую, решившую в купе с собой, принести в жертву нелюбви еще и меня. Даже венок свой одуванный мне меж кренделей нацепила. Он, видите ли, душу очищает и обнажает. А то я не знаю. Нашла, кому «мази втирать». Да и на себя тоже злилась. На непонятности, коих давно со мной не было. Потому как, давно разложила в своей жизни все по полочкам с умным названием «принципы»… Все, ровно по аккуратным пыльным стопкам, иначе мне точно не…

 - Жизнь моя, пожухлый лист!

     Он стоял, опершись на старый орешниковый тын, в аккурат на середине моего пути. И в аккурат посредине цветущего клеверного луга. Напоминая собой приготовившегося к взлету коршуна, в этом своем жилете на голое сильное тело. И, похоже, ожидал именно меня. Я скосилась сначала на пасущегося рядом буланого жеребца, чьи передние подковы были мне очень близко знакомы, потом на пути обхода и его и седока, и, хмыкнув, двинула прямо по тропке. Вдруг, мимо пронесет?

 - Доброго дня, - как видно, не пронесло. – А я тебя искал, - голос незнакомца оказался глубоким и каким-то настораживающе спокойным.

 - Интересно. И скоро нашел?

 - Да, - усмехнулся лишь уголками губ мужчина. – Спросил, где в этой деревне живет девушка, умеющая разговаривать с животными, плавать, как русалка и заживлять раны, как магиня. Мне на тебя и…

 - Что?! – перехватило у меня дыхание. – Да как ты вообще посмел про меня такое болтать? – пошла я в наступление на мужика. Вот и спасай их после этого!

 - Ты чего? – вместо того, чтобы зверзнуться спиной вперед с тына, распрямил он спину и внимательно посмотрел мне в глаза. – Я просто пошутил.

 - Пошутил? Да мне такие шутки… В общем, зачем пришел? – вперилась я гневным взглядом снизу вверх. - Если благодарить, то, обойдусь. Считай, мы с тобой квиты. Ну-у?

 - Отдай то, что взяла и я уйду, - спокойно произнес мужчина, не отрывая от меня взгляда.

 - Что я взяла? – напротив, открыла я удивленно рот.

 - Мой… талисман. Я понимаю, ты заслужила плату за мое спасение и предлагаю альтернативу ему. Просто, он мне очень дорог и очень ну…

 - Что ты мне предлагаешь?

 - Альтернативу, - мотнул головой незнакомец. – Замену. Хочешь, деньгами. Хочешь, чем-нибудь друг…

 - Да не брала я твою «свечку», - нахмурив лоб, тут же отпрянула я в сторону. – Больно она мне нужна… Значит, ты меня за воровку принял? – и почему мне стало так важно сохранить свое честное имя? Ведь я его не знаю, и знать не…

 - А где же он тогда? – вот теперь настала очередь и его выкатывать свои совершенно черные глаза. – И я тебя не считаю… воровкой. Просто…

 - Мне некогда.

 - Что?

 - Мне некогда, прощай. А свой защитный талисман в осече поищи, на берегу. Он мне мешал и я его туда отбросила, когда… В общем, прощай, - и направилась в сторону тропинки.

 - Евсения… - имя мое прозвучало, будто бы теплый ветер подул, так странно по родному, что я даже приостановилась, а потом развернулась к нему. Мужчина стоял, засунув руки в карманы брюк, и с прищуром смотрел мне вслед.

 - Да?

 - Имя у тебя странное. Одну лишь букву изменить, и получится «чужестранка».

 - Не твое дело, - не шелохнулась, однако ж, я, подумав про себя, что «и ты тоже на весевого соседа не больно смахиваешь. Как бы там тебя не звали».

 - Меня Стахос зовут. И я… тебя снова найду.

 - Только попробуй. Я тебя в дуб превращу, - вот теперь уже сорвалась я с места, услыхав вдогонку громкий мужской смех:

 - Это вряд ли. Ведь я уже буду с защитой!

 - Тогда сразу в трухлявую корягу!..

 ______________________________________

1  -  Озеро Охранное, место поклонения язычников, находящееся южнее, у основания горы Молд.

     Ну, и что мне теперь прикажите делать?! И где те полочки, по которым у меня все разложено?.. Обвалились, чтоб их… Чтоб его… Да с какого перепугу мне теперь полагаться лишь на благонадежность совершенно незнакомого мужика? Благонадежность и мужики… Да слова эти даже в голове вместе не укладываются. Даже при мысленном их произношении, тут же разбегаются по разным углам, как тараканы… Нет, ну, и что мне теперь прикажите делать?..

 - Адона! Он все про меня знает, этот галерщик! И я его… ему память отшибу! Нет, сама отсюда сбегу!.. Нет, отшибу и сбегу! - дриада, мгновением раньше мирно чистившая рыбу, шлепнулась на кухонную скамью. – И не смотри так на меня! Ох, уж мне эти твои выразительные взгляды. Точно тебе говорю, добром все это не кончится. И Лех еще до кучи со своим улити… улитима… да, тьфу-у! Угрозами своими Бояну заслать… - а вот теперь уже и я сама села на скамью. – Слушай, я поняла, отчего батюшка Угост рассерчал на приход весевых кумушек. Он думал, что Бояна… О-о-о… Сбегу, - дриада, хранившая доселе молчание (полное отсутствие выразительной жестикуляции), кажется, отмерла, поднеся к своему лбу не особо чистый палец, и осторожно им себе постучала. – Ну да, - угрюмо отреагировала я. – И сама знаю, что глупость сказала. Как же я ему память отшибу, когда еще дня четыре – не дриада? - жест повторился вновь, теперь более настойчиво. – Да что ты все заладила?! Меньше надо было МНЕ по лбу стучать, сейчас бы умнее была, - Адона вздохнула и к стуку присовокупила еще и взгляд, устремив его мне на макушку. – Да чего ты?!.. Жизнь моя, пожухлый лист… - цветочки в венке, «благословленном» моей дорогой подругой, забыв былую пожухлость, напоминали сейчас, посаженные в нашем садике, шары - шафраны. – Адона, это… что? – и не слишком ли часто я сей вопрос задаю?.. Тем более что ответ и на этот свой вновь не получила…

    Огромная луна разделила небо на две неравные половины. В верхней - бездонная чернота с россыпью звезд. В нижней, куполом, над самым озером – прозрачная синь с тонкими полосами облаков, подсвеченных холодом ночного светила. И тишина. Тишина вокруг…

    Я сидела на подоконнике, свесив наружу ноги, и смотрела на луну. Как на незнакомку, явившуюся, вдруг, на мой порог. Нет, скорее, как на давно забытую, старую приятельницу, которая, вот уже столько времени не решалась дать о себе знать, а теперь надумала. И застыла выжидающе напротив: «Вот она я. Здравствуй»… Странное, неведомое притяжение, как и многое в моей жизни, собравшей за последние два дня уже немало других странностей.

    Я смотрела на луну, не отводя от нее глаз, и представляла, что кто-то другой, в другом конце этого огромного мира, раскинувшегося за двумя нашими речками и горной цепью, тоже на нее сейчас глядит… И тоже думает о чем-то. И мне, вдруг, впервые, за свою недолгую жизнь, мой собственный, замкнутый мирок стал нестерпимо, до духоты, тесен. Захотелось, вдруг, вырваться из него. Пролететь над подлунным озером, разрезая руками ночную прохладу и вломиться в чужой мир… Всего на долечку, но, как же мне этого, вдруг,  захотелось…

 - Дуреха ты, Евся. Вот, надо было не соглашаться с волхвом, а просто зачахнуть тогда, от тех ночных кошмаров. И была бы ты сейчас точно в совсем другом мире… - длинный подол рубашки соскользнул с подоконника и босые ноги коснулись половых досок. А маленькая деревянная свистулька, еще теплая от моих рук, так и осталась смотреть на луну. Пусть хоть кёнтавр помечтает… А завтра мне расскажет все свои сокровенные мечты…

«На этот раз Адона с побудкой припозднилась», - еще сквозь рассветную дрему отметила я, прежде чем резко подскочить на кровати:

 - Да как ты вообще посмел? – мужчина, оборвав тихий свист, отнял от губ мою «мечтательную» игрушку и спустил с подоконника ноги:

 - Доброе утро, Евсения. Или у вас как-то по-другому при…

 - Пошел вон!.. А-а! Ты куда?!.. Как? – со всех ног понеслась я вниз по лестнице, и выскочила наружу из дома. – Ты… где? - вот там ему самое и место, хотя… шафраны… Потому как именно из моей, идеально прополотой садовой грядки торчали сейчас длинные ноги в сапогах. Я же бухнулась рядом с остальной частью тела, не проявляющей очевидных признаков жизни. – Эй, ты… живой?

 - Меня Стахос зовут, - осторожно приоткрыл он глаза в аккурат перед моей склоненной физиономией. - Я уже... кажется, тебе представлялся, - и тут до меня, наконец, дошло, кто ж виноват во всех моих «странностях», потому что начались они именно с этих…

 - Откуда у тебя они?

 - Что? – настороженно выдохнул он.

 - Глаза… такие, - не отрываясь от двух темных тоннелей, дернула я головой.

 - От отца.

 - А кто у тебя отец?

 - А кто у тебя мать, если ты так швыряешься людьми, ни взирая на мою, кстати, найденную вчера защиту? – приподнялся мужчина на локтях и выжидающе прищурил на меня свои магнетические «тоннели».

 - Моя мать была дриадой. И… пошел вон из моего леса.

 - Евсения, скажи: «Стах, пошел вон», - кряхтя, но, все ж, уселся среди примятых цветов «пострадавший».

 - А это поспособствует? – уточнила и я, в свою очередь, скоро подскочив на ноги.

 - Попробуй. Только… может, руку сначала подашь?

 - А, может, тогда сразу в небо тебя раскрутить? Пошел вон из моего леса.

 - Евсения, - вновь затянул упрямец. – Ну, скажи: «Стах, пошел…

 - Пошел вон, лист пожухлый! И вообще, отвянь от меня! Чего ты ко мне прилип? От тебя одни неприятности, - это уже было сказано в спину, отряхивающемуся на ходу мужчине, после чего он, вдруг, остановился:

 - Ну, тогда привыкай к ним. Потому что… я тебя нашел.

 - Что?! – только сейчас заметила я застывшую в дверях дома Адону, которая в моем утреннем списке «пострадавших» значилась второй. - И не смотри так на меня! О-о, как же мне все это надоело. Я теперь, оказывается, без перерывов на отдых могу людей калечить – большое везение… Адона, ты чего?.. - вот, всегда удивлялась, как при такой хрупкой дриадской фигурке, можно обладать совсем нешуточной силой… Знать бы еще, за каким рожном она ее ко мне применить решила. – Ты куда меня тащишь?.. На берег? И что мы там забыли? Топиться будем?.. Да, молчу, - и припухла, на всякий случай, наблюдая за рыскающей глазами по траве нянькой. Наконец, она нашла то, что так усердно искала – тоненький ивовый прутик, и, тоже, на всякий случай, строго им передо мной взмахнув, принялась быстро рисовать на рыхлом песке. – Это что?.. Руна? – попыталась я вслед за ней комментировать. – Руна… Луна? – склонилась над кружком с «ушами» - месяцами по бокам. Адона же удовлетворенно кивнула и двумя росчерками провела стрелу от рисованной руны к самой кромке воды. – Ага… Ну, это я и без тебя знаю, - разочарованно буркнула я, такой известной истине. – Связь между луной и водой очевидна. Одно без другого слабеет. А сегодняшнее полнолуние – самое сильное для водной магии время, - нянька, на мгновение замерла, не отрывая от меня взгляда и, будто решившись, медленно начертила еще одну стрелу. Теперь уже направленную… - Что?.. – неожиданно сипло выдавила я, и подняла глаза к женщине. – Луна, вода…я… Но… я же – дриада, Адона? Дриады любят воду, но не умеют ей управлять… А я что, умею?.. Но, почему, Адона? – нянька моя вздохнула и, склонившись совсем низко, начертила еще одну руну – ровно посередине между мной и водной кромкой… «Отец». Палочка с двумя кривыми перекладинами. – Мой?.. Значит, мой отец был магом воды?.. Адона… А почему же ты раньше мне этого… Постой, значит, батюшка Угост… тоже? Да? Нет? Адона, постой! Ты куда?! – но, нянька моя меня уже не слушала, с душой запустив свой чертильный прутик во, вдруг, всколыхнувшиеся слева от нас камыши… Тишок, будь он! Волховецкий подслушник. – Адона, не переживай. Я сама с ним… договорюсь, - оторвала я взгляд от мелькающей вдоль берега серой точки, но, женщины со мной уже рядом не было. Она быстрым шагом возвращалась обратно в дом – все, конец откровениям. Да мне и этих, правду сказать, хватило…

    Солнце уже зависло в прощальном поклоне над высокой стеной заповедного леса, когда я, с горячей шанежкой на ладони, ступила на шаткий озерный мосток. Огляделась по сторонам, скользнув прищуренным взглядом по притихшим камышам вдоль берега, кувшинкам, желтым, уже полусонным, на зеленом, колыхающемся ковре, и села, свесив к воде ноги, на прохладные доски:

 - Тишок – Тишок, хочешь пирожок?.. Тишок, а Тишок, ну, хочешь пирожок? Или, сытый с утра?  – удовлетворенно отметила краем глаза легкое шуршание в ближних зарослях - трусливый, поганец, да шанежка моя все одно, сильней с таким то «убийственным» благоуханием. – Ну, да, я сама сейчас его съем. М-м-м… И маслицем сверху смазано и на сметане замешано… А вот как в рот то засуну…

 - Э-э! Обжора тиноглазая! - вынырнул бесенок из-под мостка, и с сопением взобрался на доски. – К тому ж обманщица.

 - Подумаешь, зато в рифму. Или, ты шаньги не уважаешь?

 - Уважаю, конечно, - буркнул Тишок, не отрывая круглых глазенок от моей руки. – А еще уважаю пирожки с брусникой. И со щавелем. И с крольчатиной.  И булочки с маком и пряники на меду и…

 - … и свежие яйца из курятника тетки Янины, - закончила я за открывшего удивленно пасть прохиндея:

 - А ты откуда знаешь?

 - По описанию вычислила. Тебя тетка Янина кумушкам у весевой лавки очень красочно обрисовала. Правда, по тому описанию, у тебя, вместо рожек на макушке корона была зубастая, а вместо хвоста – огненный хлыст. Но, узнать можно. Только ты, знаешь, что… имей в виду, она капкан грозилась поставить. Тоже – с зубьями, - закончила, уже едва сдерживая смех, наблюдая за приунывшим вмиг вором.

 - Ой, горе мне, горемычное, - тяжко вздохнул тот, хлопаясь со мной рядом.

 - Еще какое горе, - подпела и я в той же манере. – Особенно, если батюшка Угост узнает, что ты, вместо того, чтоб на Охранное озеро его сопровождать, как и положено приличному слуге волхва, по курятникам чужим шманаешь… На, зажуй свое «горе» горяченьким.

     Бесенок вздохнул еще раз, раздув свои козлиные ноздри и с усердием принялся за картофельную шаньгу:

 - И в правду, вкусно… М-м-м… Евся…

 - Да.

 - А ты ведь ему про то не скажешь, моему господину?

 - Посмотрим на твое поведение.

 - Я понял… Евся… А разгадай загадку.

 - Ты что, со стишков на загадки перешел? – оторвалась я от созерцания водной глади.

 - Ну-у, они тоже с рифмой, - жуя, пояснил бесенок.

 - А-а. Давай, загадывай.

 - Подскочила нечесаной с утра. Прогнала жениха из окна, - выдал рифмователь и выжидающе уставился на меня.

 - Ага…

 - Ага. А я еще одну знаю. Хочешь, загадаю? – и, не дожидаясь дозволенья, выпалил. - Летела с моста. Прихватила молодца… А эта тебе как?

 - Рифма хромает. А хочешь, я тебе загадаю? – как можно душевнее осведомилась я, а потом ухватила Тишка за длинное ухо. – Что подслушнику важнее: язык или уши?

 - А-а-ай!!! – на все озеро заблажил тот, зависнув на своем «важном рабочем инструменте». – Я ж пошутил! Мы же с тобой – друзья! А-а-ай, Евся, отпусти!

 - Друзья, значит? – на самую малость ослабила я хватку. – А за друзьями не подглядывают и на друзей не наушничают. Тебя батюшка Угост это делать заставляет?

 - Не-ет! Я сам! Отпусти же! Я больше не буду… такие загадки загадывать.

 - Ну, смотри у меня, - осел бесенок обратно на доски и прижал лапкой пострадавшее ухо:

 - Не ожидал я от тебя такого, Евся.

 - Не ожидал? – он не ожидал… Да я и сама от себя тоже, честно говоря. И с чего так разозлилась? – Ну, прости.

 - Чего-чего ты сказала? – скривился в ответ бесенок. – Я что-то плохо теперь слышу.

- Прости меня, говорю. Сильно я на тебя разозлилась. Представь, что мне будет, если батюшка Угост узнает про мои прыжки с моста и его, "молодца" этого, из моего чердачного окна. Он тогда вообще меня с озера никуда не выпустит. Даже в Купавную.

 - Ну да, представляю, - вздохнул согласно Тишок, а потом, не отрывая лапки от раненого уха, насмешливо на меня прищурился. - Наверное, будет тебе тоже самое, что и мне, если он про курятник Янинин узнает, - и захихикал, прихрюкивая по смешному. Я же в ответ к нему присоединилась:

 - Ну-ну... Значит, мы с тобой теперь подельники.

 - Секретные, - еще громче зашелся бес, а потом вспомнил про ухо. - О-ох... Сильна ты в гневе, Евся... Я про тебя господину никогда не наушничал, даже, когда он меня о том просил. Иначе, ты б давно здесь сидела. Сразу после тех проводин Леховых, когда он к тебе приставать начал, а ты от него в лес сбежала.

 - Ага, - вмиг сошла с меня прежняя веселость. - Дурень весевой... А за мной вглубь бежать побоялся.

 - А как же, у него ж свечки то нет, как у этого твоего, чужака.

 - И ничего он не мой, - понуро отмахнулась я. - Да и свечка его какая-то странная. На меня, если и действует, то слабо. Однако сюда припереться ему не помешала. Значит, все ж защищает.

 - Это не свечка у него "странная", это магия твоя для нее чужая. Не на твою магию защита стоит, - авторитетно пояснил мне бесенок.

 - Как это, "чужая"? Если мать моя была дриадой, а отец - магом воды, как сегодня выяснилось, то...

 - ... то при смешении их кровей получилось... Да все, что угодно может получиться с какими угодно способностями.

 - Да ну? - выкатила я глаза на такое заявление.

 - Ну да, - передразнил меня "секретный подельник".

 - Вот это новость за новостью... Скажи мне, Тишок, а почему я раньше в себе этих... способностей не замечала?

 - Да я не знаю, - пожал тот покатыми плечиками. - Они в тебе всегда были, только дремали до времени, потому как, врожденные. А как проснулись?.. Вот была у меня одна знакомица... - заерзал он на досках, устраиваясь по удобнее. - Давняя. Бесовка - так себе. Даже толком то морочить не умела. Сидела все время в камышах, да рыбу из сетей воровала. Да и то, если свезет. А как-то раз случилась с ней оказия - попалась она в одну из сетей, да так перетрухнула, что уволокла ту сеть с собой на дно, а потом еще долго по речке с ней носилась, - захихикал Тишок. - Половину гнили донной собрала за собой, пока ее не вызволили.

 - И что с того? - непонимающе прищурилась я на рассказчика.

 - Да то, что с тех пор стала она самой первой "страшилкой для местных". Так разошлась, что гребли от нее наутек, даже без весел. А все от страха пережитого. Видать, в голове что-то стряслось в тот момент, - важно подытожил бес, почесав шерстяной бок.

 - Ага... От страха.

 - Да это не только от страха бывает. Может быть просто, от... от... - задумчиво закатил он к темнеющему небу глазки. - от впечатления сильного.

 - Значит, я вначале сильно должна была... "впечатлиться"? - вновь вспомнила я те самые манящие огни в бездонно черных глазах.

 - Точно! Вначале впечатлиться. Это и было тебе толчком. Точнее, не тебе, а дремлющей внутри тебя магии.

 - Ну и на кой мне теперь эта магия? - с сомнением хмыкнула я, а потом, вдруг, круто развернулась к замершему Тишку. - Слушай, а как ты думаешь, может она мне помочь избавиться от моих ночных кошмаров? Ведь это было бы... новая жизнь у меня бы тогда была. А, Тишок?

 - Помочь избавиться от того сна? - внимательно переспросил он.

 - Да.

 - И от ночных прогулок по моей тропке после него?

 - Да.

 - И чтобы ты смогла потом начать новую жизнь, в другом месте с другими людьми?

 - Ну-у, да.

Тишок глянул куда-то в сторону, потом вздохнул и поднял на меня глазенки:

 - Знаешь что, Евся. Я, конечно, водяной бес, но к воде сильно не привязан. Поэтому, совладать с ней не могу и управлять ею не умею. Но, я зато, умею ее слушать. Иначе, не узнал бы про твой полет с моста. И вода мне нашептала, что все в мире течет и все изменяется, если только этого захотеть. Но, больше я тебе сказать ничего не могу. И даже наша с тобой "подельничья" дружба не поможет. Здесь связь по крепче мне язык сковывает. Только, знаешь, что? - дернул он кисточкой на хвосте. - Пообещай мне, очень тебя прошу.

 - О чем ты, Тишок? - затаила я дыхание.

 - Что не бросишь одного в беде.

 - Хорошо, обещаю, - кивнула я в ответ, сама еще толком не зная, к чему волховецкому слуге мои зароченья...

      Вернувшийся к вечеру дня следующего волхв застал всю домашнюю картину прежней, без каких либо, видимых его оку изменений и, немного пометав глазами от Адоны ко мне, стих, буркнув лишь:

 - Баньку истопите. А то намытарился по зною да мошкаре, - ну и слава всем его «дальнозорким» богам.

     А потом потянулись наши долгие летние дни, отсчитывающие первый и самый главный из трех «разнотравных» месяцев.  Батюшка Угост с головой погрузился в скопившиеся весевые дела, об очередном завершении которых мы с Адоной узнавали по возникающим на нашем пороге, то корзины с яйцами, то мешка с мукой. А один раз, так и вовсе – привязанного за длинные рога к перильцам, черного, в гроздьях репьев, козла. Правда, задира этот вскорости исчез. Вместе с волхвом, на кроваво-красном закате. В аккурат за два дня до самого большого летнего праздника – Солнцеворота. И куда они на пару направились, мы с дриадой точно знали, хотя вслух такие дела (и даже жестами) обсуждать обеим совсем не хотелось.

     Я за неделю сумела, все ж пару разочков, вырваться (под разными, подсунутыми Адоной, предлогами) в весь к своей дорогой подружке. Но, посекретничать с ней у нас все как то не получалось… Эх, жаль, одуваны окончательно отцвели. А то б отплатила я Любоне ее же «душевной открытостью». Да, думаю, случай такой еще представится. Это я про «посекретничать»…

     Сейчас же все мысли мои были заняты еще одним важным занятием, на которое я тратила время тоже, к сожаленью, урывками…

 - А ты меться лучше!

 - А ты не прыгай передо мной!

 - А ты… А-ай! Мазила тиноглазая!

 - Сам ты, егоза хвостатая!.. Э-эй! Куда побежал?! – вслед запетлявшему меж деревьев бесенку прокричала я и в сердцах плюнула. – Каждый раз, одно и тоже.

Занятия наши по освоению «водной магии» шли с переменным успехом, выражался который в одном лишь подбитом глазе у Тишка (чем для нас обоих не успех?). И основаны были, исключительно на наитии, без всяких научных знаний. Хотя бесенок утверждал, что и знакомство с «начатками» мне мало чем поможет, так как сила моя от привычной, стихийной магии, все ж отличается. Да мне о том судить глупо. Поэтому я пока лишь «поднимала» воду из горшка. Потом ее на весу замораживала (почти всегда удачно) и училась метко сей зависший «хрусталик» в мишень метать. В остальном же приходилось только наблюдать за собой да к себе прислушиваться. Ведь что такое понимание магии для дриады – окружающий ее мир. Именно он дает ей силы в нужный момент и силы эти также естественны для нее, как умение дышать или видеть. Потому как дриада и сама – часть этого мира. Листик на дереве. Ягода на кусте или цветок на лугу. Кому как краше покажется. А привычная, стихийная магия подразумевает собой нечто иное. Выражаясь простым языком – подчинение этой самой силы, для которого магу приходится выписывать нужные знаки и шептать формулы-заклятья. Потому как маг – просто ее умелый (или не совсем) пользователь. И то, что дается дриаде «даром», по праву причастности, как любому лесному духу, магу приходится с усилием брать… Чем же являлась сейчас я, со своими, вдруг проснувшимися способностями, для меня же самой оставалось по сей день загадкой. Поживем – увидим…

 - Ладно, вылазь! У меня все одно вода в горшке кончилась.

 - А, точно? – высунулось из под корней вяза одно серое ухо.

 - Точнее не бывает… Разве что… ледышки по траве пособирать… - ухо дернулось и тут же исчезло. – Да я пошутила, вылазь! Пошли со мной к Тихому ручью. Я оттуда новой наберу! – крикнула, уже разворачиваясь на ходу.

 - Ох, горе мое, горемычное… Хорошо хоть, не к Желтку, - выбрался бесенок из мшистого сплетения и запрыгал сбоку от меня. Вот уж, загнул! Да я и в беспамятстве к этому, разящему ржавью источнику ни ногой. Мало того, что находится в совсем другом конце леса, так еще и…

 - А ты был там когда-нибудь? – Тишок скосился на меня, а потом нехотя качнул мордой:

 - Ну да.

 - Да что ты! – даже приостановилась я, придерживая рукой низкую дубовую ветку. - А видал… его?

 - Кого?

 - Тишок, не придуривайся. Медведя, конечно. А кому там еще-то быть? Он же всех там распугал, в своем буреломе. И единолично царствует.

 - Ну, видал… Да, ничего он не царствует. Царь у нас в этом лесу один, - буркнул бесенок. – Евся, а жених то твой стух.

 - Какой жених?.. Это ты ладно сейчас разговор свернул. Да только не выйдет.

 - Ну конечно, у тебя ж их теперь – целых два, этих женихов, - ехидно оскалился, нисколько не смущенный бес. – Хотя, Леху, точно ничего не замаячит. А этому, чужаку ты, видать, отбила, все ж, голову. Раз он столько дней обратно не возвращается.

 - А может, наоборот - ум вернула. Раз, не возвращается, - ни с того, ни с сего, вдруг, вздохнула я. – Тишок, прохиндей! Я про медведя хотела спросить. Он ведь уже старый должен быть. Так?

 - Ну, так, - обреченно фыркнул бесенок.

 - Сколько медведи живут? Лет тридцать? А про этого ведь давно страшилки ходят. Наверное, столько же. Так, может, не стоит уже бояться, и свернем к Желтку?

 - Я тебе сверну! – аж подскочил на своих копытцах Тишок. – Ох, Евся, досворачиваешь ты! Точно начну на тебя господину наушничать.

 - Да я пошутила. Не егози! - в ответ залилась я.

    А «страшилки» о том таинственном жителе бурелома, действительно, ходили очень давно. Жертвами его, если на них полагаться, стали целых три человека, задранных зверем в разное время и в разных же, причем вне заповедного леса, местах – на берегу Козочки, недалеко от веси, на выпасах и у дальних полей. А вот о последней, я и сама знала не понаслышке, так как случилось это всего восемь лет тому назад. Забрел тогда в Купавную, по какой-то, ведомой только ему, оказии, блаженный старец. Вроде, никому лиха не нажелал. Везде, в чьи бы калитки клюкой не стучался, его привечали. Правда, и спроваживали скоренько (до следующей «счастливой» калитки). Потому, как поверье есть у местных: устами калики глаголет истина. Вот и боялись, видно, как бы и им чего лишнего не «наглаголели». А батюшка Угост не испугался, сойдясь со старцем в аккурат на середине его «продовольственного» шествия вдоль улицы. Правда, многознающие потом утверждали, что волхв в тот момент, тоже свое, аналогичное, шествие совершал, приуроченное к ритуалу «начала уборочной страды». Так они и встретились. Но, о чем говорили, не знает никто. Сообщают лишь, что на прощанье старец нашему грозному волхву раскланялся, а батюшка Угост ему вслед плюнул. Хотя, есть встречное мнение, что, все наоборот было. Да только нашли потом того пришлеца рядом с охранными придорожными идолами, когда на заре пастухи стадо погнали. И с такими наглядными «доказательствами» на изуродованном тщедушном тельце, что, махом присовокупили  и этого несчастного к тем трем, первым медвежьим жертвам. А после, тоже скоренько, найденные останки схоронили – на кладбищенском весевом холме, обозначив их последнее пристанище лишь скромным камушком, да воткнутой рядом клюкой с бороздами на ней от острых медвежьих когтей.

     Мы с Любоней и Лехом, тогда еще, вполне «вменяемым» и веселым парнишкой потом туда бегали, на этот холм. И даже по клюке той дрожащими пальчиками водили, шепотом обсуждая меж собой, ждать ли в заповедный лес «охотников» из Прокурата по голову этого бурого злыдня. Но, дядька Кащей нам вскоре, все популярно объяснил:

 - Не так оно просто, чада. Ведь, медведь этот для веси Купавной, не обычный зверь, а орудие божественной мести. Его и по истинному имени то никогда в язычестве не называют, из большого уважения, или страха, а лишь как «медом ведающим», то есть, медведем. А раз он – такое орудие, то и карать должен без промаха и лишь самых отъявленных негодяев. Так за что же его в этом случае наказывать? Его, наоборот, благодарить надо.

 - Так получается, что немощный энтот старец – самый большой негодяй? – удивленно сморщил свой, вздернутый кверху нос, Лех. – И даже страшнее того каталажника, что у дядьки Творьяна со двора коня свел и на нем невредимым вон ускакал?

 - А я вот думаю, - вмешалась и я со своим «веским» мнением. – что, если б он, этот калика, и в правду был таким отъявленным злодеем, то не стали бы его хоронить рядом с добрыми людьми, а зарыли бы в овраге, как приблудную собаку.

 - Побойся Перуна – громовержца! – испуганно распахнула свой рот на меня Любоня, зыркнув глазами, от чего то, на погребную крышку. – Речи такие произносить. Раз сказано, что он - негодяй, значит, негодяй. За то и божественная расплата, – категорично заключила она, а Лех, лишь снисходительно хмыкнул:

 - Богов лишь ведьмы не боятся. Зато и горят всегда на священном Сварожьем костре. А ты, Евся, не ведьма. Ты – просто дура. Ибо все весевые бабы – дуры, от того и нуждаются всегда в умном мужике рядом.

 - Да что ты говоришь, умник? Вместо головы – соломы скирда.

 - Сначала бы писать и читать грамотно научился, а потом уж кочевряжился своим умом, - а вот теперь мы с подругой выступили с одним на обеих мнением…

    Тихий ручей, берущий начало меж древних каменных глыб, в восточной, предгорной части леса, вполне свое название оправдывал, бесшумно скользя плавными изгибами меж деревьев и вновь ныряя в глубину уже на склоне заповедного холма, в густых орешниковых зарослях. Воду из него любили и лесные обитатели, собираясь вдоль всего прозрачного течения. И весчане, часто «причащающиеся» от его наземного окончания. По этой причине островок орешника вокруг ручья, со стороны огородов, выглядел круглый год, будто рот со щербиной – узким проходом вглубь и уж зарастать даже не пытался.

     Но, мы с бесенком в те прореженные заросли спускаться сейчас и не думали. Зачем, когда весь лес – в полном нашем распоряжении. Я лишь окинула беглым взглядом склон холма, уже пристроив горшечное горлышко к холодному водяному потоку… да так рот свой и открыла:

 - Побудь ко здесь, я вернусь.

 - Ты куда? – пискнул мне вслед Тишок, но, я к нему даже не обернулась, летя со всех ног к спешенному всаднику, скучающему сейчас в клеверной низине рядом со знакомым рыдваном:

 - Доброго здоровья, Русан! – громко выдохнула, а уж потом заозиралась по сторонам, ища глазами… - А где Любоня? Ты, ведь ЕЕ сюда привез? Она ведь, ко мне… Или… - глядя в спокойный, как серый лед на реке взгляд грида, замолкла, вдруг.

 - Здравствуй, Евсения, - едва склонился мужчина, коснувшись пальцами груди. -  Нет, не ее.

 - А кого?

Русан, на несколько мгновений, замялся, бросив нахмуренный взгляд в правый край леса, а потом, все ж, мне ответил:

 - Хозяина. Я сегодня его сопровождаю… сюда. Ты еще что-то хотела?

 - Да нет, - озадаченно протянула я, невольно развернувшись в ту же сторону, и перехватила в руках холодный в испарине горшок. – А хочешь воды родниковой? Чистой, самой лучшей в нашем лесу?

 - Воды? – как мне показалось, даже позволил себе удивиться грид.

 - Ага. Попей. Не известно же, сколько тебе еще здесь, на самом солнце, торчать.

 - Давай… воды. И… спасибо…

 - И угораздило же влюбиться в такого каменного истукана?

 - Евся, я не понял, – едва поспевал сейчас за мной, скачущий с другой стороны ручья, бес. – Это что, еще один твой… жених?

 - Чего?.. Это несчастная любовь моей подружки, Любони, - отмерев, вновь припустила я.

 - А-а. О-о-о… Это той самой, с фигуркой, аппетитной как у…

 - Пасть свою похабную закрой. И если еще раз замечу, как ты на нас из озерных камышей пялишься, когда мы купаемся, без рогов оставлю.

 - Что ж так сразу то? – обиженно взъелся хвостатый прелюбодей.

 - И без хвоста, - тут же увесомила я угрозу. – Ты меня понял?

 - Как не понять… А вообще, куда это мы так резво с тобой вдоль ручья несемся? Полянка то наша тренировочная «немного» в другом направлении.

 - А мы – не туда сейчас. И, знаешь, что? – вновь тормознула я. – Ты со мной туда не ходи.

 - Евся, да куда? – взмолился бес. – Толком объясни.

 - Толком?.. Да я и сама «толком» не знаю. Просто… У Ольбега, здешнего богатея, в нашем лесу сейчас какая-то оказия. А это, само по себе – большая странность. Вот я и хочу взглянуть, что за дела такие, непонятные творятся у меня под самым носом.

 - Так, а почему, мне-то с тобой туда нельзя?

 - Да, потому что… - вдруг, замялась я, отведя в сторону взгляд. – Потому, как…

 - Потому, как ты думаешь, что единственный, с кем у него может быть здесь встреча – мой господин? – прищурился на меня Тишок.

 - Ну, да.

 - И у меня, если он нас с тобой заметит, будут неприятности?

 - Я бы сказала, большие неприятности.

 - А то я сам не понимаю… - сдвинул бровки бесенок. – И вот что: либо мы с тобой туда вообще не суемся, либо – только вдвоем. А так, как ты, проныра тиноглазая, все одно, не отступишься, то… чего же мы здесь до сих пор тогда торчим?.. Ну?

 - Баранки гну. Но, я тебя предупреждала…

     Заметили мы их с Тишком еще издали. В том месте, где ручей Тихий брал свое начало, меж камней, образовалась небольшая природная площадка, поросшая мхом, накрывшим и крайние с ней валуны аж до самой середины. И на этой площадке сейчас о чем-то очень бурно жестикулировал Ольбег, издали сильно напомнивший мне паука. С коротким пузатеньким туловищем, длинными конечностями и зачесанными назад, серыми волосами, обнажающими глубокие залысины. Рядом же с ним царственно застыл, опираясь на свой длинный посох волхв. И, кажется, со всем уважением внимал.

     Пришлось, не смотря на бесовское предостерегающее шипение, подкрасться еще ближе, чтобы хоть что-то, да распознать. Но и здесь, за вековым, по-стариковски скрипящим дубом, мне повезло мало, получив, в качестве, награды за старание, лишь клочья, доносимых ветром фраз. Как то:

 - Ты ведь, мне обещал… обещание.

 - … ежели совсем худо… прибегнуть…

 - Да к… мне твои…

Но, одно слово я расслышала точно, и именно по той причине, что повторялось оно несколько раз, причем с совершенно разными интонациями. И словом этим было…

 - Тишок, а кто такой «бер»?.. Чего ты молчишь?.. Эй… - наконец, обернулась я назад, к давно, не проявляющему беспокойства подельнику, но разглядела его гораздо дальше от себя. Бес, одним ухом склонившись сейчас над самым ручьем, воплощал свое умение на практике – усердно слушал воду. По крайней мере, у меня его живописно раскоряченной позе было лишь такое разумное объяснение. – Надеюсь, тебе повезло больше, - осторожно склонилась я рядом с ним. – Ты их хорошо слышишь?

 - Достаточно хорошо, - отмер через мгновение Тишок и растерянно посмотрел на меня.

 - Ну и?..

 - Евся… - сглотнул он судорожно. – Ты меня прости, но, я не могу тебе этого рассказать. Меня связывает…

 - Да знаю я, что тебя связывает, - нервно отмахнулась я. – Подельничек. Ты хоть сказать мне можешь, что этих двоих у тех камней связывает? Или, тоже тайна?

 - Еще какая… тайна, - обреченно скривился бес, а потом, вдруг, поставил торчком уши. – Евся, пора отсюда бежать. Они расходятся.

 - И с места не сдвинусь, - угрожающе прошипела я, в упор на него, через ручей глядя. – И с места не сойду, пока ты мне не скажешь, кто такой «бер», - бесенок сначала заскулил жалобно, но, увидя, что впечатления должного, не добился, резво подпрыгнул на ноги:

 - Да как же я тебе это скажу, когда… слово это, и есть – сама тайна… Евся… побежали… Ну, пожалуйста.

 - Ну… прохиндей хвостатый, я от тебя так просто не отстану. Так и знай, - уже срываясь с места, уверила я подскочившего следом Тишка…

       Утро, солнечное, с летящими по небу облаками – бабочками и, едва ощутимым, ласкающим лицо, ветром… А еще запахи, смешанные им же, собранные в один благоухающий букет из трав, цветов, прохладной озерной воды и листьев деревьев, омытых ночным дождем. Все это ветер сейчас порывом бросил в меня, стоящую у распахнутого окна, заставив вдохнуть полной грудью, а потом, с глубоким стоном, но, все ж выпустить из себя наружу:

 - Солнцеворот, чтоб тебя… Адона! Где моя старая, «специальная» рубаха?!

    Солнцеворот – купол жаркого лета, самый любимый и разгульный праздник для всех, без исключения в веси Купавной. Символ единения природы и человека, огня и воды, скромности и вседозволенности. День предвкушения волшебства и ночь, им до краев наполненная… И мои самые ненавистные сутки в году. Потому, как по моему же глубокому, дриадскому  убеждению, обильное обрывание цветов, веток и сучьев совсем не означает слияние с матушкой – природой, а, вовсе даже наоборот – прямое над ней надругательство. Что же касается всего остального… то, здесь мне, пока, вплоть до этого года всегда удавалось очень вовремя смыться. Но, и не пойти, однако ж, на высокий берег Козочки, было нельзя. Это понимал даже сам волхв, первым отдающий дань местным языческим гульбищам. Что же касается дня сегодняшнего… Лех… И как я про него забыла? И как рано и некстати вспомнила…

 - А-ай! Адона! Да я про него тебе вообще ничего говорить не буду. Хотя… по-моему, это я уже обещала… И откуда такая, вдруг, к этому дурню благосклонность?.. – дриада хмыкнула и вопросительно оттянула мои волосы в разные стороны. – Ну так, как обычно в этот день – одну девичью косу. Э-эх… Скорее бы все закончилось. У меня что-то на душе не спокойно… Чего?.. Ну да, я и это уже говорила… Говорю, каждый год…  - обреченно вздохнула, колупая ногтем макушку деревянного кентавра. Потом поднесла свистульку к губам и в который раз, не решилась. А все из-за этого «чужака». Осквернил собою мою «мечтательную» игрушку. Как я теперь на ней дудеть буду, с моим-то главным жизненным принципом?.. Мысли, вдруг, подхваченные сквозняком, понеслись вон из распахнутого окна, и на душе от этого стало, от чего то, еще тревожнее. – Адона, а кто такой «бер»? Ты не знаешь?.. Нет? – и потому, как нянька моя драгоценная быстро отвела от моего зеркального отражения глаза, поняла – еще как знает, но, мне от этого ее знания, уж точно ничего не перепадет…

     До самого обеда я усиленно делала вид, что вся остальная часть суток ничем особенным мне не грозит, успев навести чистоту в своей чердачной светелке и попутаться под ногами у замешивающей тесто на праздничный земляничный пирог Адоны. Но, после того как солнце, указующим перстом зависло над самой крышей нашего домика, поняла – пора. Натянула на себя специальную для такого случая, льняную рубаху, удовлетворенно отметив, что оная не застревает на округлых моих выпуклостях. Лишь с каждым годом все короче становится. От этого и боковые разрезы – все выше. Ну да, ничего – с цветными чулками в самый раз. Правда, я, все ж, позволила себе отступную «вольность» - навесила на вышитый пояс маленький узелок. А как же иначе, когда одёжные карманы в веси Купавной почти ересью считаются? Где же при таких канонах бедной дриаде свои… Ну, да, это секрет, чего я там ношу. И уж точно, не для Адониных зеленых глазищ…

    До кромки леса меня подвязался провожать Тишок. Заметно притихший после вчерашней нашей с ним «познавательной» беготни. Я его подвиг оценила и тоже решила обещанный серьезный разговор (пытку с пристрастием) пока на время отложить.

 - Гуляй, Евся, ни о чем таком не думай, - сосредоточенно жуя по дороге кусок Адониного пирога, внушал он мне. – А если что, в лес беги. А уж я здесь твоих женихов встречу со всем почтением и такие мороки им наведу, мать потом родную за корягу принимать станут.

 - Ага, - тоже с полным ртом, лишь вздыхала я. – А батюшка Угост уже отбыл в свои поля?

 - Так давно, - неопределенно махнул лапкой бесенок. – Он в этот раз аж за сам Вилюй. Там, говорят, одолень-корень в Змеиной проплешине совсем необыкновенный. Тем более, в такую-то ночь. А обратно уж я его, своей тропкой провожу, перед самым рассветом… Евся.

 - Что? – тормознула я, у самого края холма. – Ты там того… через костер прыгать не ленись, да в хороводах этих тоже, хотя бы, вначале. А то, сама знаешь – народ здесь дремучий. Попробуй потом докажи, что, не ведьма, раз в разгуле этом не участвуешь.

 - Тишок, ведь не первый год. Не переживай. Как-нибудь… пропрыгаю ночь, - в ответ лишь усмехнулась я и в доказательство, резво поскакала вниз по тропке. Но, направилась не к назначенному месту у Козочки – туда еще было рано. А – прямиком вдоль огородов и в высокий порядничий терем. Там у нас, у «девиц-купальниц», было сейчас место сбора. – Ну что ж, поиграем опять в чужие игры…

    Тетка Вера, хлебосольная Любонина матушка, сразу усадила меня за стол, из-за которого я сначала со своей подругой и перекрикивалась. А потом явилась и она сама… тоже в своей прошлогодней рубахе. И, глядя на всех исподлобья, прогундела:

 - Ну вот, глядите… Никуда не пойду.

 - Ежели, не треснет по швам, считай, свезло, - хмыкнула, болтающая на лавке ногами, Галочка.

 - Ничего, тебя такое же «счастье» ждет, - отомстила ей тут же Любоня, скосясь на выдающуюся материнскую грудь, а я в это время подумала, что, для бедного Русана такая «смело обрисованная» картина, точно  – смертельная магия… Кстати…

 - Любонь, ты чего это, стухла? – не преминула хмыкнуть и я. – Да твои подружки весевые только лишь мечтают о таком… богатстве. Иначе не бегали бы к Адоне за травой для «Мятницы(1)». Так что, единственное, что тебе сегодня грозит – лишний съурок, - на этих моих словах, тетка Вера охнула и скоро скрылась за занавеской, а я, уже более вкрадчиво, продолжила. – Ты мне лучше скажи, сегодня ночью – с личной охраной или без?

 - С ним, - в конец опечалилась подруга. – То есть, с охраной.

 - Так это же… в общем, тогда точно, бояться нечего, - едва сдержала я свою радость, а Любоня пристально на меня глянула:

 - А что толку, если…

 - На-ко, деточка – соль в мешочке за пояс засунь. Верное средство. И в правду, Евсенька, могут…

 - Да, матушка! – уже со слезами на глазах взвыла Любоня, и в развороте к двери, чуть не сшибла собственного, входящего в дом, отца.

 - Пока не треснула, хм-м, - констатировала со своей лавки, провожая сестру взглядом, Галочка…

     «Весевые подружки» Любонины явились, как только мы с ней, вороченной с крыльца, поднялись из-за стола. Точнее, оттуда выползли. И я себе мысленно тут же, дала зарок - через костер прыгать, все ж, поостеречься. Иначе, до другого его края, боюсь, не долечу. А потом все, впятером, двинули на первую свою ритуальную миссию – портить цветущий, предгорный луг. На языке же местных жительниц сие занятие гордо именовалось «плетением купальных венков». И подходили они к нему со всем радением. Будто в итоге приз полагался за самый разлапистый. Лично я бы такой конопатой Омелице отдала, родной сестре Осьмуши. Уж как она старалась лопухи вплетать, едва вся ими не накрылась в своей разнотравной «кочке». А вот Любоня моя решила в этом году обойтись скромным головным убором (неужто, мои назидательные беседы на пользу пошли?).

 - А мне-то зачем?.. Я свои венки уже отплела, - ну, хоть такая причина.

 - Ты-то, да-а, - протянула ей в ответ долговязая Рексана, примеряя свой, с торчащими во все стороны стеблями медвежьих ушек. Потом скривилась недовольно и вновь его с головы стянула. – А вот, Евся чего не старается? Или, тоже… отплела?

Ох уж мне эта «жердь в юбке»! Да пусть она прямо сегодня Леха под ручку уведет. Видная была бы пара – с другого конца веси обоих видать.

 - Я так быстро, как вы не умею. Да и лопухи уже закончились. И вообще, мне мой очень даже нравится… Ой… развалился.

 - Дай, я скреплю, - со смехом забрала у меня чабрецовую «косу» подружка, на которую занятие наше подействовало, явно, успокаивающе. Однако, пятая наша «купальница», Зорка, неожиданно выдала:

 - Ты чёй-то? Нельзя! Жениха у нее отвяжешь. Да, ведь, Омелица?

Мы с Любоней переглянулись на это дело и одновременно с ней прыснули:

 - Нужна мне такая… хлопотная оказия, к тому ж, с отбитой метлой головой. Да, Евся?

 - Ну, некоторым невестам, головы мужские – не главное. Да, Рексана?

 - Вообще не ведаю, про что вы глаголете… Подымайтесь, - нервно подскочив из примятой травы, заслонила та собой закатное солнце. – Тебе, Любоня, еще столб на берегу наряжать…

    Обратно мы возвращались уже поголовно украшенные. Правда, у дома Любони пришлось разделиться, по причине очень даже приятной. «Причина» эта, терпеливо отсвечивала лысиной, и в виду отсутствия других достойных объектов, «охраняла» палисадниковую ограду. Подруга же моя отреагировала на нее вполне предсказуемо (надеюсь, только для меня), скоренько залившись румянцем. Мне же пришлось, тоже скоренько, любопытных девиц, вдоль улицы за собой дальше увлечь. Лишь помахав на ходу замершей, напротив друг друга парочке… «Или мне показалось, как тетка Вера на них «тепло» из окна глазеет?.. Да, наверное, показалось»…

    А мы дальше двинули. Под приветственное сопровождение всех встречных - поперечных. Только лишь собаки (сталкиваясь с моим выразительным взглядом) от комментариев воздерживались. И по ходу пополнившись еще на четверых, разновозрастных невест и одну, никогда не грустящую вдову, немедля затянувшую песню, наконец, дошли до противоположных весевых ворот.

    А вот тут возникла и моя «приятная» причина от шествия отойти – ожидающий у левого воротного створа Лех. И, не скажу, чтоб терпеливо. И совсем уж, ничем не отсвечивая. Разве что, зубами сверкнул один раз, когда оскалился. Да и то, как то, не по-доброму (или, просто, у меня настрой такой?).

 - Евся, - выступил он на встречу, перегородив собой проход. – Я дождался. Дальше  вместе идем? – вот ведь, оптимист.

 - Ага. Только, не к реке. Мы ведь с тобой поговорить должны? – прищурилась я на него сквозь мелкие фиолетовые цветочки. Лех в ответ, сразу сник:

 - Ну да… Значит, будем разговоры разговаривать?.. Что ж, пошли, - и первым свернул вдоль внешней изгороди. Я же понуро поплелась следом, успев лишь отметить, как запнулась, провожая нас взглядом Рексана. И где в этой жизни справедливость?..

     Вскоре, из высокой травы мы выгребли на обкошенную полянку со стоящим на ней, прошлогодним, «общипанным» стожком. У него парень и приземлился, кивком пригласив туда же меня. А когда оба уселись, друг напротив друга, выжидающе застыл. Так, это и правильно - у него-то на грядущую ночь совсем другие фантазии были. Значит, мне и начинать:

 - Скажи, Лех, почему ты ко мне… прилепился? – после глубокого вздоха открыла я, наконец, рот.

 - Так, я не только «прилепился». Я ведь жениться на тебе хочу, - обиженно фыркнул тот.

 - А жениться почему?

 - Почему? – недоуменно переспросил парень, видно, посчитав, сей вопрос – очередной бабьей дуростью. – Потому что ты… пригожая. Самая пригожая в нашей веси. Да и не только в ней. Я же много, где бывал.

 - Ну, предположим.

 - Чего мы с тобой сделаем?

 - Допустим. То есть, хорошо, - спешно поправилась я. – А еще почему?

 - Ну-у… - на этот раз на обдумывание ответа ушло времени больше и парень, в пылу старания, даже выдернул из стожка соломину, а потом ее в рот засунул. – Потому что ты… бойкая. И-и… Да, Евся! Неужто, тебе мало? Ведь всем дОлжно когда-нибудь обженяться? Вот я тебя и выбрал, давно, еще в десять лет. Всем надо от родичей своих отходить, жить своим домом и детей делать. Потом, хозяйство свое завести. Какие еще тебе нужны причины?

 - Действительно… - сдвинула я брови. – А если я не хочу?

 - Чего не хочешь? Ты себе кого другого приглядела? Евся, говори! Кветана этого, прыщавого або Лесьянку – дудкодува голоштанного?!

 - А что это ты так раскричался? – вскинулась и я в ответ. – А если я вообще, в принципе, да, тьфу, просто, не хочу обженяться? Ни с кем?

 - Евся, ты часом, не рехнулась, против бабьей судьбы переть?

 - Бабьей судьбы?.. Может и рехнулась. Да только, это мое окончательное и бесповоротное решение.

 - Да неужто? – недоверчиво сощурился на меня Лех. – Ты гляди, я тебе все одно, здесь ни с кем любоваться не дозволю.

 - Да больно надо. Я, может, вообще, в отшельницы уйду, на Охранное озеро. И буду там одна жить. А ты, лучше весь свой пыл к другой примени. Лех, я тебе по дружбе советую. Вон, взять, хоть, Рексану. Ведь она давно с тебя глаз не сводит. И тоже хочет и детей… наделать и дом, и хозяйство чтобы. С тобой, Лех. А про меня забудь. Иначе, я уже по-настоящему разозлюсь. Так и знай.

 - Рексану? – рассеянно переспросил парень. – Нет. Она мне не люба. У нее твоих глаз нет и… волос и… губ и… - медленно опустил он взгляд еще ниже. – Евся, мне ты нужна.

 - Лех, ты чего? – попятилась я от нависающего надо мной мужчины. – Лех, зашибу ведь.

 - А пусть, - решительно ощерился он. – Пусть, хоть один раз, хоть последний, но, будешь сегодня моей. В такую-то ночь все зароки нарушаются. Да ты и сама, после моих ласк от дурости своей уж точно избавишься.

 - И ты ради этого готов насильником стать? – как можно спокойнее уточнила я, уперевшись спиной в стог.

 - Насильником?.. Я?.. – видно, это был очередной мой «дурной» вопрос, поставивший под сомнение его могучие мужские чары.

 - Лех, ты ведь знаешь, что силой со мной не выйдет. Я еще в детстве от тебя всегда угрем выскальзывала. И знаешь, что обязательно поплатишься потом за свою пох… прихоть. Но, раз уж сегодня такая ночь… Погоди! Дай договорить… Раз уж сегодня… Давай, чтобы все по хорошему было?

 - Евся, так я к тебе со всей моей…

 - Да погоди же! Мне от тебя слово надо – настоящее. Нерушимое.

 - Все, чего пожелаешь. Хочешь, на Сварожьем обереге побожусь? – сунул Лех пятерню в ворот рубахи.

 - Нет, просто пообещай… что, в любом случае, доволен ты мной останешься или нет, со следующего утра навсегда от меня отлипнешь.

 - Так мы с тобою всю эту ночь? До самого рассвета?.. Евся… Евсения, клятвенно тебя заверяю, что отстану от тебя… если ты, конечно, сама этого потом захочешь. А теперь…

 - Лех!

 - Да что еще то?!

 - Погоди. Чай, не каждый день я себе такое позволяю. Мне надо… настроиться. Настоем любистника(2). Он у меня с собой.

 - Евся, так, ежели, ты меня сегодня решила «побрить», для кого ж тогда  зелье прихватила? – пораженно распахнул рот парень, глядя на мои манипуляции с извлеченным из узелка флаконом.

 - Лех, рот свой закрой. Какая теперь-то разница? А лучше, присоединяйся, чтобы уж, наверняка всё… удалось, - сделала я первый, мелкий глоток…

    Священная купальная ночь окутала своим благосклонным покровом всю округу. Да что там, округу? Весь большой мир она сейчас «благословляла». Вот только не знаю, горят ли еще где-нибудь в эту ночь так же жарко, как на здешнем берегу, уходящие в небо, костры. И слышна ли еще в каких других краях такая же, эхом разносимая по реке музыка, хохот и много иных, допустимых лишь сегодня звуков. Кто его знает? Уж точно, не я.

    Я стояла на небольшом, пологом бугре и, усердно щурясь, пыталась разглядеть в толпе танцующих и веселящихся людей дорогую подружку и ее верного грида. Стояла и думала: «А может, прямо сейчас взять, да вернуться в свой лес? Плюнуть на всё и с разбега, голышом, занырнуть в ночное, только мое, озеро. А потом раскинуться на спине, на тихой водной глади и, медленно водя руками, смотреть на луну?.. А ведь, год назад, я, возможно, так бы и сделала. Но, только не сегодня. Не в эту ночь». Ветер, почти ощутимо, подтолкнул меня в спину, и я понеслась с бугра, ворвавшись со всего маху в сумасшедший танец у одного из костров:

 - Любоня!.. Лю-бо-ня!!!

 - А-ась?! – откликнулась на мой крик, прыгающая у самого огня подружка и тут же подхватила меня за руки в кружение. – Ты где была? И Леха куда дела?

 - Я?.. Колыбельную ему пела у стога за Теребилиным огородом, – с удовольствием включилась и я в веселье, залившись беззаботным смехом.

 - Колыбельную? – не сбавляя темпа, открыла Любоня рот. - Ох, и злыдня ты, подружка. А как проснется, да виновную кинется искать?

 - Неа. До утра не очухается. А как очухается, не вспомнит ничего толком. Сам виноват.

 - И в чем же он на этот раз оплошал?

 - А, не будет руки распускать, да и вообще, не будет в другой раз пить на пару с внучкой волхва. К тому ж, то, что она сама так радушно подсунула… Ох, голова закружилась, - хватая ртом воздух, остановились мы с подругой. – Да что обо мне? Где Русан?

 - Русан? – поправила Любоня сползший с макушки венок. – В сторонке стоит. Где ему еще быть? Охраняет, - прозвучало с явной досадой, а я тут же зашарила глазами по краям широкой поляны:

 - Где?.. А-а… - уткнулась, наконец, взглядом в девичью стайку, явно кого-то обступившую. - И не боязно тебе его бросать на растерзание местным купальницам? Они нынче, у-ух, какие, решительные.

 - Где?! – махом вытянула шею Любоня. – Да он совсем в другой стороне, у берез… И один.

 - Один?.. А кого тогда они… А-а! Раз, не Русана… давай танцевать? – ухватила я за руку Любоню и потащила в самую гущу людей. – Чего ты мне кричишь? Я тебя не слышу.

 - Я говорю, там какой-то пришлый. Давно стоит. Всем лыбится, но, с места не сходит. Вот наши его сами и окружили. В горелки звали играть, в рощу. Да он отказался.

 - Что?!.. – застыла я в плясовом развороте, пропустив удар дриадского сердца. – Там… чужак?

 - Ну-у, это… - скосилась, вдруг, Любоня куда-то, за мое плечо. – Ага, чужак.

 - Здравствуй, Евсения. Надеюсь, ты по мне соскучилась. Потому что я по тебе… скучал, - прозвучало над этим же самым моим плечом…

 _______________________________________ 

1  -  Старинное зелье, применяемое девицами с целью увеличения груди. Так как иметь оную меньше современного четвертого размера считалось личным позором. В его состав входили: три ложки женского молока, ложка меду, ложка растительного масла и кружка отвара мяты перечной. 

2  -  Народное средство, повышающее «желание».

       Давненько у меня неприятностей не было. И можно ли вообще по ним соскучиться? Наверное… да. Потому как, не смотря на все свои страхи и важные жизненные принципы…

 - Здравствуй… Стахос, - выдохнула, глядя в его бездонные, но такие манящие кострами глаза.

 - Евсения… - а вот он, кажется, удивился. Совсем на чуть-чуть. А потом, живо сгреб мое лицо в свои большие ладони и потянулся к нему, не отрываясь от моих глаз. – А я боялся, что…

 - Ты… да как ты вообще смеешь… руки свои распускать? – махом все рухнуло на свои, прежние места: и я, и летящая куда-то, мгновением раньше поляна и мужчина, совсем близко, напротив. Недопустимо близко. – Ты… чужак, являешься ко мне, когда тебе вздумается, и творишь, что захочешь, - отдернула я его замершие руки. – Пошел…

 - Куда? – сощурились на меня черные глаза. – Лес сейчас – не твой. Значит, я могу здесь находиться, столько, сколько посчитаю нужным.

 - Ну, тогда считай, хоть до зари. Хоть обсчитайся. Да только, без меня. Пошли отсюда, Любоня… Любоня!

 - По-шли, - отмерла, наконец, распахнувшая рот, подруга, и послушно двинула за мной прочь, сквозь толпу. – Евся… А это кто?

 - Это?.. – тормознула я, лишь по другую сторону танцующих у костра весчан, и нашла наглеца глазами. Он стоял сейчас все там же, скрестив на груди, облаченные в синюю рубаху руки и, все так же с прищуром наблюдал за моей суетнёй. – Это… Помнишь, ты меня оплакивала, как утопшую?

 - Ну, да-а, - старательно нахмурила лобик Любоня. – А-а-а! Так это вы с ним с моста того в речку грохнулись?

 - Ага. С ним. А потом он меня еще в клеверной низинке подкараулил и еще…

 - Евся, а почему ж ты с ним так не ласково? Парень то вон, какой пригожий, хоть и пришлый. Глянь, как наши веселухи вокруг него увиваются. Своих всех перезабыли, - вытянула и подруга свою шейку в том же направлении, что и я. – Видишь?

 - Вижу, - почти по-змеиному известила я, наблюдая за возобновившимся вновь непотребством, на которое этот… эта «ходячая неприятность» лыбилась вполне благосклонно. Правда, все с того же, оставленного нами с Любоней места. Да то – дело временное, уверена. – Я пошла.

 - Куда? – развернулась ко мне удивленно подруга… А вот это, действительно, был «вопрос».

 - Так… в сторонку. Что-то танцевать расхотелось, а домой пока не тянет. Постою… погляжу… Где, ты говоришь, Русан? Может, ему компанию составлю.

 - Русан?

 - Ага, Русан, - вернулась я, наконец, взглядом к Любоне.

 - Русан все там же, у раздвоенной березы.

 - А может, вместе к нему подойдем?

 - Нет, - с какой-то странной решимостью, качнула головой девушка. – Ты… одна к нему иди. А я еще не наплясалась, - и быстро нырнула обратно, в самую гущу.

 - Ну-ну… - проводила я ее внимательно глазами и тут же исчезла сама за гранью освещенных кострами пятен.

      Русан, действительно, был там, где ему и положено. Правда, сменил привычную, стоячую позу на сидячую, вытянув ноги на узкой березовой лавочке, в аккурат под обозначенной «рогаткой».

 - К тебе можно? – застыла я сбоку от грида. Мужчина скосился на меня, а потом медленно сдвинулся на противоположный край:

 - Садись.

 - Ага, - с готовностью шлепнулась я рядом и смолкла, насупившись на развернувшееся пред нами веселье. Кто-то, по-прежнему отплясывал под свирельные, залихватские мелодии, выдаваемые сразу тремя местными умельцами. Кто-то под песню водил хоровод у самого крайнего, главного костра, в центре которого уже догорал наряженный Купалой столб. А за нашими спинами, в березовой роще слышался отдаленный женский визг и эхом разносимые оттуда крики - там вовсю носились меж деревьев за своими парами «горельщики». –  Русан, а откуда ты родом?

 - Я?.. Из Барщика. Это такой городок недалеко от столицы, - снизошел до разъяснений грид.

 - О-о, наверное, очень отсюда далеко. А в твоих краях эту ночь… отмечают?

 - Отмечают, - с отстраненной улыбкой, кивнул мне мужчина. – Только она у нас Купальником называется.

 - И что, тоже костры жгут и венки по воде пускают?

 - Наверное… Я всего один раз такое видел. Очень давно.

 - Понятно. И, наверняка, через пламя тогда не прыгал. Потому что кто ж, в здравом уме так своими штанами рисковать будет? У нас, вон, в прошлый Солнцеворот один… молодец, - великодушно не обозначила я, мирно дрыхнувшего сейчас под стогом Леха. – так скакнул, что и их в полете по шву порвал и местную вдову, рот открывшую, опрокинул. Нет, она, конечно, не против была такого явного «ухаживания». Да, пока молодец переодеваться огородами бегал, все ж, его не дождалась. Вот, был бы его дом не на другом конце веси, тогда б… - представив себе такой поворот в судьбе своего бывшего ухажера, развернулась я к Русану и увидала, как тот беззвучно смеется. – Ты чего?

 - Ничего. Ты забавно рассказываешь, - будто оправдываясь, пожал тот плечами.

 - Забавно? – в ответ, от души расплылась я. – Ну, теперь ты мне что-нибудь тоже расскажи. Например, какие еще праздники в «ненаших» краях отмечают.

 - Какие праздники? – почесал за ухом мужчина. – Про все – не знаю. Но, самый из них любимый – Солнцепутье. Он начинается с двадцать второго декабря и длится до самого конца месяца.

 - Хороший праздник, - задумавшись на долечку, констатировала я. – И что все это время делают? Через сугробы прыгают?

 - Не-ет, - вновь засмеялся Русан, а я в этот момент подумала, что, наверное, именно таким его моя подружка и полюбила – сдержанным на эмоции, но, искренним в их проявлениях. – Горки заливают. В гости друг к другу ходят. На площадях гулянья с катаниями устраивают. А маги шутихи в ночное небо пускают.

 - Шутихи? А что это такое?

 - Это такие… заряды, которые выпускают при фейерверке… Что такое фейерверк?

 - Ага…

     Русан оказался еще и хорошим рассказчиком. Помогая себе сдержанной жестикуляцией, он толково объяснил мне, сначала, что такое «фейерверк», а потом мы прошлись по другим интересным новшествам из мира за нашими «пограничными» речками… И сами не заметили, как безмолвно застыла пред нами моя дорогая подруга:

 - Ой, Любоня, - скосилась я на то, как вмиг подскочил с лавки Русан. – А мы тут… А ты знаешь, что такое Солнцепутье?

 - Ведать не ведаю, - отрезала та, игнорируя торчащего рядом грида. – Евсь, там твоего чужака наши весевые парни скоро бить надумают. Ты бы пошла, что ли, увела его.

 - Куда? – открыла я удивленно рот. – У меня зелье закончилось. Я на Леха все извела.

 - Уж больно ты… - вдруг, замолчала девушка, уставившись в то самое место, где только что сидел Русан. – А в прочем, делай, как знаешь… Русан, ты, часом, не утомился?

 - Нет. Можешь веселиться, сколько захочешь, - качнул головой грид, и отвернулся в сторону.

 - Любоня, - все ж, решила я встрять, глядя на это дело. – Может, я пойду, а вы тут… останетесь. Мне уже домой пора.

 - Нет. Сидите. А я к костру вернусь.

 - Ну, знаешь, - вот теперь уже и я подскочила с лавки. – Сколько можно ходить вокруг, да около? Не пора ли откровенно поговорить? Потому что, вы… - запнулась я на этом слове, узрев приближающийся к нам мужской силуэт.

 - Ну и что «вы»? – с недоброй заинтересованностью пропела Любоня.

 - Да вы сами… должны…

 - Евсения.

 - Что?!

 - Пошли.

 - Куда? – ошалела я от такого  предложения.

Стахос же, удостоив Русана лишь изучающим взглядом (впрочем, взаимным), решил пояснить:

 - Сначала через костер прыгать. Мне уже… обрисовали, как это делается. А потом будем твой венок в речку запускать. Так ведь у вас все происходит? В такой последовательности?

 - Ну да, - от неожиданности выдала я.

 - Тогда, пошли, - протянул мне руку Стахос.

 - Да никуда я с тобой не пойду. И ничего я с тобой запускать не буду ни в какой… последовательности, - таращась на эту руку, отчеканила я.

 - Это почему же? – совершенно искренне изумился мужчина. – Раз все так делают, значит и нам надо. Или ты…

 - Да что ты себе позволяешь? - подошла я к нему вплотную, вперясь гневным взглядом. – Это не твое дело, как я себя веду: как все, или не как все.

 - Я с тобой пойду.

 - Что? – развернулись мы одновременно к моей «внезапной» подруге.

 - Я буду прыгать через костер. Тебя ведь, Стахос зовут? Так ты со мной идешь?

 - А… пошли, - ухватил он подставленную Любонину ладонь…

 - Да что же это здесь происходит? – ошарашено шлепнулась я обратно на лавку и обхватила руками голову. – Русан, это ведь… Не так все должно было быть.

 - А как? – отстраненно бросил он, глядя вслед удаляющейся паре. – Евсения, откуда ты его знаешь?

 - Кого?.. Стахоса? - оторвала я лицо от ладоней и внимательно глянула на грида. Уж больно настороженным показался мне его голос. А, впрочем, в нашей-то ненормальной «картине»… - Мы с ним вместе с моста через Козочку упали. Оттуда и знаю.

 - Ясно, - вздохнул мужчина, опускаясь рядом со мной на сиденье.

     А потом мы надолго с ним замолчали, погрузившись каждый в свои сокровенные мысли. И не знаю, о чем в это время думал Русан, я же себя беспощадно ругала. За то, что позволила себе так бездумно поверить в изменяемость мира. За то, что, позволила усомниться в правильности собственных нерушимых принципов. За то, что, пусть на долечку, но дала слабину, представив себя обычной девушкой с обычными грезами об обычной любви. И за то, что, торчу до сих пор под этой березовой «рогаткой», вместо того, чтоб давно нестись со всех ног в родной, заповедный лес. И кто во всем этом виноват?.. Конечно, я сама. А еще эта «ходячая неприят…

 - Евсь, Евся. Можно тебя на немножко… в сторонку?

 - В сторонку? – рассеянно я сощурилась на переминающихся сбоку от лавки девушек. Целых трех: Зорку, Омелицу и еще одну, Людочку, нервно теребящую конец пояска. А потом, невесело хмыкнув, подумала, что, наверное, бить сейчас будут меня, а не Стахоса. И совсем не весевые парни. – Пошли, - встала, одернула рубаху и направилась за тут же скользнувшими в рощу «купальницами».

     Шли мы недолго и, горящие на поляне костры еще не исчезли из виду за  редким подлеском, как девушки, вдруг, остановились, явно решая, кому из них начинать. Наконец, первой открыла рот Зорка:

 - Евся, ты только не серчай на нас. Мы тебя спросить хотели.

 - Ну, так спрашивайте, - равнодушно отмахнулась я.

 - Ты ведь – внучка нашего волхва.

 - Это что, уже вопрос был?

 - Нет, - спешно вступила Омелица. – Мы ж то знаешь. Просто… скажи нам свой секрет. Ты ж, наверняка, чем-то пользуешься, чтоб, ну… чтоб… - закусила она потерянно свою тонкую губу. А Людочка, вдруг, выпалила:

 - Чтоб парней завлекать. Ты их гонишь – а они все одно…

 - Завлекаются? – от неожиданности прыснула я, получив в ответ усиленное тройное кивание… Ну и дела… И как же теперь объяснить этим наивным дурехам, что виной всему моя, хоть и на половину, но, дриадская кровь, действующая на мужчин «будоражаще»? Что моей, личной вины, иль заслуги в том нет? Что от природы моей, лесной, мне дан дурманящий их сознание, древесный аромат, источаемый телом, который и мне самой доставляет лишь постоянные проблемы? Как?.. Но, я даже рот свой открыть не успела, и, сначала почувствовала, обернувшись назад, к недавно оставленной лавке, возле которой сейчас, все ж, кого-то били. А через миг услыхала и подтверждение этому - пронзительный женский крик, узнав в нем свою дорогую подругу. – Да ну вас! – взмахнула напоследок косой, и понеслась обратно, прямо сквозь лесные заросли.

     Нет, все же, не били. Потому как то был поединок. Двух равных по силе соперников. И одним из них был Стахос (все ж, он). А вот вторым…

 - Русан, не надо! – вновь завопила, прыгающая в стороне, с расширенными от ужаса глазищами, Любоня. – Русан!

Мужчина даже на нее не взглянул. За мгновение до этого, получив удар в скулу, он упрямо мотнул своей лобастой головой и вновь пошел на противника. Стахос же зло ощерился, подтянув к груди кулаки.

 - Что здесь такое? Любоня?! – предприняла я попытку докричаться до своей подружки. Та лишь мельком бросила на меня отстраненный взгляд, а потом, вдруг, развернулась всем корпусом. – Что происходит? – выдохнула со странной злостью в голосе, заставив меня отпрянуть. – Это ты у меня спрашиваешь?

 - У тебя, - в ответ опешила я, с трудом узнавая сейчас в этой гневной фурии свою «смиренную овечку». – Любоня, с чего они сцепились?

 - Это всё… - хватила она ртом воздух. – Это всё… Э-эх! Горите вы все синим пламенем! – и с прискоком развернувшись, бросилась наутек.

Я же, застыв пораженно лишь на долечку, рванула за ней следом, тут же позабыв про двух поединщиков:

 - Ты куда?! Постой! – ну, теперь, только догонять…

     В весь Любоня не понеслась. И, минуя огородные тылы, ее белый венок замелькал вдоль них, а потом на время исчез в огибающих овраг зарослях. Вот тут я по-настоящему струхнула – в овраге том не одна корова себе ноги ломала. А уж в таком состоянии, да при полной ночной темноте:

 - Любоня!.. Ах ты… коза скакучая, - выдохнула с облегчением, зацепив глазами, мелькающее дальше по низине светлое пятно. – Ну, держись.

Однако нагнать ее получилось не сразу. Да ее еще с детства никто, даже из парней словить не мог. Потому «лететь» нам пришлось аж до самого «щербатого» орешника с Тихим в нем ручьем. Именно в этом журчащем убежище она и рухнула, решив присовокупить к родниковой воде еще и свою, из глаз. Интересно, чьей больше окажется?.. Да, тьфу на такие мысли! Она ведь, подруга моя…

 - Любонь, - осторожно подсела я к усердно вздрагивающей всем телом девушке, упавшей в траву. – Любоня… Ну, ты чего это?.. Что там стряслось?

 - Евся, отвянь! – с чувством выкрикнула та, продолжив душевные переливы.

 - Ничего себе, - удивленно открыла я рот, услыхав от подруги собственное же, дриадское ругательство. – А вот не отвяну. Пока не расскажешь все, как есть… Любоня, ты ж меня знаешь?

 - Евся, я тебя давно знаю, - оторвала Любоня, наконец, мокрое лицо от ладоней. – Ты моя люби-мая подруга. И я тебе счастья желаю… с ни-им, - набрав в грудь воздуха, взвыла она и снова ударилась в плач.

 - Ну… спасибо, - растерянно буркнула я. – Да только, пустое все. Не сойдутся наши тропки. А вот ваши с…

 - Да как это «не сойдутся»? – аж подскочила Любоня, ошарашено выкатив на меня глаза. – Он ведь такой… такой… самый лучший. И дрался за тебя.

 - Любоня, это кто из-за кого дрался? – напротив, прищурила я свои. – Мне вот показалось, что ты была тому причиной. Что это тебя Русан к Стахосу приревновал. Что, впрочем, вполне оправданно, после твоих-то явных стараний.

 - Я тому причина? – даже дышать перестала страдалица. – Да они из-за тебя сцепились. Чужак этот первый на него пошел, а Русан… Русан в долгу не остался.

 - Любоня, ты часом не рехнулась?

 - Ты сама рехнулась, от такого мужика отказываться. Ты вообще из их породы никого ни во что не ставишь, а он… он…

 - … самый лучший, - эхом закончила я, сама уже мало, что соображая. – Подружка моя дорогая… любимая. Ты мне лишь одно скажи: кто из них двоих – «самый»?

 - Русан, конечно, - недоуменно замерла та.

 - Ага. А я-то здесь тогда причем? С какого боку репей?

 - Как это, «причем»? Ведь он тебе люб. Я ж сама видала, как вы с ним и в лавке ювелирной перешептывались. И… мне сказывали, ты его водой родниковой специально из леса бегала поить. И всегда про него спрашиваешь. Да и у березы этой так друг с дружкой миловались, что даже меня… - вновь скуксилась она. – не за-ме-тили.

 - Жизнь моя, пожухлый лист… - а что тут еще скажешь?.. Хотя… - Любоня, а ведь мы с тобой – две дурехи. Причем, беспросветные.

 - Конечно, дурехи, - с готовностью согласилась та, но, все ж, решила уточнить. – А почему?

 - Да потому, что, я себе уже мозг сломала, думая, как вас с гридом этим «каменным», свести. Я же вижу, что любите вы друг друга. Вот и измышляла всякие способы. И с сережками этими в лавке. Ведь это он тебе их тогда выбрал, а я лишь остальное подстроила. А со стороны, значит, все это выглядит, как… мое к нему домогательство?.. Ну и ты сама – не лучше, вздумала Русана ко мне ревновать. Не ожидала я от тебя такого, - потрясенно покачала я головой, глядя на, не менее красочное лицо девушки:

 - Любит?.. Русан меня любит?

 - Ага… Дуреха ты моя несчастно-счастливая, - бросились мы с Любоней в обоюдные объятия, сопровождаемые новым ручьем из слез…

     Звезды сквозь орешниковые ветви то исчезали от легких порывов ветра, то вновь нам с подругой, лежащим сейчас на спинах, принимались подмигивать. И до конца этой волшебной, но самой короткой в году ночи было еще далеко. Хотя, все слезы уже были выплаканы и все признания сделаны. Оставалось, лишь просто лежать, пялясь в далекое тихое небо…

 - … Ну и вот… А потом, когда он меня из той полыньи вытащил, то подарил свой заветный талисман – ключ. И сказал, что он будет теперь меня всегда охранять… Ну и потом, после того случая, Ольбег ему приказал везде меня сопровождать. Чтоб вдругорядь подобное не случилось, - со вздохом закончила Любоня и замолчала, не отрываясь от звезд.

 - Ага. И с тех самых пор ты в него влюбилась. Видать, тот «заветный ключик» и сердце твое открыл.

 - Видать… - вновь вздохнула подруга. – Я его с тех пор всегда на веревочке так и ношу, вместе с Мокошьим оберегом… Евся…

 - Чего? – скосилась я на ее девичий профиль.

 - А где твой венок? Ты ж на берегу еще в нем была.

 - Не знаю. Наверное, у оврага за кусты зацепился, когда я в них тебя искала.

 - Это плохо… Евся… А он правда меня любит? Ты только честно скажи. Я ж знаю, ты, как внучка волхва такое… видишь.

 - Правда, Любоня. Еще как любит, - настала и моя очередь для душевного вздоха. – Ты мне скажи, а как теперь с женихом то твоим быть?

 - Ой, давай сейчас не будем об этом? В такую-то ночь. Давай просто помолчим и… помечтаем?

 - Ну, давай… Как скажешь…

    Правда, «мечтать» у нас долго не получилось - мне особо-то было не о чем, а подруга моя и вовсе скоро засопела под моим боком. Прямо, как в детстве, когда мы с ней в луга убегали, чтоб, раскинувшись на высоченных стогах звезды считать. Да только прошли те беззаботные времена. Хоть и считаем мы сейчас на порядок лучше…

 - Любонь? – шепотом позвала я, приподнявшись на локте.

 - М-м… - и весь ответ. Ну, да мне сейчас другого и не надо:

 - Где там у тебя этот гридов ключик? – скользнула осторожно по подружкиной шее и вытянула наружу тонкую веревочку с качающимся на ней, еще теплым ключом. – Ты спи давай… А я все ж попробую. А то, зря, что ли, мозг себе ломала? – и тихо, как только могут дриады, выскользнула из орешникового укрытия.

     Клеверная низинка встретила меня все той же притихшей тишиной. Лишь травы под осторожными ступнями принялись о чем-то боязливо перешептываться. «Не бойтесь. Все венки уже сплетены»… А потом я остановилась, закрыла глаза, прижав к груди замкнутый в плотном кулаке талисман, и попыталась услышать… Сначала тихое, но, все более отчетливое сердце влюбленного грида. И позвала его: «Русан… Я здесь. Русан», проникновенным Любониным шепотом. Сердце забилось сильнее, запульсировало прямо мне в руку и вскоре, из ближайшего проулка появился несущийся на зов своей любимой мужчина. Замер, в замешательстве недалеко от меня, пытаясь отдышаться:

 - Евсения?.. А где она? Я облазил весь берег и всю деревню. Но, ее нигде нет. С ней что-то случилось?

 - Тише. Она спит. Вон там, в орешнике. А это твое, - протянула, болтающийся на веревочке ключ. Мужчина словил его большой пятерней, косясь на меня без видимого доверия, но, не мешкая, рванул прямо в заросли. – Русан.

 - Что? – замер, обернувшись.

 - Сегодня такая ночь. Не упустите ее. Очень прошу, - и направилась к своей, одинокой лесной тропке…

       Утро дня следующего выдалось серым и ветреным – под стать моему теперешнему настроению. Поэтому, я мудро решила его… проспать. Тем более, повод был уважительным – явилась то домой почти перед рассветом, проверив первым делом «сердцебиение» и Стахоса. А потом выкинула прямо в ночь из открытого окна уже ненужную свистульку, давшую мне главный и единственный свой ответ: «жив»… Всё, и хватит… Наваждение закончилось… Рассеялось вместе с дымом от купальных костров. Хотя, ощущала я его носом даже здесь, принесенным с берега Козочки порывами западного ветра.

    Да и день, плотно затянутый тучами, тоже ожидаемой радости не принес. Адона это сердцем чуяла, поэтому, тоже «мудро» с вопросами о празднике и судьбе горемычного Леха не лезла. А я, как рыба, молчала, стараясь даже ни о чем и не вспоминать. А уже перед вечером объявился Тишок, как всегда, в дом нос свой длинный совать остерегаясь, выразительно громко зашуршал кустами смородницы под самым моим окном. Наконец, я не выдержала и, тоже с громким, но, стоном, перевесилась оттуда к нему:

 - Тишок-Тишок, голова, как горшок. Чего тебе?

 - А чего обзываешься? – услыхала из густых зарослей встречный вопрос. – Я это… спросить хотел, метаться то сегодня пойдешь?

 - Только тобой. Погоди, сейчас спущусь, - и злорадно оскалилась, предвкушая ответную реакцию.

 - Ну и сиди тогда там… девица, коса на улицу, - оповестили меня уже из-за угла дома.

 - Да погоди! Я пошутила! Конечно, пойдем…

     И, наконец, получила неожиданный повод для радости, почти без промаха, попав несколько раз подряд в намалеванную углем на валуне цель. Оказывается, злость в этом деле – хорошая помощница (будем иметь в виду). Тишок, глядя на «это дело», вконец осмелел, помахивая сейчас своим длинным хвостом, верхом на мокром, в подтеках камне:

 - Ого! Лихо ты. А с разворота попробуешь?

 - От чего бы и нет? – скосилась я на остатки воды, на этот раз, в дальновидно прихваченной бадейке. – Только, у меня другое предложение.

 - Какое? – зевнул во всю пасть бесенок.

 - По бегущей мишени попробовать.

 - Ты чего сегодня такая злая, Евся? Домой, вроде, без ненужного сопровождения явилась. И под утро. Значит, было, чем заняться. Или, оттого и злая, что без сопровождения?

 - Тоже мне, знаток женской психологии, - хмуро хмыкнула я, вновь обрисовывая расплывшуюся мишень.

 - Это что, новое твое ругательство?

 - Ага. В книжке прочитала. В ней главный герой так одного нахала обозвал, который много из себя воображал, за что и получал регулярно и полновесно.

 - От женщин? – уточнил Тишок.

 - От них – в первую очередь.

 - А кто от тебя минувшей ночью наполучал? Лех или твой чужак?.. Или оба сразу?

 - А кто такой «бер»?.. Сидеть! А то совсем без него оставлю, - перехватила я по удобнее извивающийся бесовский хвост. Но, Тишок, вдруг, неожиданно, затих:

 - А и отрывай, злыдня. Все одно, если я тебе расскажу, мне он будет без надобности.

 - Это почему? – ослабила я от неожиданности хватку. Бес же, воспользовавшись моментом, шустро подскочил и, шерканув мне по лицу кисточкой, взвился на соседнее дерево:

 - Да потому что, мертвому Тишку такое украшение – лишнее. Или я тебе давеча непонятно сформулировал? – ничего себе, выдал…

 - Видно, непонятно. Так, просвети меня еще раз, о самый могучий ум этого леса, - подбоченясь, сощурилась я на него снизу вверх.

 - Просвящаю: Евся, то – большая тайна, за которую я отвечаю головой. И если… - изобразил он, свесившись вниз, усиленное болтание языком. - то, мне тогда неминуемо… - закончил, не менее живописным его набок вываливанием. – Теперь тебе понятно?

 - Ну-у, таких то «речей» я и от Адоны наслушалась. Правда, в свой адрес, - разочарованно скривилась я.

 - Так ты и ее про то пытала?

 - Было дело.

 - И что она тебе, вот именно также или… еще что-то… добавила? – вкрадчиво поинтересовался бес, наведя на меня, вдруг, совсем нехорошие подозрения:

 - Тишок, так вы с ней что, вместе зарок «о неразглашении» давали?

 - Угу, - качнулся он на ветке, внимательно за мной следя.

 - И что, ей тоже… смерть?

 - Неминуемая.

 - Значит, вы с ней оба – на равных у волхва? - бесенок выпучил на меня глаза, а потом, внезапно подпрыгнув, сквозанул на соседнее дерево. – Куда?!..  Жизнь моя, пожухлый лист… - тельце его, с суматошно мельтешащими конечностями, вдруг, прямо между двумя вязами зависло в воздухе, да так и осталось там, лишь перекувырнувшись вниз головой:

 - Евся! А ну, прекрати! Как ты это?

 - Сама не знаю, - подошла я к нему вплотную с широко открытым ртом. – Просто крикнула тебе вдогонку и… пожелала, чтоб ты замер.

 - Хорошо, что не пожелала, чтоб я помер, - сдвинул на меня бровки Тишок, напоминающий сейчас, с длинными, отвисшими к земле ушами, зайца - серяка. – Научилась, значит… кой чему. Теперь давай, «отмирай» меня, а то кровь к голове хлещет.

 - Ничего. Еще умнее будешь. А как совсем поумнеешь, сразу мне ответ дашь, - принялась я прохаживаться около насупленного «узника». – И толково объяснишь. Не про бера. Ладно. А про то, на каких правах моя нянька у батюшки Угоста в доме живет.

 - А что тут рассказывать? – со вздохом почесал бок бесенок. – Ты сама себе уже ответила – она твоя нянька.

 - Но, это – для меня. А для волхва она кто?

 - Да никто! Такая же, как я – служка, - с чувством выдал Тишок. – Евся, кончай измываться. Я на тебя обижусь.

 - Погоди, - проигнорировала я такие страшные угрозы. – А я думала, она его… ну, не жена, конечно, но… подруга. И что у них любовь… хотя бы… была.

 - Любовь, - хрюкнул насмешливо бес. – От такой «любви» точно дети не родятся, а кое-что другое… Евся! Мне худо. И так друзья не поступают. Тем более, подельники. Отпускай меня на свободу!

 - Тишок, да как же так? Она ведь – дриада, свободный лесной дух. Ей-то эта служба зачем? – растерянно опустилась я перед бесом на колени и сама не заметила, как…

Ш-шлёп!

 - Ну, злыдня тиноглазая! Я тебе эти «умные рассказы» припомню! Подруга, называется! Да от таких подруг… да чтоб я хоть раз… - постепенно стихли в лесу все отдаляющиеся возмущенные верещания… А я еще долго сидела между двух старых вязов, пытаясь осознать услышанное…

      К самой вечере домой вернулся батюшка Угост. Уселся за стол, каким-то отстраненно задумчивым и молчаливым. Да так и жевал всю трапезу, глядя куда-то сквозь нас. А когда я спешно покончив с гречневой кашей, поднялась со своей лавки, одарил меня таким пристальным взглядом, что у меня мурашки по спине побежали от нахлынувшего внезапно дурного предчувствия… И, поэтому, то, что последовало вскоре не удивило нисколько…

      Опять этот сон с ненавистными, отсыревшими от дождей пнями. И та же опушка и девочка та же, но, что-то, все ж, изменилось. Нет, ни вокруг нее. В ней самой. И нежданно в ней появились силы отстраниться от четкой, по всем ощущениям, реальности. Она будто закрыла заслонку. Да. Так себе и представила – рыцарскую заслонку на шлеме, который, однажды, видела в книжке. Как?! Ведь книг таких она еще не читала… Значит, силы эти дает ей сейчас другая. Та, что и видит этот ужасный сон. И именно та, другая, помогла распластанной на траве, маленькой хрупкой дриаде превозмочь, отвлечься, скользнуть мокрыми от слез глазами вдаль от творящейся над ней «грязи». И она в тот же миг, как смогла победить свою боль, прояснившимся разумом вдруг, осознала  – разгадка ее теперешних страданий где-то здесь, рядом. Стоит лишь получше  ее поискать… И она бы, конечно, смогла. Если бы не эти, застящие глаза, слезы… И не эта яркая вспышка - блик, вновь выдернувшая ее из ночного кошмара в настоящую «явь»…

    Девушка долго сидела на разворошенной постели. Очень долго… А бес все скреб и скреб коготками в чердачное стекло. Наконец, она встала, привычным движением сбросила на пол рубаху и распахнула окно:

 - Пошли.

 - Что? – удивленно замер «проводник».

 - Тишок – Тишок, расскажи мне стишок, - успокаивающе, на распев, проговорила она, уже подавая ему руку. И, как и прежде, все эти годы, оба исчезли в густом тумане…

    А вынырнули из него напротив совсем незнакомого дома. Обычной засыпухи в три узких окна, со светом от ночника лишь в среднем, и высокими, пахнущими смолой воротами. «В Купавной таких «безгодных» нет. А все остальное, какая разница?», - лишь на мгновенье, задержав вдоль тихой улицы взгляд, девушка смело махнула сквозь воротную створку. А потом, через маленький, захламленный  двор, и тем же способом – вовнутрь дома. Бес, тут же ухватил ее за руку, и настойчиво потянул к приоткрытой двери, из-за которой в коридоре на половицах лежала узкая полоска света - ей сегодня туда. Однако спешить не стоит. Ведь тот… нет, та, что за соседней дверью, явно еще не спит… А, значит, стоит принять меры. Девушка замерла с другой ее стороны, с прищуром всмотрелась, потом удивленно хмыкнула и выставила вперед ладонь: «По ночам спать надо, не в меру бдящая. Здоровее будешь». Под легким дуновением, прямо с дриадской ладони сквозь дверные щели в комнату понеслись невесомые, мерцающие пылинки. Окутали голову старухи, усердно прижавшей сейчас ухо к смежной, внутренней стене. Та закатила глаза и, со свистом вдохнув сонного аромата, грузно осела на пол.

 - Мне здесь не нравится, - одними губами прошептала дриада, однако бес ее, все же, расслышал:

 - Госпожа, надо спешить. Тропка… Нам в ту дверь и направо.

 - Замолкни. И… вовнутрь не входи. Увижу там – без ушей…

 - Да понял я, - тихим, недовольным писком отозвался проводник.

Однако и там ее ждал неприятный сюрприз – громогласный мужской храп из смежной, закрытой сейчас наглухо комнаты. Но, «сторонний» почивает… надежно. И девушка, наконец, развернулась на свет ночника, сосредоточив все свое внимание лишь на том, к кому теперь и пришла.

     Мужчина спал на животе, прикрыв свою голову тощей подушкой. К тому ж, уткнувшись в стену. Вряд ли, надежное средство от соседского храпа. А уж от чар дриады, и подавно. Она подошла поближе, чтоб лучше его рассмотреть: рельефная, молодая спина поперек обтянута свежей повязкой, прикрывшей, тоже, еще свежую рану почти напротив сердца. Все же остальное закинуто простыней. А на табурете, рядом с ночником – покоится короткий меч…

 - Ох, как мне здесь не нравится, - со вздохом повторила девушка,  занесла над спящим ладонь и закрыла глаза. Потом долго хмурилась, силясь собрать по крупицам нужный сегодня образ. «Самый – самый»… Где-то она уже слышала эти слова… И даже попыталась вспомнить, где, именно, но, лишь тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли и, наконец, через несколько томительных мгновений, с облегчением выдохнула, зримо проявляясь в пространстве…

     Взгляд ее, теперь более внимательный заскользил по комнате и упал на маленькое зеркало на противоположной стене, в какие, обычно мужчины бреются… И вот тут она невольно замерла. Потом, напрочь позабыв про спящего «источника», стремительно кинулась к своему мутному отражению… Потрясла головой, взметнув по, облаченным в рубаху плечам светлые волосы… и, вдруг, тихо застонала…

 - О-о-о… Жизнь моя, пожухлый лист, - ошарашено пялясь по сторонам, медленно отступила я к стене. Мысли в голове скакали, одна сшибая другую. И мне, вдруг, очень сильно, и, кажется, впервые в жизни, захотелось тут же, в срочном порядке, провалиться сквозь землю. – Что я здесь делаю?.. О-о… - кажется одна из скачущих мыслей, все ж до цели «доскочила», позволив, хоть приближенно и очень смутно, но, все ж, вспомнить, как меня сюда занесло… А еще, осознать, по какой причине именно этим… закончилось. – Да кто ж ты? – с ужасом скосила я взгляд на кровать. И, главное, вовремя.

Потому что мужчина в этот момент, рукой приподнял с головы подушку, а потом очень резво подпрыгнул на постели:

 - Евсения?!

 - Стахос…

 - Как ты здесь… Радужные небеса. Как у тебя все быстро… получается, - и по, вдруг, расширившимся до пределов глазам Стаха я поняла, что с меня в это самое время «облетает» вся моя дриадская магия… в купе с иллюзорной ночнушкой. – Я вот только…

 - Закрой свой рот! – вихрем метнулась я к кровати и сдернула, прикрывающую ноги мужчины простыню, через мгновение, уже в нее запахнувшись. – И глаза закрой! И вообще, отвернись… Стахос… - видя, что мужчина окончательно ошалел от происходящего, почти заскулила я. – Ну, пожалуйста… Или, я тебя сейчас точно чем-нибудь тресну.

Не знаю, какая именно часть моей красочной речи дошла, в конце, концов, до него, но мужчина, вдруг, от меня отвернулся и, со старанием прочистив горло, нервно запустил пальцы в волосы:

 - Ты мне только объясни, ты ведь сама ко мне пришла, - начал, как можно спокойнее. – Но, Евсения… - с грохотом в следующий момент, распахнулась смежная дверь, и на ее пороге возник голый по пояс, седой мужчина с мечом в руке, заставив меня, повинуясь, каким-то, непонятным инстинктам, мгновенно взмахнуть на кровать и нырнуть в аккурат за широкую спину Стахоса:

 - Стах! – еще хриплым со сна (а может, и от конского храпа) голосом, возопил тот, внимательно щурясь по сторонам. – Что здесь происходит?

 - Все нормально, - не совсем уверенно ответил вопрошаемый, но все же, плечи свои расправил. – Хран, иди спать. Все правда, нормально.

 - Нормально? А что здесь за бабочки «белые» порхают по твоей кровати? Или, мне… привиделось? – протер он свободной от оружия рукой сонные глаза.

 - Хран.

 - Ну, ладно. Привиделось, так привиделось. Но, ёшкин мотыляй…

 - Хран! - еще раз, уже громче, надавила моя «огорожа», после чего мужчина, с едким смешком, но все ж, ретировался обратно, не забыв захлопнуть за собой дверь.

 - Я сейчас уйду, - откинув голову на стену, выдохнула я. – И не поворачивайся ко мне.

 - Хорошо. Я не буду на тебя смотреть, но, тебе не кажется, что вся эта… ситуация предполагает хоть какие-то к ней… объяснения, что ли?

 - Как сноски в книге? – невольно хмыкнула я, опустив блуждающий взгляд со стен и потолка к перевязанной спине сидящего прямо передо мной мужчины. - Тогда давай начнем с тебя. Откуда у тебя эта рана?

 - Это? – ощутимо напрягся Стах. – Не совсем удачно приземлился, - а потом, тоже со смешком, добавил. – А тебя рядом не было. Вот и пришлось лечить самим.

 - Целую неделю, - догадливо покачала я головой.

 - Что?

 - Да так, ничего… А вообще, дай ко я на нее гляну. И будем оба считать, что именно по этой оказии я к тебе и приперлась, - решительно запустила я пальцы под тугую повязку. И, пока осматривала нанесенный «урон», а потом, приложив к нему ладони, осторожно долечивала, мужчина не проронил ни слова. Лишь голову на грудь склонил, будто прислушивался к чему-то. – Ну а теперь, мне точно, пора.

 - Евсения.

 - Что? – замерла я, уже пытаясь подняться на кровати.

 - Оставайся, не уходи. По какой бы причине сюда не пришла, оставайся. Я – не насильник. Не хочешь делить со мной постель, буду спать на полу или вовсе уйду за порог, но… оставайся.

 - А я… - дрогнул, вдруг, мой голос. – Стах, я не хочу тебя обманывать. Поэтому я сейчас уйду, а ты больше… не приходи в мой лес. Очень тебя прошу, - все ж, встала я в полный рост и когда он ко мне развернулся… лишь простыня упала в его вскинутую руку… А меня там уже не было…

     Когда я вынырнула с другой стороны, старуха, в той же сидячей позе еще спала. А потом я понеслась дальше, с отвращением вдохнув пыльный запах засыпанных меж стен опилок. И лишь оказавшись в заросшем акациями палисаднике, вспомнила про Тишка. Но, он и сам, следом за мной объявился, правда, с другой стороны дома:

 - Госпожа, - прошипел недовольно.

 - Какая я тебе госпожа? - сморщив нос, фыркнула я остатками пыли. – Нет у тебя госпожи. Одного господина хватит. Матаем отсюда, - и уже занесла над низкой оградой ногу, как бесенок меня больно за нее дернул. – Ты чего, рехнулся?

 - На госпожу ты, Евся, точно сейчас не тянешь. Иначе бы сразу их заметила.

 - Кого? – забыв про возвращенную «незримость», присела я в заросли.

 - Вон там, - мотнул куда-то направо, своим козлиным носом бес. – Ты ведь мне запретила за тобой вовнутрь входить, а уши мне в другом месте пригодились. Вот я их и засек. Они давно в придорожной канаве сидят, от крапивы чешутся.

 - Да кто там? – сквозь жерди ограды, попыталась я вглядеться в темноту.

 - Двое. Наймиты - убийцы. И они сюда пришли, в этот дом. Да только знака все ждут от хозяйки, Бобрихи какой-то, чтоб влезть вовнутрь. Один другому сказал, что, когда она его подаст, повторяю дословно: «Главный уже будет безвреден».

 - От Бобрихи, значит? – со злым прищуром вспомнила я большое старческое ухо у стены. – Ну, да не дождутся они его.

 - А-а, так это ты ее усыпила, значит? – догадливо хрюкнул Тишок, а потом заскочил на оградку. – Тогда, нам здесь, и в правду, больше делать нечего. Матаем?

 - Да нет, дружок мой, подельничек. А, вдруг, они без знака туда полезут? – зашарила я взглядом по земле и, вскоре, нашла, что искала, подбросив в руке, извлеченный из края цветочной грядки, тяжелый голыш. – Где ты говоришь, та канава? – спросила, уже стоя в полный рост. А потом и вовсе, выбралась на тропинку вдоль улицы.

 - Вон там, у кустов, - в предвкушении веселья, запрыгал вокруг меня бесенок, тряся лапкой.

 - Ага. Л-ловите, сволочи!

Камень ушел аккуратно в цель (сказались, все ж, тренировки) и в подтверждение, оттуда прытко ломанулись по улице два мужских силуэта, сопровождаемые моим пронзительным свистом и задорной бесовской погоней с улюлюканьем и парой назидательных пенделей каждому. А вот когда тот, из проулка ко мне довольный вернулся, настала и наша очередь матать. Тем более, створка ворот распахнулась, выпуская из темени двора сначала Стаха с мечом, а потом и вооруженного так же, Храна. Но, это я уже заметила, рванув в другой конец улицы, где колыхался под ветром, наш туманный тоннель…

     Плакать мне больше не хотелось. Даже теперь, сидя на своем, окруженном со всех сторон озерной водой, камне. Хотя, решение, которое я приняла, еще тогда, услыхав его изумленное: «Евсения?!», ничем хорошим мне в жизни не отзовется. Бесенок, мой дружок и подельник, понял это немного позже, когда я, не сворачивая к собственному «жертвенному камню», прямиком из тумана направилась к озеру. Понял. Поэтому сейчас, пристроившись ко мне сзади за свое любимое занятие, лишь вздыхал, обдавая мою мокрую спину своим прохладным бесовским дыханием.

 - Сколько ты их уже наплел, этих кос? – спросила с усмешкой. – Завтра опять долго распутывать придется.

 - А ты не распутывай. Так с ними и ходи, - принялся Тишок за новую, отделив мне со лба очередную тонкую прядь. – Евся…

 - Да?

 - А что теперь с тобой будет? – спросил осторожно, и снова вздохнул, пустив мне по коже мурашки.

 - Не знаю, - равнодушно пожала я плечами. - Видимо тоже, что и три года назад.

 - Понятно… И ты все одно твердо решила? Даже, не смотря на это?

 - Ага.

 - А, может…

 - Тишок, я сегодня чуть не убила человека. И, не просто, «человека», а… Да, в принципе, какая разница? Ведь, случись все, как обычно, остался бы он до утра и впрямь «безвредным». И что тогда? Двое убийц против одного храпящего Храна?

 - Ты там и еще с кем-то познакомилась? – удивленно хмыкнул «цирюльник».

 - Ага. Почти… познакомилась, - невольно я расплылась, вспомнив себя в роли «белой, порхающей бабочки»… А потом вспомнила его, Стахоса… Вот, совсем, некстати, вспомнила. Мне эти воспоминания сейчас лишь мешают. – Тишок, а как ты думаешь, то случайность была или что-то иное?

 - Это ты о чем сейчас? – насторожился, вдруг, бесенок, даже косу плести прекратил.

 - Про все. Про мое появление именно у этого человека, про тех убийц, поджидающих знака. Да и… - вдруг, впервые, всерьез, задумалась я. – Слушай, а почему ты меня все эти годы водил по своим тропкам именно к тем людям?

 - А какие для тебя люди «те» и «не те»? Они ж в таком случае – все одинаковы?

 - Для меня, да. Но, ты ж их как-то выбирал? – не отступилась я. – Почему именно к ним меня приводил?

 - Евся, а какая теперь-то для тебя разница? Ты ж у нас… помирать собралась, - угрюмо отозвался бес.

 - Это, конечно. Но, пока-то я еще жива? И, понимаешь, в голове что-то крутится, какая-то ненормальная мысль, а ухватить ее не могу. Как тебя, порою, за твой длинный хвост… Ты меня слышишь?.. Тишок?.. Ты где? – круто развернулась я на камне, чтобы увидеть лишь расходящиеся по озерной воде круги. – Ну, прохиндей. Опять твои тайны…

     Сегодняшнее утро я встретила, не в пример прошлому - бодрствуя. Сидела на подоконнике и, обхватив руками одну ногу, болтала на улице второй - надо же начать первый день своей новой, не «сорной» жизни, подобающе. Какой бы короткой она в итоге не оказалась. На душе было на удивление тихо. Будто я зашла сейчас в высокую-высокую каменную башню, замкнула за собой дверь, а единственный ключ от нее выбросила в окно - далеко в пропасть… «Башня… Еще бы дракона огнеплюйного на цепь у входа посадила, для пущей уверенности. И чтоб все рыцари в округе от проказы слег…», - замерла моя нога в своем полете. – «Что там с этими рыцарями?.. А на… рыцаре?.. – невидяще вперилась я в оконный косяк, а потом громко выдохнула. – Заслонка… Жизнь моя, пожухлый лист… Ох, и рано ты помирать собралась, полуумная полудриада. А, вдруг, да, запасной ключик есть?.. Адона! – сдуло меня с подоконника, как раз в тот момент, когда раскаленное до красна, огромное солнце, начало свой подъем из-за гор…

     Нянька моя, драгоценная, невзирая на «особость» дня или его «обыденность», каждое утро свое начинала еще раньше. Это исключением тоже не стало, окунув меня сразу с лестницы в густой оладьевый аромат. Я со всего маху чмокнула ее в разгоряченную жаром от плиты щеку и выдала последнюю новость:

 - Адона, я больше не буду «платить» за свой покой. Всё, кончились мои туманные прогулки. И это решение – окончательное… Ты чего?.. – и замерла растерянно в крепких ее объятьях. – Адона… Это что? Ты меня сейчас жалеешь или так… радуешься?.. Радуешься?.. Нет, я же вижу, что, не жалеешь. А больше у меня вариантов нет… Ой, оладьи горят… Да, давай я тебе помогу…

А к тому времени, как вся моя последняя «туманная прогулка» была выложена дриаде вплоть до «убийственных» подробностей, в дом вошел батюшка Угост. Волхва не было на озере целую ночь. В общем-то, ничего необыкновенного – он часто по своим делам с закатом уходит, нам не докладываясь: куда и насколько. Но, теперь, по его хмурому обличью мы с Адоной, перекинувшись через стол взглядами, обе пришли к мнению: «Лучше помолчать». Хотя, думаю, у няньки моей это всегда удачнее получалось. А вот у меня и сегодня не вышло:

 - А скажи ко мне, чадо, не поленись, - с расстановкой, начал батюшка Угост, усаживаясь напротив меня за стол. – Ты и в правду, решила участь свою еще более усугубить?

 - Ну… Если вы про мой отказ от ночных хождений по… В общем, да, - лишь на последнем слове, осмелилась я поднять на старца глаза.

 - Да, неужто? – удивленно всплеснул он своими жилистыми руками, заставив меня ответно вздрогнуть. – И как ты теперь бытность свою представляешь?

 - Если честно, то, пока, смутно. Поживем – увидим.

 - Ага… И долго ж ты «жить» вознамерилась? Або запамятовала, как корчилась на одре да стонала, Морану – избавительницу к себе призывая? – сощурился на меня волхв.

 - Нет, от чего ж? Я все прекрасно помню… кроме своих взываний к языческой богине смерти, - неожиданно для самой себя, окрысилась я. – Но, к прошлому своему возвращаться не хочу. И не буду.

 - Не будешь? Да что же ты за создание такое, безгодное, ежели за свою собственную жизнь побороться невмочь? Неужто и такие малые жертвы тебе не по силам? Ведь только и требуется - приносить иногда дань к алтарю, да и бегай после по своим лугам.

 - А если я не хочу больше бегать по «своим» лугам? Если я хочу и другие луга? И реки другие и леса? А уж, коли не выйдет у меня побороть свою… «проказу», тогда, пусть лучше смерть, - сопя от нахлынувшей злости и обиды, закончила я, невзначай бросив взгляд на застывшую у стола Адону. Дриада стояла сейчас, сбоку от волхва, сжимая в руках тарелку с оладьями и в глазах ее, зеленых, вперенных в старца, было столько ненависти, сколько я раньше никогда и ни у кого еще не видала. 

 - А я говорю, смирись! – отвлек меня в следующий момент сильный удар волховецкого кулака по столу. Кружка, стоящая прямо перед ним, высоко подпрыгнула и брусничный морс из нее, волной выплеснулся в мою сторону, заставив инстинктивно выставить перед собой ладонь… - Ча-адо… - замерли мы все трое пораженно, наблюдая за тем, как «клякса» из морса, зависнув перед моей рукой, дождем осыпается на стол. – Евсения, ты… - лишь, когда последняя из капель булькнула в тут же растекшуюся по доскам стола лужу, выдохнул волхв. – Ты подумай хорошо, а я… я тебе и вдругорядь… готов помочь, - встал он и быстро вышел вон, на улицу.

 - Адона, а что это он так разошелся, а? – обернулась я к своей няньке. – А потом сразу стих? Признал родную магию?.. Только у меня, знаешь, такое чувство, будто батюшка Угост сильно испугался. И… - шлепнулся на стол рядом с лужей маленький кузовок, сопровождаемый выразительным Адониным взглядом. – За яйцами?.. Хорошо, хоть, доесть успела, - вздохнув, поднялась я с лавки…

     И поскакала по уже привычной  своей дороге: лес – тетка Янина - Любоня - лес, никуда более не сворачивая. Один лишь раз нырнула в узкий весевой проулок, пропуская, неспешно едущего по улице на своем гнедом, Леха. «Ничего так, с прямой спиной в седле сидит, кручины тяжкие к земле не пригибают, хотя…», - хмыкнула ехидно, на всякий случай, в ладошку. – мозг себе последний, наверное, доломал, вспоминая наши с ним «любовные» подробности», - и припустила дальше, в совершенно противоположном от бывшего ухажера направлении.

    А вот у подруги моей пришлось встрять по самые уши. Точнее, мне сначала на них «сели». И, к сожалению, не Любоня. Потому как в тереме ее высоком второй день шло развеселое гулянье  – «День рождения» дорогого жениха. У нас в веси такие праздники – не в ходу. Все больше «Дни» разных богов отмечаются, а вот здесь, видно, пришлось Вилу сделать исключение. Да, судя по «несвежему» румянцу порядника, оное ему явно, было в радость. А уж каким «радостным» был сам жених…

     Тетка Вера тут же усадила меня за общий стол, рядом с ковыряющейся в пироге Галочкой и заставила черпать огромной ложкой из огромной тарелки холодник. Я же, вздохнув, немедля пристала к дитю на предмет: «Где ж ее старшая сестрица». Та окинула скучающим взором все застолье и пожала плечиками:

 - Не знаю. С самого утра была. Вчерашних гостей из Букоши провожала. Потом новых встречала. Потом… а, потом посуду на кухне мыла и… да, еще курицу жарила, тоже на кухне.

 - Понятно.

 - А ты посиди здесь со мной. А то мне надоело на них пялиться. Русана нет, а…

 - А где ж он? – встрепенулась я.

 - А-а, - смачно зевнула Галочка, - Любоня говорит, жених ейный его за какой-то оказией в Бадук услал, еще вчера. А то я б хоть с ним сейчас поболтала…

Ну, я и посидела… недолго. Да и не сильно приятно мне самой было на все это веселье «пялиться». Незнакомые люди, одетые кто богато, кто попроще, но, все громкоголосые и непривычно для Купавной, чванные… А, может, это у меня, просто, ко всем им такое отношение, потому как они Ольбега гости?.. Последней же каплей стал он сам, появившийся из-за кухонной занавески. И по его довольному виду… Нет, или у меня, точно, к нему особая неприязнь, или я это почуяла…

 - Ой, да что ж вы молчали то? – вскинула свои полные руки тетка Вера и покаянно покачала головой сидящей напротив нее даме в цветастой кофте. – Сейчас еще грибочков принесу, раз понравились, - и приподнялась с табурета.

 - А не надо спешить… мама, - ухватившись, после легкого качка в сторону, за всё ту же несчастную занавеску, хмыкнул Ольбег. – Я сам… обслужу. Мигом, - и снова за ней исчез.

 - Тетка Вера, - по-петушиному, выдала я, подрываясь из-за стола. – Я тоже на кухню. Я сама себе все принесу.

 - Ага, Евсенька. Будь добра, - каким-то, тоскливым взглядом проводила меня женщина.

А через мгновенье у меня самой взгляд… изменился, увидав, по какой оказии дорогой подружкин жених так на кухню рвался – она сама, застывшая сейчас у плиты, с красным от стыда лицом и жутью в глазах.

 - Любоня! – голосом, каким орут: «Пожар!», возвестила я о своем присутствии. Ольбег от девушки неуклюже отшатнулся, скользнув напоследок по ее груди рукой. – Я к тебе… в помощь.

 - Евся! - голосом не лучше, отозвалась она мне, шустро махнув на встречу. – Я здесь жарю… Матушка велела.

 - Иди отсюда.

 - Чего?

 - Иди отсюда. Я сама… дожарю, - выдернула я из ее руки деревянную мешалку.

 - Евся, а как же…

 - Иди, - процедила сквозь зубы, правда, уже Любониной взметнувшейся косе и нашла взглядом рукоблуда. – В сторонку отойдите, а то, боюсь, жиром забрызгает.

Ольбег удивленно хмыкнул и, сгрузив на пол пустую бадейку, пристроился рядом, на освободившейся лавочке:

 - Евся. Вас… тебя, кажется, так зовут? – всерьез заинтересовался он, теперь моей персоной.

 - Ну да. Именно так, - внимательно разглядывая куски курицы на большой сковороде, протянула я, решая в это время: «Сейчас его усыпить или, когда подальше от горячей плиты будет». Ольбег же, не мешкая, продолжил:

 - А почему ты у меня в гостях никогда не была? Подруги моей невесты – мои… подруги. Ты знаешь… - замахнул он одну ногу на другую и свесил с нее свои длинные руки. – Я всегда рад гостям. И у меня есть, чем их удивить.

 - Охотно верю, - вариант с немедленным «усыплением» все навязчивее долбился мне в голову. – А вы, случайно, не вдовец?

 - Я? Вдовец? – удивленно приподнял мужчина бесцветные брови. – Что ты, деточка. Я, конечно, понима-аю, про меня здесь, в вашей глуши, всякое треплют. Но, вот в чем не замешан, так во вдовстве. И если и могу… «замучить» женщину, то, только в одном месте. И я уверен, ты знаешь, в каком, - совсем уж похабно расплылся он, покачивая одним коленом.

 - Это я такая догадливая или испорченная? – в ответ, сузила я на мужчину глаза.

 - Ты, несомненно, полна всяческих достоинств. К тому же, в наш просвещенный век, даже ваша глушь живет в этом вопросе по-новому. Так что, еще раз тебя приглашаю: загляни на мой, пока еще, холостяцкий, огонек.

 - Да что вы? Какая непосильная для меня честь, - ну, сволочь, держи. – Ой, а у меня на ладони перышко. Сейчас я его на вас сдую. Ловите… ртом… Ага. И главное, во сне вправо не кренитесь…

    Любоню я нашла вскоре, все на том же длинном бревне за огородным тылом. Правда, на этот раз, без одуванного венка и в слезах:

 - Ну, ты чего, подружка, - бухнувшись рядом, обхватила ее за вздрагивающие плечи. – Что, сильно худо?

 - Угу, - пробубнила она в свои ладошки, а потом и сама меня обняла. – Ой, Евся, если б ты знала… Как худо то…

 - Ну, а если худо, так откажись от него.

 - От кого? – испуганно отстранилась Любоня, даже реветь перестала.

 - От жениха, - опешила я.

 - А-а… А я думала, ты про Русана… А его теперь и вовсе здесь нет, - всхлипнула, вытирая глаза.

 - Я знаю. Мне Галочка сказала. И надолго он в Бадук сослан?

 - Ты тоже думаешь, что Ольбег его специально туда спровадил?

 - Не-ет, - удивленно протянула я. - Просто, слово вырвалось.

 - Вырвалось… А я вот думаю, что специально… - протяжно вздохнула она, а потом, уж совсем неожиданно, расплылась. – Евся… А ведь тогда, в Купальную ночь… Он ведь меня нашел.

 - Да ты что? – постаралась я удивиться.

 - Ага… И ты знаешь, какой он… Он мне во всем признался. А потом… Ой, подружка моя дорогая, как же хорошо нам тогда было. И я так рада, что он у меня – первый, мой единственно любимый мужчина… Но, я не думала, что после той ночи… Я теперь совсем не могу его терпеть, своего жениха. Раньше, до рук Русана и губ его ласковых, думала, что смогу. А теперь точно знаю, что нет на то сил моих, – полился новый ручей из слез.

 - Любонь, ну а, если, ты это знаешь, так почему ж не откажешься от своего замужества? И вообще, что Русан про все это говорит?

 - Русан говорит, что… - вдруг, замолчала она. – … Он говорит, что любит меня.

 - А еще что говорит?

 - И все, - расширила она на меня глаза.

 - Как это, «все»? Раз любит, пусть сам тогда и женится. Ты ему говорила, что Ольбег тебе не мил?

 - Не-ет. Так-то ж и так понятно. Иначе, разве б стала я с другим втихомолку любоваться? Для меня то – святой запрет, непростительный. До свадьбы – можно. Но, только с любимым… Или с женихом, - потерянно выдохнула она.

 - С двумя сразу что ли? – недоуменно скривилась я. – В твоем-то случае так и получается. Любонь, чего ты молчишь?.. Ольбег что, тебя в кровать затащил, пока у вас столовался?.. Любоня?

 - Нет, - отрешенно качнула она головой. – Но, он меня в гости к себе зазывал. И сказал, чтоб я вечером приезжала, после заката. И без Галушки.

 - И что, ты так и сделаешь? – даже перехватило у меня дыхание.

 - Евся… - тихо начала она, уставясь в одну точку. – Знать, у меня судьба такая – любить одного, а терпеть ласки другого. Вот завтра и поеду, сюрпризом. Он их любит. Потому как выбора иного у меня нет… Ты только не перебивай и не горлань на меня. Я до конца сказать хочу… Мой отец, Евся, Ольбегу очень обязан. Тот его в долю возьмет, как только я в Букошь съеду. Ты ведь сама знаешь, здесь, в Купавной нам хорошо жилось, но, то – не вечно. Скоро все молодые отсюда разбегутся и забудут старых богов. В прошлом  году трое уехали – на месяц, на заработки. Да так никто из них обратно не вернулся. А в этом… Вон, даже Лех твой в наемники собрался. А за ним следом остальные потянутся. Кто – к соседям. Кто еще дальше. А что с весью станет? Кому будет нужен порядник без нее?.. Я не могу пойти против родительского благополучия. Им еще Галушке жениха достойного искать. А Русан… Русан так и будет для меня всю жизнь самым – самым. Вот и все… Теперь горлань, сколько душе угодно.

 - Да что-то… не хочется, - откинулась я спиной на забор, подняв глаза к вечно бегущим по небу облакам… - Скажи мне, Любоня. Только честно. А, если б, Русан тебя сейчас позвал за собой. Хоть куда, но, за собой, пошла бы? – подружка с ответом промедлила. И я лишь услыхала сначала, сбоку от себя, очередной ее прочувствованный вздох, а потом, чуть слышное:

 - Да. Кинулась бы…

 - И еще скажи, что бы ты своему жениху, многоуважаемому, ни за что не простила?

А вот теперь она ответила сразу:

 - Измену с нелюбимой. Потому как все остальное изменой не считается… Евся…

 - Ага.

 - А ведь я права была, - усмехнулась, вдруг Любоня.

 - Поздравляю тебя. И в чем?

 - Дрались в Солнцеворот из-за тебя.

 - Да что ты? – отстраненно отозвалась я, думая в это время о своем.

 - Ага… А еще, знаешь, что?.. Той драке, уж прости, но, я поспособствовала. Я просто, когда мы с чужаком этим, Стахосом, к костру пришли, сгоряча выпалила, что у вас с Русаном любовь. Ну, я ж тогда так и считала. А он сразу развернулся круто и назад к лавочке пошел.

 - Ну, ты, подруга, и дуреха.

 - Еще какая. Только я к чему это говорю. Ты ж теперь, наверное, тоже здесь не останешься, в своем лесу. Ну, мне так кажется.

 - А кто его знает… - глубокомысленно вздохнула я и со смехом обхватила за плечи свою «дуреху»…

     Домой, в «свой лес» я, в итоге, вернулась лишь к вечеру, проведя почти весь день, вначале с Любоней, а потом и с остальной женской частью ее семьи. Лично пронаблюдав торжественный вынос надежно спящего жениха в рыдван, а потом и его, не менее торжественное восвояси отбытие. И, хоть подружка в купе со своей матушкой косились на меня с едва заметными улыбками, вопросами лишними не обременяли. И на этом спасибо – звание «внучки местного волхва» мне и не такое порой дозволяло проделывать (правда, лишь благодаря местной магической малограмотности).

     А, почти у самого дома меня саму поджидал сюрприз в виде нервно подергивающего хвостом Тишка:

 - И сколько можно тебя дожидаться? – первым делом пробурчал он. – Давай за мной.

 - Куда? – напротив, тормознула я посреди тропки.

 - Я же сказал – за мной, - бросив суетливый взгляд назад, схватил меня Тишок за руку и с силой потянул в лес. – Мне Адона велела тебя туда свести. И больше ничего у меня не спрашивай, - предупредил, как раз вовремя, вынудив (раз Адона так велела), лишь шустро бежать следом. Правда, недалеко.

Да, в этой части леса я и раньше бывала, немного южнее истока Тихого ручья, в самой тенистой гуще древних дубов. И даже название ему придумала: «Сказка». Из-за мягкого мха, обволокшего своим густым ковром не только землю вокруг, но и сами «седые» деревья. И дуб этот, наполовину поваленный грозой видала, но, чтоб такое…

 - Тишок, что дальше? – открыв рот, застыла я перед настоящим лиственным «шалашом».

 - Ныряй вовнутрь. Будешь сегодня здесь ночевать.

 - С чего бы? – уже на изготовке, развернулась я к бесу.

 - А это уже лишний вопрос, - подтолкнул он меня сзади. Не ожидая такого бесовского «обхождения», я тут же, на первом шаге, запнулась, да так и рухнула на колени… посреди просторной лежанки из матраса, накинутого покрывалом, а поверх еще и пуховым одеялом. В довершении всего разглядела и гостеприимно взбитую подушку. – А вон там, в стороне тебе пирожки со щавелем и молоко в крынке, - сглотнув слюну, оповестил меня бес.

 - А ты чего замер? Залазь. Вечерить будем, - с готовностью сбросив туфли, вступила я в новое звание: «Сказкина хозяйка». – Располагайся, подельничек…

     Подельничек… Он уж давно удрал, прихватив кузовок с яйцами, и пожелав на прощанье «ночи без снов». А я все так и лежала, свернувшись клубочком под теплым пуховым одеялом. Хотя, дриады холода не боятся. Но, само знание того, что для меня его приготовили любящие руки, грели этим одеялом мою душу, не только бренное тело… Лежала и слушала ночной лес. И древнего дуба, давшего мне сегодняшний кров. Он сначала долго молчал, а потом лишь спросил своим тихим, скрипучим голосом: «Почему ты здесь?». «Не знаю», - ответила я. И это было правдой, а потом и сама его спросила: «Как ты живешь?» А дуб проскрипел: «Завтра придет дождь. А сегодня ты спи». Вот и весь разговор…

      Но, мне не спалось. Наверное, если б была я полноценной дриадой, все было бы проще, а сейчас… Вспомнилась Любоня, сказавшая много правдивых слов и о веси и о древних богах, в вечность которых с каждым годом верится все сложнее. Уж я то, как внучка волхва, это точно знаю. И тут же вспомнился он сам с его гневными словами: «Неужто и такие малые жертвы тебе не по силам?». А в чем она, эта сила? Моя сила? Вот, у подруги моей она в любви. Это я тоже точно знаю. А у Адоны она в чем? У Тишка? Да и у самого волхва?.. А потом я подумала, что, если мне станет, действительно худо, то, наверное я тогда и вспомню лишь о том, что даст мне силы бороться… И, вдруг, вспомнила Стахоса… И в этот самый момент, где-то на грани слуха, уловила легкий немудреный мотив… Отбросила одеяло, и, склонив голову набок, опять постаралась прислушаться, усердно хмуря лоб. Звук стал отчетливее. Он будто звал кого-то, то прерываясь, то вновь возобновляя переливы, как имя, что кричат в ночи, останавливаясь лишь, для того, чтобы набрать в грудь воздуха… и снова крикнуть… Евсения… Нет, я точно рехнулась. Потому что, спустя всего несколько мгновений, уже неслась меж деревьев на этот звук… На этот тихий зов…

      Я неслась по ночному лесу. Неслась по следу незатейливой музыки, даже не задумавшись и на долечку, что ждет меня на другом конце ее узкой светящейся ленты. А когда, вынырнув у самого края холма, замерла, пытаясь вглядеться в темень ночи, лишь облегченно выдохнула и вновь припустила по склону… Ну, конечно, кто ж еще это мог быть… Стахос, стоящий у тына, посреди спящего луга, обернулся ко мне и оторвал от своих губ свистульку. Потом улыбнулся, как-то неуверенно:

 - Я решил, что, чем больше думаю, о том, «кто ты», тем меньше мне хочется знать ответ.

 - Ты пришел сюда, чтобы об этом сказать? – подошла я к мужчине вплотную, выравнивая дыхание.

 - Не-ет. Я, в конце концов, и сам понял, что мне это совершенно безразлично.

 - А-а… Тогда, зачем ты здесь? И откуда у тебя мой кентавр?

 - Так это кентавр? – усмехнулся, вдруг, он и покачал головой. – Понятно… Я его случайно нашел в траве, недалеко от вашего дома, когда днем к тебе приходил. А тебя не было.

 - Так ты еще и днем приходил?

 - Угу. Познакомился, точнее, пытался познакомиться, с твоим дедом. И ты знаешь, вы с ним похожи.

 - Интересно, чем? – с прищуром посмотрела я на мужчину.

 - А он тоже меня прогонял, - засмеялся Стахос. – А потом вслед еще крикнул, в ответ на мой вопрос: «Почему мне нельзя с тобой видеться».

 - И что именно? – вмиг насторожилась я, прекрасно зная силу волховецких проклятий.

 - Он крикнул… - припоминая, скосился в сторону Стах. – «Понеже, ты, кмет… нахвальщик». Да, точно так. А что это означает?

 - Сущую правду в твоем случае, - выдохнув, облегченно засмеялась я, откинув назад голову. – Он сказал: «Потому что, ты, парень – нахал».

 - А-а-а… Ну, здесь, я согласен. Только, причина не уважительная. Нужна другая.

 - И какая же?

 - Какая? – всерьез задумался мужчина. – Я такой не знаю. А ты, Евсения? – с улыбкой посмотрел он на меня.

 - О-о… У меня их – целое озеро. Да только… - смолкла я, а потом, вдруг, сама ошалев от собственного желания, сделала последний, разделяющий нас шажок, и ткнулась лбом в плечо Стаха. – Да только я не хочу назад на то озеро. А что будет дальше, совсем не знаю.

Мужчина от неожиданности замер, а потом, осторожно, будто боясь поверить в произошедшее, прижал меня к себе:

 - Евсения, позволь мне сказать то, что я знаю?

 - Говори, - вздохнула, не отрываясь от его тепла.

 - Мы с Храном приехали сюда, в Букошь, по одному… очень важному делу. И я ему посвящал все свое время, ни на что другое не отвлекаясь и думая лишь о том, как бы поскорее с ним покончить и отсюда свалить. А потом…Ты меня слушаешь?

 - Ага. Вы здесь – проездом. Я поняла.

 - Ну да… - вздохнул Стах. – А потом я встретил тебя. И как-то все сразу изменилось. Встало с ног на голову: и где теперь самое главное, а где – второстепенное?.. Евсения, я не знаю, кто ты, но, я уверен в тебе, как в части собственной души. Потому что ты и есть – я, моя душа. Как отражение в божественном зеркале… Ты меня понимаешь? – склонил он ко мне голову.

 - Я - это ты?

 - Да. Как две половины одного целого. И я… я люблю тебя, моя единственная половина. И хочу, чтобы все твои беды и страхи стали и моими. Чтобы я смог тебя от них защитить.

 - Стахос, - отстранилась я от него. – Ты не ведаешь, о чем говоришь. Какие «беды» собрался на себя взваливать. Ты сам – одна большая «ходячая неприятность». А тут еще мое… Что? – и замолчала, глядя в прищуренные глаза мужчины. – Почему ты на меня так смотришь?

 - Ты знаешь, Евсения, - качнул он головой. – Я, почему то думал, у тебя будет… немного другая реакция на мое признание в любви. Или ты мне не веришь?

 - А-а-а… - растерянно протянула я. – Ну так, понимаешь… Я тебе верю… А что я должна была сделать?

 - Ну, - убрал он с моего лба выбившуюся прядь. – Ты должна была поблагодарить меня за оказанную этим признанием честь. Это сначала.

 - Так, я тебе благодарна, - согласно кивнула я. – Что дальше?

 - А потом заявить мне об ответных чувствах, если, конечно, они у тебя есть. На что я очень сильно надеюсь. Иначе, в противном случае мне придется тебя просто привязывать к Капкану.

 - Меня привязывать к капкану? – открыла я рот.

 - Ну да, к его седлу… веревкой… Так коня моего зовут, тебе уже знакомого, - во весь голос захохотал он, прижав меня к себе еще сильнее.

 - Ну, надо же, какие вы прыткие… вместе с конем, - совершенно справедливо возмутилась я, уперев в мужскую грудь руки. – Ты сначала со своими бедами разберись, а потом чужие разрешай.

 - Евсения, ты о чем?.. А-а, понял, – растаяла на лице Стаха улыбка. – Мы нашли на утро в канаве следы от двух человек, которых ты оттуда… вспугнула. И там же камень из клумбы.

 - А почему сразу я? – припухла я под пристальным мужским взглядом.

 - Хран тебя узнал. По свисту. Ты и у реки так же лихо свистела, когда меня на берегу бросила.

 - Не бросила, а оставила… с уведомлением. И вообще, давай с тобой договоримся.

 - Та-ак. Это, хоть и не ответное признание, но, уже плодотворный диалог. Я тебя внимательно слушаю, Евсения.

 - Плодотворная - картошка зимой в погребе, а я тебя, уже в который раз просить буду, - в ответ, тяжко вздохнула я. – И, если ты меня и сейчас не послушаешь… Стах, не приходи больше сюда. Я сама тебя найду, как только… смогу.

 - Это и есть твоя просьба?

 - Да. И очень серьезная.

 - Хорошо, - склонил голову набок мужчина. – Тогда и ты мне пообещай, что обязательно это сделаешь.

 - Торжественно клянусь. Если ты мне мою свистульку вернешь.

 - Ты же ее выбросила?

 - Погулять выпустила, попастись в травке. Это же – кентавр.

 - Кентавры – не кони. Они в траве не пасутся, - серьезно заметил Стахос, а потом качнул головой. – Ладно, забирай. Только, она-то здесь причем?

 - А вы теперь с этим кентавром для меня – одно целое. Я по ней тебя и найду.

 - Понятно, - внимательно посмотрел на меня мужчина. Ну, не объяснять же ему на пальцах, в самом деле, как моя магия действует. Да и вообще, не время сейчас этим заниматься:

 - Стахос, мне пора, - заглянула я в его бездонные глаза. – Скоро рассвет.

 - Ну да, - вздохнув, окинул он взглядом небо над моей головой. – Значит, вариант с веревкой точно, не наш?

 - Сам ей обмотайся. Вдруг, по дороге в Букошь заснешь, - освободилась я из теплых мужских объятий, тут же зябко передернув плечами. – Прощай, Стах.

 - До свидания, Евсения. И помни, я тебя нашел. А значит, не потеряю. Даже без свистульки…

     Обратно я уже не спешила, аккуратно прыгая по камням вдоль Тихого ручья. Временами на них же замирала, повторяя шепотом свои слова Стахосу и его мне ответы. Шла и… как это… слово умное… анализировала. Да, приводила в порядок собственные, незнакомые мне мысли и ощущения после этой встречи у орешникового тына… Ведь, почему мне больно резанула по сердцу увиденная утром картина на подружкиной кухне? Да потому, что, даже сквозь дриадский охранный инстинкт, приглушающий происходящее, даже сквозь пелену наброшенной личины ощущала всегда мерзость и холод от чужих, нежеланных прикосновений. А сейчас… А что сейчас? Сама же к «чужаку» в объятья и нырнула. И выбираться из них не спешила, вдыхая запах мужского, пряного тела. И если раньше «принимала» в Стахосе лишь его удивительные глаза, пробудившие меня от многолетней «сорной» спячки, то теперь, с изумлением начала понимать, что и он сам, весь, целиком: с руками, телом и голосом мне тоже благоприятен… Вот ведь, дела…

 - Но, целовать я его все равно не буду. Если конечно, выживу, - уверив саму себя, рухнула, наконец, на мягкую лежанку. И тут же, едва успев запахнуться одеялом, провалилась в предрассветный сон… Без всяких сновидений…

     Дождь пришел в заповедный лес с востока. Переполз, вместе с низкими тучами через Рудные горы и к обеду совсем разошелся, стуча каплями, по черепичной крыше и змейками стекая по окнам. Озеро накрыло туманом, сквозь который мутным пятном над водой темнел мой камень. И во всей этой, окружившей дом, седой пелене казалась сейчас совсем уж нереальной звездная ночь на клеверном лугу… Только лишь маленькая деревянная свистулька, мой ручной кентавр, твердил об обратном. Правда, молча… Пригревшись в сжатой руке…

 - Адона, мне сегодня вечером нужно будет уйти… в Букошь, - дриада оторвавшись от своей вязки, передвинулась ко мне по лавке, и внимательно посмотрела в глаза. Я же свои, напротив, отвела к водяным струйкам на стекле. – И спасибо, что не спрашиваешь: зачем и к кому…Ты знаешь… Это, наверное, странно, но, я теперь совсем не чувствую себя свободным лесным духом. Все время хочется чего-то. Так хочется, что сердце ноет… А чего, сама не пойму. А ты?.. Ты когда-нибудь была свободной? – нянька моя вздохнула и снова вернулась к своему занятию, ловко выводя крючком зеленые ниточные узоры. – Адона. У нас с тобой все будет замечательно… Ну да, особенно, когда я надену свой новый ажурный жилетик. А к вечеру не успеешь закончить?.. Хотя… И так сойдет…

    А вот с Тишком все так гладко не вышло. И бесенок за свою услугу проводника запросил с меня полный отчет о намерениях:

 - Да что ты ко мне пристал то? – отмахиваясь в который раз от его возмущенного верещания, тормознула я посреди тропки и уперла руки в бока. – Может и сам тогда разоткровенничаешься и поведаешь мне, отчего я «бестолочь тиноглазая»?

 - А то ты сама не знаешь? – фыркнул в ответ бесенок, тоже подбоченясь. – В такое место, в такое время, с такими бестолковыми мыслями в голове. Мало тебе этого?

 - А знаешь что?.. Скачи ко ты обратно. И без тебя управлюсь, - прищурила я на него глаза.

 - Ага. Сберегла собака нос - прищемила дверью хвост.

 - Выкручусь, как-нибудь, - только и буркнула я, вновь срываясь в путь.

 - Постой!.. Бестолочь тиноглазая… Здесь «нырять» будем. И чтоб слушалась меня. А то брошу и останешься и без носа и без хвоста.

 - Вот, давно бы так, - не останавливаясь, свернула я влево. – Теперь рассказывай, по какому поводу больше всего верещал, – бесенок хрюкнул, намереваясь, видимо, ехидно усмехнуться, и выдал:

 - Всему свое время.

Время настало сразу, как только мы, вынырнув из туманного коридора, затаились у высокого каменного забора. С обеих сторон нас надежно сейчас скрывал густо разросшийся орешниковый подлесок, позволяющий, однако, моему проводнику назидательно прогуливаться мимо моей персоны и вполголоса внушать:

 - Евся, у Ольбега этого ведь не только огорожа такая, но и сами хоромы. Ты это понимаешь?

 - Теперь, да, - кивнула я, старательно водя взглядом за бесом. – Значит, нырять сквозь стены не получится.

 - Ага, - застыл на мгновение Тишок. – Потом собаки на улице. Они тебя и незримой учуют.

 - Ну, с ними-то я всегда договорюсь. Это не кошки… стервы трусливые.

 - Да что ты? – оскалился бес. – А почему ж ты с ними не договорилась, когда они меня на яблоню Теребилину весной загнали?

 - А то был глубоко воспитательный момент. И вообще, не о нем речь. Что еще? – добавила с нажимом, глядя в прищурившиеся нехорошо бесовские глаза.

 - А и всё… Только напоследок  хоть мне скажи: как жениха компрометировать будешь? До приезда подружки управишься?

 - Надеюсь. И разберусь на месте, - бросив ответы на оба вопроса, двинула я вдоль забора. – Тишок, а у тебя спросить можно? Откуда ты про все это знаешь? – но, ответ неожиданно, получила сама, едва высунув из-за угла нос. – Жизнь моя, пожухлый лист… - в это самое время, с другой его стороны, дом Ольбега покидал батюшка Угост…Ну, значит, будет у меня резон еще на пару вопросов к здешнему гостеприимному хозяину.

    Однако, боевой пыл, поддерживаемый всю дорогу лишь за счет постоянных препирательств с бесенком, покинул меня уже у чугунной калитки. Поэтому, вдохнув по глубже, я немедля дернула за мокрую от дождя веревочку. Действие это тут же отозвалось внутри двора истеричным перезвоном колокольчика, и через пару мгновений ко мне оттуда высунулась небритая рожа:

 - Я к господину Ольбегу… по приглашению, - буркнула, насупившись на морщинистый лоб мужика. И по тому, как он скоро калитку распахнул, а потом, сделав шаг на улицу, кинул вдоль нее насмешливый взгляд со словами: «Чего пешком то? Или у мамаши Фло опять коляска накрылась?», поняла, что подобные «приглашения» в данном доме – не диво. А вот это знание пыл мой как раз и вернуло. - Не твое дело. Веди, – поправив на бедре сумочку, первой пошла к высокому, подсвеченному фонарями крыльцу…

    «А вообще, занятное это зрелище – дом единственного в округе богатея», - открыв удивленно рот, застыла я сразу же с внутренней стороны двухстворной двери. Огромная комната с цветочными горшками по углам была освещена, как солнцем в яркий день, висящими по стенам, светильниками, а прямо напротив входа, высилась на подставке «рогатая» одёжная вешалка, на которой висел сейчас, стекая каплями на натертый до блеска пол… Зонт? Точно, зонт. Я такой один раз видала. В Букоши, у почты. Что же касается самих стен, то были они, толи разрисованы причудливыми синими птицами, толи…

 - Евся, деточка! Вот уж не чаял, не надеялся! – ну, бестолочь тиноглазая, теперь держись…

 - Доброго здоровья, господин Ольбег, - вмиг преисполнившись девичьей стыдливости, выдохнула я. – Страсть, как хочется удивиться. А раз вы обещали…

 - Приложу все усилия, - великодушно обязался передо мной подружкин жених, плотнее запахивая на животе длинный расшитый… Халат? (да, какая разница?) – Прошу за мной. В мои скромные апартаменты.

     Скромные эти апартаменты, мы, довольно прытко, пересекли вдоль всей их «нескромной» длины, а потом устремились наверх, по узкой, обвитой вокруг каменной опоры лестнице. Я лишь озираться по сторонам успевала, подгоняемая сзади распростертыми гостеприимно хозяйскими объятьями. В результате чего, в следующий раз тормознула уже… Ну а где ж еще можно «удивлять» весчанку из глуши? Только лишь в опочивальне. А чего ж она сама ждала?.. Правда, опочивальня эта скорее напоминала весевую площадь со стенами и окнами, на мое счастье, пока не завешенными. С кроватью под золотым пологом в одной ее стороне и камином – в стене напротив. А между ними: кресла, столики и шкафы резные разных размеров и цветов. Да… Есть где разгуляться и меж чем поноситься… если до этого дойдет. Но, то, что привлекло мое большое внимание сразу же, вообще ни в какие, даже дриадские, нравы не укладывалось – картины. Много картин. И на всех – совершенно голые дамы (сидящие, возлежащие, нюхающие цветочки и просто меж них живописно замершие) с формами, не уступающими «богатству» моей дорогой подруги.

 - Располагайся, деточка, не стесняйся, - подтолкнул меня в очередной раз Ольбег, наведя на мысль, что «стесняться» мне здесь пристало лишь собственных, «ущербных», по сравнению с рисованными размеров:

 - Ага. А можно мне к камину?

 - Да, пожалуйста, - разочарованно скосясь в сторону полога, вздохнул он, однако, духом не пал. – Орешки хочешь? Конфеты? Пирожное? С вином – в самый раз. Ты усаживайся, я тебя сейчас сам обслужу, - и махнул своим длинным халатом в сторону одного из шкафов. Я же в это время тщательно выбрала себе нужное место: чтоб хоромы хорошо просматривались, и улица из окна. Точнее, время суток. И бухнулась в кресло прямо у каминных ступеней рядом с круглым столиком…

     И потянулась наша нудная беседа, представляющаяся обеим ее сторонам лишь неизбежным злом. Однако каждый желал в конечном итоге получить свою, заслуженную за терпение «награду». Я, улыбаясь и удивляясь в нужных местах, лишь тянула время, поглядывая на предзакатную хмарь за окном. Ольбег же прыть выказывать заметно остерегался: а вдруг, возьму, да Любоне потом на него в запале «глаза раскрою»? В конце концов, после наполовину опустошенной единолично бутыли, у жениха ее уважаемого язык развязался. Из чего я сделала вывод, что пора и попробовать соединить «приятное» с «полезным»:

 - Господин Ольбег…

 - Зови меня просто Ольбегом, деточка, - закидывая в рот орешек, поправил он меня.

 - Ольбег, а чем вы еще занимаетесь, кроме добычи камушков?

 - А что, про то местные злые языки еще не растрепались? – окинув взором почему своих настенных красавиц, спросил он, а потом пьяненько хмыкнул. – Хотя… Я – коллекционер, деточка.

 - Кто вы? – в очередной раз за вечер удивилась я.

 - Собиратель прекрасного и его пламенный почитатель… Я имею в виду живопись, и исторические ценности… Ты меня понимаешь?

 - Это те, что в музеях показывают? – выказала я невиданные для веси Купавной познания, удивив на этот раз сама:

 - Совершенно верно, - даже глаза свои припухшие больше обычного приоткрыл Ольбег. – Но, к сожалению, здесь мало тех, кто по достоинству может оценить мою страсть – глушь беспросветная с «кудесами».

 - Что, у вас даже… друзей здесь нет?

 - Да откуда они? Все мои друзья давно… В общем недосягаемы. А здесь – одни подрядчики да подельники, - начал он, а потом, совсем уж печально, хмыкнул. – Вот видишь, деточка, я уж и сам начинаю под стать местным разговаривать. Скоро буду «выдавать»  только «або» да «кабы», - и замолчал, вперяясь глазами в бутыль. – А хочешь, Евся, я тебе кое-что покажу?

 - Что именно? – насторожилась я.

 - Жемчужину своей коллекции. О ней знают лишь немногие. Безумно ценная вещица со своей историей… Хочешь?

Я бросила мельком взгляд за темнеющее окно, прикинув в уме оставшееся до основного действа время, и решила, что таким способом его скоротать тоже вполне дозволительно:

 - Хорошо. Покажите, - кивнула покорно, а когда воодушевленный Ольбег исчез за дверью, и сама из своего кресла подпрыгнула. Прошлась вдоль одной из стен, рассматривая уже более тщательно местную «живопись» и, наконец, остановилась напротив одной из картин. На ней розовощекая дама была в полный свой рост и выписана в самых мельчайших подробностях. – А что? Вполне подходит, - склонив набок голову, вынесла я свой вердикт. – А-а, коварная разлучница моей любимой подружки и ее уважаемого жениха? И не стыдно тебе?..

 - А вот и я, - глаза у вернувшегося коллекционера горели сейчас совсем уж нездоровым огнем, а в руках он, застыв на пороге, сжимал, обтянутую черным бархатом коробочку. – Пойдем к огню. Там ты сможешь лучше все разглядеть. Но, сначала, всего несколько слов, - и быстро присел на самый край своего покинутого кресла. – Ты знаешь, кто такие кентавры?

 - Да-а, - с большим сомнением, но, все ж, согласилась я. – Видала на картинке и немного про них читала.

 - Прекрасно, - с чувством выдохнул Ольбег. – Ну, надо же, как мне с тобой повезло… Так вот, этот народ не без бахвальства величает себя потомками эллинов. Что же касается их истории… Да, не в этом суть. А суть вся в том, деточка, - провел мужчина дрожащей рукой по бархату. – что здесь у меня находится древний символ их власти, передаваемый из поколения в поколение. Так называемая «Кентаврийская Омега». Взгляни… - в следующий миг откинул он крышку, явив мне покоящуюся на точно таком же бархате, большую золотую подкову. Точнее…

 - А почему она…

 - Лишь половина? – вскинул Ольбег брови. – В этом и есть ее «история». Дело в том, что изначально Тинаррой правили два царственных брата, образовавшие два своих, вполне самостоятельных клана: южный и северный. Но, при довольно… туманных обстоятельствах, один из них погиб - разбился в глубоком горном ущелье, прихватив с собой и вторую половину подковы. В официальной, государственной «легенде», говорится, что один другого до последнего за эту вещицу из пропасти вытягивал. Но, золото – металл мягкий. И в конце концов, подкова не выдержала тяжести, переломившись ровно посередине. Это – официальная версия.

 - Да. Интересная история, - осторожно провела я пальцем по реликвии.

 - А хочешь ее в руках подержать? – подался ко мне через столик мужчина.

 - А можно? – открыла я рот.

 - Тебе – даже нужно, - вынул он драгоценную половинку и протянул мне. – Вы будете прекрасно вместе смотреться.

 - Да что вы? – не совсем понравился мне его «шальной» голос. Но, я все же, взяла в руки реликвию и поднесла ее поближе к глазам. А потом и вовсе круто развернулась к огню, разглядев, вдруг, на рельефной золотой поверхности, идущие по всей длине, незнакомые буквы, сложенные в слова. – А что здесь напи… Ольбег, вы чего?.. – но, мужчина, присевший у моих ног, лишь сильнее обхватил меня за колени:

 - Деточка, не порти мне удовольствие. Я сегодня – обладатель двух бесценных сокровищ сразу. И если б ты знала, как давно я тебя здесь поджидал.

 - Что? – вытаращила я от растерянности глаза, даже не предприняв попытки освободиться.

 - А что? Ведь ты же сама ко мне за этим пришла?.. Только, подковку из рук не вырони, - уже перекидывая меня к себе на плечо, от натуги, выдохнул он и живо попёр к своему пологу… Да, бестолочь я и есть. Потому как из такого положения вообще невозможно что-нибудь предпринять. Ну, не вдувать же ему дурман в…

 - Поставьте меня на место!

 - Я тебя на твое место уложу, - хлопнулась я в следующий момент спиной поперек кровати гостеприимного хозяина. А потом и он сам ко мне подоспел… со своими длинными руками… «Ну, подружка, прости  – не до тебя теперь», - попыталась я вывернуться из под немалого мужского веса. Но, не тут-то было. – Деточка, даже не думай, - пропыхтел он мне страстно в ухо. – Со мной твои дриадские штучки больше не пройдут.

 - Что? – а вот теперь уже всерьез удивилась я такой в моей судьбе осведомленности. И даже замерла на мгновенье:

 - С чего вы это взяли? Дед рассказал?

 - Он тебе такой же дед, как я – брат, - видя такое дело, расслабился и сам Ольбег. – Я его лет тридцать знаю и за это время он детьми не обзавелся. Тем более, внучками… Евся, сделай мне приятное - не дергай ножками. И я тебя за это щедро отблагодарю, - запустил он свою пятерню мне под юбку и поэтому в следующий момент… Хр-рясь… - Моей же под-ко-вой… - закатив глаза, откинулся Ольбег на спину.

 - А это дриадский к ней довесок, - хоть запоздало, но, от души, вдула я ему двойную дозу своего сонного дурмана. А потом подскочила на кровати, соображая, что же делать дальше.

Весь мой, придуманный тут же, у камина коварный план, коварным же мотыльком в дымоход и вылетел. И теперь уже вряд ли получится убедить самого рукоблуда в невинности содеянного. Что же касается Любони, то, судя по тьме за окном… подруга моя явно запаздывает… В следующий момент, будто в опровержение мечущимся в голове мыслям, дверь в опочивальню, начала медленно и бесшумно открываться, заставив сработать все мои охранные инстинкты сразу. И я, уже, незримой проваливаясь сквозь кровать и половые доски комнаты, заметила рыжие кошачьи лапы, неспешно входящие в дверь. Через пару мгновений, оказавшись этажом ниже, в проходе из длинных столов, заставленных посудой и в сопровождении жуткого грохота.

 - Что еще за лешья мать? – в страхе отшатнулась в противоположную от меня сторону пожилая женщина в длинном фартуке. И удобнее перехватила в руке тесак… «Ну, я и бестолочь», - с высунутым от старания языком, извлекла я из пустой кастрюли провалившуюся вместе со мной несчастную реликвию и, всего лишь долечку покрутив ее в руках, пихнула в сумку. Подкова исчезла из обозримого пространства как раз в тот момент, когда женщина засунула в опустевшую посудину свой мясистый нос. Я же, как можно осторожнее, спиной вперед, ретировалась в настежь открытую дверь кухни…

     Как я потом выбиралась сначала из дома, вместе с выходящим оттуда охранником, а потом и с яблони через садовый забор, под присмотром двух, виляющих хвостами волкодавов, вспоминалось с трудом… И уже в орешниковом подлеске, по которому я, целую кучу времени рыскала, обсыпая себя водой с листвы и отсутствующего беса «призывами» вперемешку с ругательствами. И, уже, начхав на это гиблое дело, чуть не сшибла его, ринувшись напрямую сквозь заросли:

 - Ты где?.. Тебя где?.. Я тут…

 - Встряла? – догадливо хмыкнул Тишок.

 - Ага. Еще как, - отбросила я с лица мокрые пряди волос. – Ты почему не сразу откликнулся?

 - Меня господин… В общем, давай, Евся, и очень быстро, а потом я к нему.

 - О чем и речь! - резво припустила я вслед за мелькающим хвостом беса…