Фальшивая истинная

Сознание вернулось ко мне резко, но через какую-то вату лихорадочного кошмара. Первым пришло ощущение. Не боль, а холод. Холодный, твердый пол под щекой. Тянусь рукой и натыкаюсь на преграду. Вертикальные, ребристые прутья.

Открываю глаза.  Я лежу, скрючившись, в небольшом пространстве, освещенном достаточно тусклым светом. Стерильные белые стены, запах антисептика, заправленная койка. 

Больничная палата? Но почему потолок так близко? Почему я не могу выпрямиться?

Паника бьет в виски. Падаю, ударившись головой о низкий «потолок». Точнее решетку. Клетка. Я была в клетке, как дикое животное в зоопарке.

Нет, нет, нет… Этого быть не может.

Что произошло? Неужели нас схватили?

Пытаюсь встать на ноги, но высота не позволяет даже присесть на корточки. Только ползать. На четвереньках. Унизительно, по-звериному.

Адреналин хлынул в кровь. 

Ползу к одной из стенок, хватаюсь пальцами за холодные стальные прутья и изо всех сил дергаю на себя. Клетка даже не дрогнула.

Из моего горла вырывается сдавленный стон. 

Я заперта в какой-то клетке. И это в тысячу раз страшнее, чем та подпольная лаборатория, в которой меня хотели заставить работать. 

Дверь в комнату открылась. И в проеме возник он.

Андриан.

Он не выглядит пленником, как я.  Идеально сидящий темный костюм, черная рубашка, подчеркивающая смуглую кожу и мерцание золота в глазах. Стать и сила в каждом движении.

Он изменился с нашей последней встречи. Что нельзя было сказать обо мне. 

Окидываю взглядом свой порванный, запачканный кровью и пылью медицинский халат. Мои волосы слиплись, руки дрожат.

Я его полная противоположность. Грязная, испуганная и униженная. Но не это было самым страшным. Самым страшным был огонь в его золотых радужках с которым он на меня смотрел сверху вниз. Холодный, нечеловеческий. Но едва заметная рябь золотых чешуек на тыльных сторонах его ладоней, выдавала его настоящие эмоции.

— Андриан, что происходит? — мой голос звучит прерывисто от паники, что сковало горло. 

Он медленно, неспешно, подходит и присаживается на корточки рядом с клеткой.

— Неприятное чувство, да? — его губы трогает короткая, безжизненная усмешка. 

— Зачем ты так со мной? —  с силой ударяю ладонью по решетке.  Боль моментально отдается в плече. — Я же помогла тебе! Я тебя спасла!

В мгновение ока его маска бесстрастия падает. Его идеальное лицо искажает чистая, нефильтрованная злоба.

— Ты такая же, как все они, — шипит он, и в его словах сквозит такая глубокая брезгливость, словно он смотрит на что-то отвратительное. — Ты убила мою Сиэлу. Мою истинную.

— Я не… — слова застревают у меня в горле.

Как? Как все так повернулось? Я хотела их спасти. Всех. А в итоге оказалась здесь, в этой железной конуре, подопытным животным для того, кого сама же и освободила.

Андриан приблизился еще. Его движение плавные и одновременно пугающе быстрые. Прежде чем я успеваю отпрянуть, его пальцы,  удивительно горячие и твердые, впиваются мне в подбородок, прижимая мое лицо к прутьям. Он заставляет меня смотреть на него. Чувствовать его. Бояться его. Смотреть снизу вверх, как на божество или на палача.

— И теперь, — его шепот сладкий и ядовитый, как укус змеи, — я буду делать с тобой все, что захочу.

За неделю до пролога

Рокот двигателя - единственный звук, нарушающий гнетущую, звенящую тишину. Мы едем в глухом, черном фургоне без окон, и это ощущение полной изоляции, отрезанности от мира начинает сводить с ума. Сжимаю в руках свой потертый рюкзак, набитый самым необходимым. Много времени на сборы мне не дали.

Рано утром, пока я загибалась около унитаза от собственной рвоты, в мою дверь позвонили двое мужчин в черных пальто. Они не представились, но сказали, что могут мне помочь. 

— Мы хотим предложить вам работу в нашей... закрытой лаборатории, — начинает тот, что повыше. — Цель проекта — создание препарата на основе принципов сверхбыстрой регенерации тканей. Мы читали вашу диссертацию по этой теме. Сырая, но полная блестящих догадок.

— Которая оказалась провальной, — тут же парирую. — Почему я? В мире полно более успешных кандидатов.

— Потому что, — взгляд второго мужчины, тяжелый и пронзительный, упирается в меня, — вы заинтересованы в успехе этого проекта больше, чем кто-либо другой.

Они не произносят это вслух. Они не говорят: «Мы вылечим тебя». Но их слов достаточно, чтобы понять смысл.

Двое моих «проводников» сидят напротив, неподвижные и безмолвные, как статуи. Их синхронное дыхание и остекленевшие взгляды пугают. Мы в пути уже около часа, а может, и больше. Время в этом металлическом гробу течет иначе, растягиваясь и сжимаясь одновременно.

— Куда мы едем? — мой голос звучит хрипло и неестественно громко, нарушая тишину.

— Место засекречено, — ледяным тоном отвечает тот, что повыше, как будто закрытого фургона было недостаточно, чтобы это понять.

— Чем конкретно мне нужно будет заниматься?

Мужчина медленно переводит на меня взгляд.

— Вам все объяснят при встрече.

Его слова отточены и лишены всякого смысла, как запрограммированная фраза.

От безысходности и нарастающей паники в голову постепенно лезут самые дурацкие и страшные мысли. Пытаясь отвлечься, ищу глазами хоть что-то, что могло бы занять мозг. На сиденье рядом со мной валяется скомканная газета. Наверняка не свежая, но скоротать время пойдет.

— Можно? — указываю на нее дрожащим пальцем.

Двое мужчин синхронно поворачивают головы, следя за направлением моей руки и также синхронно, с механической точностью, кивают.

Жутковато. Словно они были не людьми, а куклами, управляемыми одной рукой.

Разворачиваю газету. Кричащий заголовок тут же въедается в глаза: «НЕУЖЕЛИ НАЗРЕВАЕТ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА?»

 «После стольких лет затишья Иные обвиняют нас в пропаже своих людей! Что это — попытка вызвать конфликт? Очередная провокация? И что в действительности творится в Золотой клетке?»

Глотаю комок в горле. Мир за стенами собственной квартиры, который я уже почти забыла, вдруг напомнил о себе. Жестокий, расколотый надвое.

Это произошло больше двухсот лет назад. Вирус, перевернувший весь мир с ног на голову. Ему дали название Золотая чума или Позолота. Страшные, поэтичные названия для чего-то столь одновременно уродливого, необычного и прекрасного.

 При попадании вируса в организм человека в первые несколько дней появлялись кашель, жар, озноб. Следом — характерные узоры на коже: золотистые прожилки, похожие на рыбью чешую. Потом — кома. А после... после либо смерть, либо преображение.

И многие предпочитали первый вариант.

Выжившие стали другими. Их кожа — идеально гладкая, их глаза сияют нечеловеческим светом, а по их волосам тонкими нитями будто рассыпано настоящее золото. Их стали бояться. Не за красоту, а за силу, которую никто не мог объяснить, а они сами — контролировать. Регенерация, телепатия, телекинез... Они были слишком совершенны, слишком чужды. Слишком опасны.

Люди хотели их изучить, но и те не горели желанием становиться подопытными кроликами. Среди нового вида - Иных были не последние люди в правительстве, и они просто не дали в обиду никого из себе подобных. Это был тупик. Люди не принимали Иных, они их боялись. И как жить дальше, как существовать дальше в одном мире оставалось загадкой.

В итоге пока выжившие люди разгребали последствия вируса, Иных отселили. Не на другую планету, как хотели многие, технологии еще не позволяли. Но куда их отправили известно не многим. Кто-то говорит, что на какой-то полуостров, окруженный огромными каменными стенами, а территория патрулируется дронами. Все это сказки, страшилки для особо любопытных людей, ведь что творится за этими стенами никто не знает до сих пор. Их численность невысока, они ведут затворнический образ жизни. У них там свои порядки, своя система.

Иные называют свой дом «Новый Эдем», для остальных это просто Золотая клетка. И до недавнего времени от них ничего не было слышно.

— Что вы об этом думаете?

Вопрос от одного из мужчин звучит неожиданно и громко в тишине. Невольно вздрагиваю и опуская газету. Моего ответа ждал тот, что пониже. Его каменное лицо выражает легкое, почти профессорское любопытство.

— Простите? — переспрашиваю, стараясь скрыть замешательство.

— Про Иных. Что вы о них думаете? — уточняет он, не меняя интонации.

— Я ничего о них не думаю, — комкаю газету и возвращаю ее на место. — Видела пару раз по телевизору. Не более того. Политические игры меня не касаются.

Мужчина медленно кивает, и на его губах появляется та самая, леденящая душу улыбка. Он был доволен моим ответом. 

В этот момент фургон резко затормаживает. Сердце проваливается куда-то в пятки.

— Мы приехали, — механически произносит Высокий и поднимается.

Накидываю рюкзак на плечо и заставляю себя сделать тоже самое.

Задние двери фургона со скрипом открываются. Ворвавшийся внутрь солнечный свет на мгновение ослепляет меня. Зажмуриваюсь, заслонившись рукой. Когда зрение постепенно возвращается, вижу перед собой массивное трехэтажное здание из блеклого желтого камня. Оно выглядит старым, неухоженным и безжизненным. Над парадным входом криво висит вывеска, буквы на которой почти выцвели от времени и непогоды, но их еще можно разобрать:

«ДОЛГОЛЕТИЕ. ДОМ-ИНТЕРНАТ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ»

Место точно не заброшенное, судя по добродушным старичкам, гулящих в сопровождении друг друга или медсестер.

И это их засекреченное место? 

Легкий ветерок доносит до меня запах хвои от леса, окружающих дом престарелых, лекарств и тленной, старческой грусти.

Застываю на месте, не в силах пошевелиться, ощущая, как по коже бегут ледяные мурашки.

Меня... точно сюда привезли? 

Это не похоже не высокотехнологичную лабораторию, которую мне обещали. Это место, куда приезжают умирать. Ирония судьбы была настолько горькой, что я нервно засмеялась.

Меня ведут по бесконечным, пропахшим лекарствами коридорам. Старики в инвалидных креслах и с клюками, попадавшиеся навстречу, провожают бездонными, мутными глазами, а их лица расплываются в дружелюбных улыбках.

Наверное, новые посетители здесь не частое явление.

Мои провожатые без единого слова открывают дверь в одну из комнат и жестом приглашают войти. Переступаю порог, и дверь тут же бесшумно закрывается за моей спиной.

Сердце на мгновение замирает.

Здесь голые стены тошнотворно салатового цвета. Кое где уже успела облупиться краска. Посреди комнаты стоят простенький стол и два пластиковых стула с разных сторон. На одном из них сидит мужчина средних лет.

Подтянут, уверен в себе. На нем белый и идеально отпаренный медицинский халат, расстегнутый на все пуговицы. Его черные волосы безупречно зачесаны назад, открывая высокий лоб, а на висках уже слегка просматривается седина.

— Добро пожаловать, — произносит он, приглашая меня жестом сесть напротив. — Я доктор Адам Эмбрасон.

— Кира Картер, — выдавливаю из себя, слыша, как неуверенно звучит собственный голос в этой стерильной комнате.

Уголки его губ приподнимаются в слабой улыбке. Мужчина откидывается на стуле, закинув ногу на ногу, демонстрируя полнейшее расслабление и контроль над ситуацией.

— Мы знаем, кто вы.

— Но я не знаю, кто вы, — парирую, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

В ответ он молча раскрывает папку и поворачивает ее ко мне. На белом листе громоздились параграфы убористого текста.

— Это договор о неразглашении, — поясняет он, указывая пальцем на заголовок.

— Неразглашении чего?

— Всей информации. Всего, что происходит в этих стенах. Всего, чем вам предстоит заниматься.

— А чем я буду заниматься? — в голосе звучит уже откровенная нотка нетерпения и раздражения.

— Об этом мы поговорим позже, — он указывает взглядом на договор.

Все это так подозрительно, что сомнений не остается — здесь творится что-то незаконное. Очень незаконное.

И теперь я понимаю, с кристальной ясностью, почему выбрали именно меня. Я — идеальный кандидат. Мне нечего терять. Если эксперимент провалится, я просто тихо умру, унеся все секреты с собой в могилу. Или же... я стану его соучастницей. Или даже подопытной.

Рука сама потянется к ручке. Почти не читаю договор, просто пробегаюсь глазами по тексту, ища что-то конкретное: условия, планы, задачи, но вижу лишь одну «воду», написанную юридическим языком.

С почти вызывающей быстротой ставлю свою подпись внизу листа. Размашистую, нервную. 

— Вот и славно, — губы Эмбрасона растягиваются в широкой, довольной улыбке. Он мгновенно поднимается, собрав папку. — Прошу за мной.

Как привязанная, хватаю рюкзак и бросаюсь за ним. Тех двоих в черных пальто и след простыл.

Доктор идет невероятно быстро, его длинные ноги легко преодолевают расстояние. Мне же приходится почти бежать, чтобы не отстать. Он уверенно сворачивает в боковой коридор — более узкий, пустой и безликий. И останавливается около ничем не примечательной двери. Прикладывает пропуск к панели, и дверь открывается.

Мы входим в крошечную подсобку, забитую швабрами, ведрами и другим хламом. Прежде чем я успеваю что-то спросить, Эмбрасон уперся плечом в старый металлический шкаф и с неожиданной легкостью отодвигает его в сторону. За ним еще одна дверь — массивная, стальная, с матовой поверхностью и панелью для кода. Адам вводит цифры, закрыв дисплей от меня спиной.

Раздается шипящий звук, дверь отъезжает в сторону, открывая узкий проход и винтовую лестницу, уходящую вниз, в холодную, подсвеченную голубоватым светом глубину.

Мое сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Пальцы так сильно сжимают ремень рюкзака, что кажется уже онемели.

Это точно не похоже на официальную, государственную лабораторию.

Это логово. Тайное место для незаконных дел.

Странное, почти истерическое спокойствие вдруг накатывает на меня. 

Ну что ж, ладно. Перед смертью хоть займусь чем-то действительно интересным.

Мы спускаемся и оказываемся в настоящем научном комплексе. Ослепительно белые стерильные стены, режущий глаза холодный свет, резкий запах дезинфектанта и чего-то еще, химического, сладковатого. Повсюду — блестящее оборудование, мониторы, мерцающие графиками. Но больше всего меня поражают не они.

Клетки.

Вдоль дальней стены стоят массивные конструкции из толстого прозрачного металла. Обычно в таких перевозят диких, опасных животных.

Эмбрасон останавливается у одной из камер. На металлической табличке в стене рядом красуется цифра: 11. Выше уровня глаз в дверь вмонтировано небольшое смотровое окошко из толстого стекла.

— Можете взглянуть, — его голос звучит почти небрежно.

Сглатываю комок в горле. Сердце бешено колотится, предупреждая об опасности.

Медленно, как в замедленной съемке, подхожу к двери. Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь.

Комната оказывается пустой. Абсолютно. Гладкие белые стены, мягкие, как в психбольнице. Ни мебели, ни ничего. Пустота.

И уже собираюсь выдохнуть с облегчением, как вдруг — БА-БАХ!

Что-то огромное и стремительное с грохотом ударяет в дверь изнутри. В окошке на долю секунды мелькает искаженное яростью мужское лицо. И пара глаз. Черные, как смоль, а радужка пылает жидким, яростным золотом. Звериный, полный ненависти рык оглушает меня, пройдя сквозь толщу стали и стекла.

Отшатываюсь так резко, что ноги путаются друг за друга. Земля уходит из-под ног, и я с глухим стуком приземляюсь на холодный кафельный пол, больно ударившись копчиком.

Не дышу. Не шевелюсь.

От увиденного ужас сковал все тело.

Иной.

Он там. Прямо за этой дверью. Всего в паре сантиметров от меня, отделенный лишь толщиной стали. Не человек. И не зверь в привычном смысле. Нечто иное. Живое, дышащее. Последствие вируса, перевернувшего мир много лет назад.

Неотрывно смотрю в стеклянное окошко, где на мгновение мелькнуло его лицо. Сейчас там пусто, и я могла бы списать все на больное воображение, на галлюцинации, вызванные болезнью и стрессом. Но оглушительные удары, сотрясающие массивную дверь, и дикие, хриплые рыки, доносящиеся изнутри, не оставляют места для сомнений.

Это реально. Он реальный. Слишком реальный.

Замираю на полу, боясь пошевелиться, словно любое мое движение, любой шорох может усилить его бешенство. Кажется, он чувствует меня. Чувствует мой страх, как акула чувствует каплю крови в воде.

— Реакция лучше, чем я ожидал, — раздается спокойный, почти довольный голос Эмбрасона. Он подходит и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. — Пройдемте в мой кабинет. Поговорим.

Смотрю на его раскрытую ладонь, а затем на его невозмутимое лицо, и понимаю, что не хочу идти. Не хочу иметь с этим ничего общего. Желание развернуться и бежать прочь, куда глаза глядят, сжигает меня изнутри.

Но какой у меня выбор?

Я видела слишком много. После этого меня отсюда просто так не выпустят.

Новый оглушительный удар в дверь заставляет меня вздрогнуть всем телом. Я резко вскакиваю на ватные ноги и почти бегу за доктором, не оборачиваясь. Спиной чувствую ту дверь, ощущаю исходящую от нее вибрацию и ту животную силу, что продолжает исходить из-за нее.

Кабинет Эмбасона оказывается такой же стерильной, безликой комнатой, как и все здесь: белые стены, металлический стол, пара стульев, выключенный монитор компьютера. Ничего лишнего.

Останавливаюсь у входа, все еще пытаясь перевести дыхание. Сердце до боли колотится о грудную клетку, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

Эмбрасон тем временем невозмутимо занимает свое место за столом, принимая вид профессора, готового прочесть лекцию.

— Так это правда… — вырывается у меня тихий, прерывистый шепот. Поднимаю на него глаза, впиваюсь в него взглядом. — Вы и правда похищаете их? Держите в клетках, как животных?

Мужчина лишь слегка приподнимает одну бровь, словно удивленный моей наивностью.

— Вам их жаль? — его голос холоден, как скальпель.

Вопрос повергает меня в ступор.

— Конечно! — восклицаю, и голос дрожит от возмущения. — Это же живые, разумные существа!

— Вот именно, — перебивает он меня, и в его тоне звучит легкое раздражение. — Существа. Мутанты. Обладающие очень, очень полезными для нас способностями. — Он делает многозначительную паузу и жестом указывает на стул напротив. — Присаживайтесь.

Словно загипнотизированная, делаю несколько неуверенных шагов вперед и опускаюсь на жесткое сиденье.

— Вы — неплохой врач-генетик, — начинает он, разглядывая меня.

— Благодарю за высокую оценку, — срывается с моих губ язвительный ответ.

Ужас потихоньку начинает сменяться гневом.

Уголки его губ ползут вверх в короткой, сухой ухмылке.

— Меня поразило ваше научное исследование. «Человеческий ген как механизм старения». Смелые гипотезы.

— Сплошные догадки. Бездоказательные теории, — отрезаю, пожимая плечами.

— А что, если я дам вам возможность доказать их? — он наклоняется вперед, и его глаза загораются странным, фанатичным блеском. — Да, человеческий организм изучен вдоль и поперек. Мы стареем. Болеем. Исход всегда один. Смерть. Но так уж вышло, что на нашей земле появились... образцы с иной генетикой. Совершенно иной.

— Но они же не бессмертны, — возражаю, с тихим ужасом слушая все, о чем говорит Эмбрасон.

— Конечно, нет. Но живут несравнимо дольше. Практически не болеют. Кстати, среди них нет ни одного зафиксированного случая онкологического заболевания, — он бросает на меня многозначительный взгляд, который заставляет мое сердце замереть. — И их регенерация... она не просто быстрая. Она феноменальна.

— И что вы от меня хотите? — спрашиваю, уже догадываясь об ответе и чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Найти этот ген. Или комплекс генов. Тот самый механизм, что позволяет их клеткам исцелять самих себя с невероятной скоростью. Выделить его, очистить и... адаптировать.

Я мотаю головой, ощущая легкое головокружение.

— Это безумие!

— Это возможно, — его голос снова становится твердым и не допускающим возражений. — Раскрою вам небольшой секрет. Мы уже проводили предварительные... тесты. Человеку в терминальной стадии рака переливали компоненты крови Иного. Опухоль буквально рассасывалась на глазах. Но затем... — Адам разводит руками, — наступала фаза обращения. И организм пациента не выдерживал трансформации.

От его слов становится физически плохо. Они убивают людей и не только… в своих экспериментах.

В наше время даже ребенку известно, что много лет назад, такие тесты уже проводились. Здоровому человеку – вызвавшемся добровольцам переливали кровь Иного в надежде на положительный результат обращения. Но они все умирали. Все до единого. После эпидемии не было ни одного случая обращения человека в Иного, только летальный исход.

— И вы так просто мне это рассказываете?

— Наука и жертвы — вещи неразделимые, — парирует он с леденящим душу спокойствием. — Мы хотим, чтобы вы выделили целебный агент, минуя фазу мутации. Очистили его. Сделали безопасным для человека.

Он рисует картину, от которой захватывает дух. Спасение миллионов. Конец болезням. То, о чем я мечтала, над чем билась в своих теоретических изысканиях.

Но не таким способом…

— Звучит заманчиво, — медленно говорю, пытаясь совладать с бурлящей внутри смесью ужаса и жгучего, неподдельного научного интереса. Но есть одно «но». В этом участвуют живые, разумные существа. Против их воли.

— Я думал, это в ваших интересах, — голос Адама звучит вкрадчиво, и его взгляд становится тяжелым, давящим.

— Вы знаете о моем диагнозе, — констатирую факт.

— Разумеется, — он усмехается. — Мы знали, кого приглашать. Ну так что?

Я словно стою на распутье. С одной стороны — незаконность, опасность, моральное падение, сотрудничество с похитителями и мучителями. С другой — единственный шанс на жизнь. Не только для меня. Для тысяч, миллионов таких же, как я.

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как с каждым миллиметром воздуха в легкие в меня затекает тяжелое, неизгладимое чувство вины. И все же...

— Я согласна.