Феникс. Возвращение домой

Феникс. Возвращение домойЭлеонора Савари

Селена помнила.

Помнила матушку — Алию, светловолосую, с кожей, будто сотканной из утреннего тумана. Ее голос был мягким, как шелест шелка, и когда она рассказывала сказки, в нем звенели капельки смеха. Перед сном она садилась на край кровати, закутывая Селену в теплое одеяло, и начинала: «Давным-давно, в краю, где солнце спит в лепестках роз…»

Девочка жадно ловила каждое слово, каждую улыбку. Матушка была ее защитой, ее тихой гаванью в этом холодном доме.

Потому что дом был холодным.

Граф Марио Эрони — высокий, с жесткими чертами лица и глазами, как лезвия, — никогда не скрывал разочарования. «Очередная дочь», — бросал он, глядя на Селену с брезгливой гримасой. «Ты не смогла дать мне наследника», — шипел он Алии, и матушка лишь молча сжимала пальцы, будто пытаясь удержать рассыпающийся песок.

Селена помнила их ссоры. Помнила, как отец хлопал дверью, оставляя матушку бледной, с дрожащими губами. Помнила, как та потом обнимала ее, шепча: «Ты — мое сокровище», — но в голосе ее уже звучала усталость.

А потом матушка заболела.

Кашель разрывал ее грудь, лицо стало прозрачным, будто воск. Граф пригласил лекаря лишь на третий день, когда жар уже пожирал ее изнутри. Селена сидела у кровати, сжимая ее горячие пальцы, и молилась — впервые в жизни. «Не уходи, не уходи, не уходи…»

Но Алия ушла.

Отец не проронил ни слезинки. Он стоял у окна, спиной к постели, где лежало то, что когда-то было его женой, и смотрел на заснеженные поля. «Похоронить до заката», — бросил он слугам и вышел.

Не прошло и года, как в доме появилась она.

Константа.

Высокая, с темными волосами, собранными в тугой узел, и губами, изогнутыми в вечной полуулыбке. Она вошла в зал, как королева, и сразу же бросила на Селену оценивающий взгляд. «Какая… незначительная девочка», — прошептала она, и граф даже не возразил.

Через месяц Селену отправили в монастырь.

- Ты будешь молиться за нашу семью, — сказал отец, даже не взглянув на нее. Константа же просто улыбнулась и поправила рукав своего бархатного платья.

Монастырь встретил ее каменным молчанием.

Стены, сложенные из серого, шершавого камня, впитывали все звуки, оставляя лишь эхо шагов. Келья была крошечной — кровать (тонкий тюфяк, набитый соломой), деревянная табуретка и узкое окошко, через которое зимой задувал ледяной ветер.

Первая ночь. Селена лежала, сжавшись в комок, и смотрела, как ее дыхание превращается в пар. «Матушка…»

Но матушки больше не было.

Распорядок дня был жестоким в своей монотонности: подъем до рассвета, молитвы, работа. Она стирала окровавленные бинты больных монахинь в ледяной воде, пока пальцы не теряли чувствительность. Голод стал постоянным спутником — постная похлебка, черствый хлеб, иногда чашка кислого молока.

Зима была хуже всего.

Дрова выдавали скупо — четыре тонких полена на келью, и монахини жгли их по очереди, растягивая тепло на несколько часов. Селена научилась спать, свернувшись калачиком, засунув руки под мышки, чтобы сохранить хоть каплю тепла. Иногда она просыпалась от собственного кашля — сухого, лающего, — и тогда думала: «Умру».

Но не умерла.

Человек ко всему привыкает.

Она привыкла к голоду. Привыкла к боли в спине от бесконечных поклонов. Привыкла к тому, что никто не назовет ее по имени — лишь «дитя» или «сестра».

А еще она научилась не плакать.

Слезы замерзали на щеках.

Восемь лет.

Восемь лет холода, голода и молчания. Восемь лет, за которые из хрупкой девочки Селена превратилась в тень — исхудавшую, закаленную монастырской жизнью, но так и не сломленную.

Ее руки, некогда мягкие и белые, как лепестки лилий, теперь были покрыты грубыми мозолями. Длинные волосы, когда-то светлые, как у матери, потемнели от пыли и тяжелого труда, потеряв блеск. Лицо стало резче, скулы проступили резче, а в глазах — тех самых, унаследованных от Алии, — поселилась вечная скорбь.

«Какая я теперь графиня?» — иногда думала она, глядя на свое отражение в замерзшем ведре с водой.

Аристократическая утонченность стерлась, как позолота с брошенной иконы.

Но хуже всего было другое — осознание, что ее забыли.

Никто не приезжал. Никто не спрашивал. Лишь раз в месяц в монастырь приходили жалкие гроши — ровно столько, чтобы она не умерла с голоду. Селена представляла, как Константа, положив на колени долгожданного сына, с холодной улыбкой приказывает слуге: «Отправьте этой девчонке немного денег. Чтобы не позорила род».

Отец…

Она больше не называла его так даже в мыслях. Для нее он был графом — чужим, жестоким человеком, который стер ее из своей жизни, как ошибку.

«Я умру здесь», — смирилась она однажды, стоя на утренней молитве.

И в тот самый миг, когда ее губы шептали последние слова молитвы, в дверь монастыря постучали.

Глухой стук эхом разнесся по каменным стенам.

Мать-настоятельница нахмурилась — никто не нарушал их уединения годами. Она медленно поднялась, крестясь, и направилась к тяжелой дубовой двери.

Селена не обернулась. Она знала: это не для нее.

Но потом раздался голос — молодой, звонкий, прорезавший монастырскую тишину, как меч:

— Мне нужна графиня Селена Эрони.

Тишина.

Сердце Селены бешено заколотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Графиня? Это слово звучало так странно, будто из другой жизни.

Она медленно повернулась.

В дверях, засыпанный снегом, стоял гонец — молодой, в дорожном плаще с королевским гербом. За его спиной топтался усталый конь, из ноздрей которого валил пар.

— Это я, — прошептала Селена, не узнавая собственного голоса.

Гонец шагнул вперед и протянул ей сверток с королевской печатью — темно-красный сургуч, будто капля крови.

Развернув дрожащими пальцами письмо, Селена прочитала.

Потом прочитала еще раз.

Потом уронила пергамент на пол.

Они все мертвы.

Граф Марио Эрони. Константа. Два брата, о которых она даже не знала. Сестра…

Сестра?

У нее была сестра.

И теперь ее не было.

Кто-то убил их всех — хладнокровно, без жалости.

И последняя строчка, написанная твердой рукой королевского писаря:

«По приказу Его Величества, графиня Селена Эрони обязана немедленно вернуться в родовое поместье и вступить в брак с избранным королем мужем, дабы графство не осталось без законного правителя».

Селена подняла глаза.

— Когда? — спросила она, и голос ее был тихим, но в нем уже не было прежней покорности.

— Сейчас, миледи, — ответил гонец. — Ваш карета ждет.

Мать-настоятельница перекрестилась.

Селена посмотрела на монастырь — на стены, которые восемь лет были ее тюрьмой. На иконы, которые не ответили ни на одну ее молитву.

А потом шагнула вперед — к двери, к снегу, к тому, что когда-то называлось домом.

Солнце.

Оно слепило глаза, непривычно яркое после долгих лет полумрака монастырских келий. Селена прикрыла веки, чувствуя, как теплые лучи касаются ее лица — живые, ласковые, словно прощение.

Я свободна.

Эту мысль она не решалась произнести даже про себя, но она пульсировала в висках, заставляя сердце биться чаще. Губы сами собой потянулись в улыбке, и Селена едва успела прикусить нижнюю, чтобы не выдать радости.

Грех радоваться смерти семьи, — шептал в голове заученный за годы голос.

Но она не радовалась их гибели.

Она радовалась жизни.

Той, что ждала за этими стенами — без вечного холода, без пустого желудка, без молитв, от которых немели колени.

— Вам холодно, миледи?

Гонец поправил на ее плечах теплый плащ — мягкий, подбитый мехом, от которого тут же повеяло ароматом кожи и чего-то древесного. Селена судорожно втянула запах, вспоминая, как пахли матушкины шкатулки.

— Нет, — ответила она, и голос звучал хрипло от непривычки говорить громко.

Мать-настоятельница протянула небольшой сверток — потрепанные книги в кожаном переплете.

— Возьми, дитя. Пусть праведные слова хранят тебя в миру.

Селена автоматически поцеловала морщинистую руку, чувствуя под губами шершавые четки.

Прощай.

Она не оглянулась.

Серые стены, тонкий матрас, вечно замерзшие пальцы — все это осталось позади. Даже ряса, грубая и потертая, теперь была лишь воспоминанием.

Карета ждала у ворот, запряженная парой гнедых лошадей. Кучер в ливрее графства Эрони почтительно склонил голову.

— Ваше сиятельство…

Эти слова звучали как музыка.

Селена сделала шаг вперед — первый шаг в новую жизнь.

За окном кареты проплывали бескрайние заснеженные поля, сверкающие под зимним солнцем, словно усыпанные алмазной крошкой. Селена прижала ладонь к холодному стеклу, наблюдая, как узоры мороза тают под ее пальцами.

Мысли кружились, как снежинки за окном.

Муж.

Когда-то, в далеком детстве, она знала — отец выберет ей супруга. Тогда это казалось таким же естественным, как смена времен года. Ни страха, ни радости — просто факт, один из многих в жизни знатной девушки.

А потом была обитель.

Годы, когда само слово «муж» казалось чужим, не имеющим к ней никакого отношения. Где единственными мужскими лицами были суровый священник да старый монах-садовник.

И теперь...

Кто он?

Разум услужливо нарисовал образ: высокий, статный, с теплыми глазами и мягкой улыбкой. Юноша, который будет говорить ей нежные слова, чьи прикосновения пробудят в ней что-то новое, странное и манящее...

Густы Селены сами собой растянулись в улыбке.

Всего пару минут, — разрешила она себе. Совсем чуть-чуть помечтать...

Но затем резко сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Глупости.

Она не наивная девочка, чтобы верить в сказки. Король выбрал ей мужа не для счастья, а для политики. Скорее всего, это будет немолодой вдовец или честолюбивый дворянин, жаждущий заполучить ее земли.

А может, и хуже...

Вспомнился графский знакомый отца — толстый, с жирными пальцами и тяжелым взглядом, который как-то раз ущипнул ее за щеку, когда ей было семь.

Нет, только не это...

Селена глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться.

Неважно, кто он. Это мой путь.

Она пережила монастырь. Переживет и это.

А пока...

Карета въезжала в лес, где ветви, покрытые инеем, образовывали сверкающий свод. Красота, которой она была лишена столько лет.

Селена закрыла глаза, впитывая тишину.

Что бы ни ждало впереди — я уже свободна.

Дорога растянулась на несколько дней, и каждый из них приносил Селене новые ощущения, словно она заново училась жить.

Первая остановка у придорожного трактира заставила её сердце бешено колотиться — у неё не было ни гроша за душой. Она замерла на пороге, сжимая в руках грубый подол своей новой дорожной юбки (подаренной женихом вместе с остальными вещами), чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы.

— Ваше сиятельство, не тревожьтесь, — поспешил успокоить её сопровождающий, низко склонив голову. — Его светлость предусмотрел всё.

Он протянул тяжёлый кошель, туго набитый монетами. Селена осторожно взяла его, ощущая непривычную тяжесть в ладони.

— Этого хватит не только на еду и ночлег, но и на новые наряды, когда мы доберёмся до города, — добавил слуга с почтительной улыбкой.

Селена выдохнула.

Он заботится.

Эта мысль согревала сильнее, чем горячий суп, который подали ей в трактире.

Мир за окном казался одновременно знакомым и чужим.

За восемь лет мало что изменилось — те же поля, те же дороги, те же крестьянские домики с дымком из труб. Но люди... Люди теперь смотрели на неё иначе.

Никто не косился. Никто не шептался за её спиной. Никто не тыкал пальцем.

Селена ловила каждую деталь, каждую мелочь, словно собирала разрозненные кусочки мозаики.

— Вам ещё вина, миледи? — спрашивал трактирщик, почтительно склонившись над её столом.

— Нет, благодарю, — отвечала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Она наблюдала.

За манерами других дворян, за тем, как они держат вилки, как отдают приказы слугам. За тем, как смеются дамы, прикрывая рот веером, и как кавалеры целуют им руки.

Мне нужно научиться.

Быстро.

Каждый вечер, уединившись в своей комнате, она повторяла движения, которые видела за день — изящный наклон головы, плавный жест руки, лёгкая улыбка. Она не просто возвращалась домой. Она заново рождалась.

Холодный ветер рвал плащ Селены, когда она стояла перед чугунными воротами родового замка. Черные кованые решетки, украшенные фамильным гербом с фениксом, скрипели на ветру, будто нехотя пропуская ее внутрь.

"Я вернулась..."

Но это был уже не тот замок, который она помнила.

Двор, когда-то утопавший в розах, которые так любила матушка, теперь зарос колючим репейником и бурьяном. Каменные плиты мостовой потрескались, а между ними пробивалась жухлая трава. В воздухе витал запах сырости и чего-то прогорклого — словно давно не чистили конюшни.

Слуги выстроились у парадного входа, но их ряды были жидкими, а лица — незнакомыми.

Селена медленно шла по аллее, чувствуя, как подошвы ее новых башмаков вязнут в грязи.

"Где старый садовник Губерт с его вечной трубкой? Где повариха Агата, пахнущая корицей и всегда подсовывавшая мне горячие пирожки?"

Их не было.

Вместо них — чужие глаза, чужие лица. Молодые служанки, прятавшие улыбки за фартуками. Лакеи с пустыми взглядами, кланявшиеся слишком низко, но не встречавшие ее глаз.

Одна лишь пожилая горничная в дальнем углу смотрела на нее странно — в ее глазах стояли слезы.

"Кто-то все же помнит..."

Селена хотела подойти, но в этот момент тяжелые дубовые двери распахнулись, и холодный сквозняк заставил ее вздрогнуть.

Внутри было еще хуже.

Роскошные гобелены, которые матушка привезла из южных стран, исчезли. Стены, когда-то украшенные фамильными портретами, теперь были голыми, если не считать огромного изображения Константы в парадной зале.

Новая графиня смотрела со стены надменно, ее тонкие губы были изогнуты в презрительной полуулыбке. На шее красовалось то самое жемчужное ожерелье, которое когда-то принадлежало Алии.

Селена остановилась как вкопанная.

— Ваше сиятельство... — за спиной зашуршал голос управляющего. — Ваши покои готовы...

— Снимите это, — ее голос прозвучал тише шелеста листьев, но так четко, что слуга вздрогнул.

— Простите?

— Этот портрет. Сейчас же.

В зале повисла гробовая тишина. Где-то упала брошка, звякнув о каменный пол.

Управляющий побледнел:

— Но... это приказала сама графиня Константа...

— Я — графиня теперь, — Селена повернулась к нему, и в этот момент луч зимнего солнца упал на ее лицо, высветив в глазах тот самый стальной блеск, что был когда-то у ее отца. — И я приказываю убрать это.

Слуги засуетились. Кто-то побежал за лестницей, кто-то шептался в углу. Пожилая горничная вдруг громко всхлипнула — и тут же прикрыла рот фартуком.

Когда полотно наконец сняли, под ним обнаружился бледный прямоугольник — след от портрета матушки.

Селена подошла и прикоснулась к стене.

"Я вернулась, мама..."

Покои встретили Селену теплым потрескиванием камина. Огонь плясал за чугунной решеткой, отбрасывая дрожащие тени на стены, обтянутые некогда роскошным, а теперь потускневшим шелком. Воздух пахнет сосновыми дровами и едва уловимым ароматом лаванды — кто-то из слуг позаботился и положил в бельевой шкаф мешочки с сушеными цветами.

Селена медленно прошлась по комнате, касаясь кончиками пальцев знакомых предметов: Резного деревянного комода с потертыми уголками — она помнила, как в детстве прятала в нем конфеты. Массивного трюмо с трещиной в правом углу зеркала — от того дня, когда она в ярости швырнула в него серебряную щетку. Кованой подставки для свечей в форме феникса — единственной вещи, оставшейся от матушки. Шкаф с одеждой скрипнул, когда она открыла створки. Внутри аккуратно висели платья — яркие, как вспышки памяти: Бардовое с золотой вышивкой — возможно, парадное, но чересчур вычурное для ее вкуса. Голубое, почти такого же оттенка, как глаза матушки на портрете.Тёмно-зелёное, расшитое серебряными нитями — оно пахло камфорой и давно забытыми балами. Селена взяла край шелкового рукава и прижала к щеке. Ткань была прохладной и скользкой, совсем не похожей на грубую шерсть монашеской рясы.

"Мое..."

Она не сдержала улыбки.

Подошла к окну. За свинцовыми стеклами раскинулись родные земли — заснеженные поля, темный лес на горизонте, дорога, убегающая вдаль. Где-то там был ее жених, документы, обязанности, тайны...

Но сейчас, всего на минуту, она позволила себе просто быть.

Без мыслей. Без страха. Без прошлого.

Камин потрескивал. Тени танцевали. Где-то в коридоре тихо звякнул поднос — служанка несла ужин.

Селена закрыла глаза и вдохнула запах дома.

Когда в дверь постучали, Селена вздрогнула — за восемь лет она отвыкла от того, что кто-то может войти без разрешения.

— Войдите, — сказала она, слишком тихо, и повторила громче, выпрямляя спину.

Дверь открылась, и в комнату вошла пожилая служанка с подносом. Селена узнала ее сразу — та самая горничная, что плакала в зале.

— Простите, ваше сиятельство, — женщина низко поклонилась, и Селена заметила, как дрожат ее руки. — Принесла вам ужин.

Запах ударил в ноздри — горячий, насыщенный, вызывающий мгновенное слюноотделение.

Мясной пирог.

Тот самый, с золотистой корочкой и ароматом тимьяна, который пекла старая кухарка Агата.

— Это... — Селена встала, не в силах оторвать глаз от подноса.

— По старому рецепту, миледи, — служанка поставила поднос на стол, и Селена увидела знакомый фамильный фарфор с изображением фениксов. — Я... мы помнили.

В углу рта у женщины дрогнула какая-то тень — то ли улыбка, то ли гримаса боли.

На подносе стояли: Кусок пирога, с которого стекал прозрачный сок. Маленькая фаянсовая мисочка с клюквенным соусом — именно так любила подавать его матушка. Тонкий ломтик темного хлеба. Крошечный кувшинчик меда — роскошь в монастыре

— Спасибо, — прошептала Селена.

Служанка замерла, словно ожидая чего-то.

— Вы... — Селена пригляделась. — Вы же Марта? Из прачечной?

Женщина вдруг всплеснула руками:

— Вы помните!

Глаза ее наполнились слезами.

— Конечно помню, — Селена улыбнулась. — Вы всегда давали мне пряники, когда матушка не видела.

— Ох, деточка... то есть, ваше сиятельство... — Марта смахнула слезу грязным фартуком. — Мы так ждали... так надеялись...

Она вдруг осеклась и поклонилась:

— Простите, мне надо...

— Подождите, — Селена протянула руку, но не успела дотронуться — дверь уже закрывалась.

Осталась только она и пирог.

Первый кусок она взяла пальцами — забыв про вилку, забыв про манеры. Теплое тесто таяло во рту, а вкус...

Точно как тогда.

Селена закрыла глаза, и перед ней встал образ кухни — жар от печи, смех Агаты, матушка, пробующая соус с деревянной ложки...

Когда она открыла глаза, на тарелке оставались только крошки.

Постель оказалась слишком мягкой.

Селена ворочалась, утопая в пуховых перинах, которые казались ей теперь неестественными, почти душными после жесткого монастырского тюфяка. Лунный свет струился через щели в тяжелых портьерах, рисуя на стене причудливые узоры.

Она протянула руку, ловя холодное сияние на ладони.

Как странно, — подумала она. В келье луна освещала весь пол, здесь же — лишь тонкую полоску у изголовья.

Тишина замка была иной, нежели в обители. Там ночь наполняли шепоты молитв, скрип половиц под босыми ногами монахинь, далекий звон колокола к заутрене. Здесь же...

Здесь тишина была живой.

Где-то скрипели половицы — может, служанка еще не спит. В камине оседали угли, иногда с тихим тс-с-с. А за окном, в ветвях старого вяза, кто-то шуршал — наверное, сова.

Селена перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и вдруг почувствовала едва уловимый аромат.

Лаванда.

Так пахло белье матушки.

Она резко села, сжимая ткань в кулаках. Вдруг представила, как Константа лежала на этих же простынях, пользовалась этим же зеркалом, может быть, даже...

Нет.

Селена встала, босые ноги утонули в густом ковре. Она подошла к окну, распахнула занавеси.

Ночь встретила ее серебристым светом. Внизу, в замковом рву, чернела вода, кое-где подернутая тонким льдом. Где-то вдали мерцали огоньки деревни — их раньше не было.

Сколько всего изменилось.

Она положила ладонь на холодное стекло.

А что, если жених окажется таким же, как отец?

В монастыре она научилась терпеть. Но теперь... теперь у нее снова было что терять.

Где-то в коридоре скрипнула дверь. Селена замерла, прислушиваясь. Шаги? Или просто старый дом вздыхает?

Она медленно вернулась в постель, но сон не шел.

Вместо этого перед глазами вставали образы:

Лицо Марты, освещенное дрожащим светом свечи. "Мы так ждали..."

Пустой прямоугольник на стене, где когда-то висел портрет матушки.

Теплый вкус пирога во рту — вкус детства.

Селена сжала кулаки.

Я не позволю снова все потерять.

Где-то за стеной пробили часы — глухой, протяжный звук. Полночь.

Новый день начинался.

Петухи еще не пропели, когда Селена открыла глаза.

Привычка — сильнее желания. Тело само разбудило ее в час утренней молитвы, хотя колокола больше не звонили. Она села на кровати, сбитая с толку непривычной мягкостью под собой, и на мгновение растерялась.

Что теперь?

В монастыре все было просто: подъем, омовение, молитва, работа. Здесь же... Здесь не было правил.

Она подошла к окну, раздвинула занавеси. Восток только начал розоветь, окрашивая снежные поля в нежные персиковые тона. Где-то внизу, во дворе, скрипели колеса — вероятно, возчики привезли дрова для кухни.

Селена машинально сложила руки для молитвы, но остановилась на полуслове.

Кому я молюсь?

После всего, что случилось... После того, как столько лет ее мольбы оставались без ответа...

Тихий стук в дверь вывел ее из раздумий.

— Войдите.

Дверь открылась беззвучно — явно смазанные петли, забота хорошего дворецкого. На пороге стояла молодая служанка, не старше шестнадцати, с круглым, как месяц, лицом и пугливыми глазами.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — прошептала девушка, делая неловкий реверанс.

Она несла на подносе чашку дымящегося травяного чая — запах мяты и чего-то цветочного наполнил комнату.

Селена кивнула:

— Спасибо.

Служанка поставила поднос на туалетный столик и, не поднимая глаз, принялась готовить утренний туалет. Из большого дубового шкафа она извлекла платье — то самое голубое, что Селена заметила вчера.

Шелк шуршал, как осенние листья, когда девушка помогала ей одеваться. Платье оказалось чуть великовато — ткань свободно обвисала на талии, а рукава скрывали кончики пальцев.

— Простите, ваше сиятельство, — зашептала служанка, — мы... мы не знали вашего размера. Портниха будет сегодня после полудня.

Селена посмотрела в зеркало.

Отражение смотрело на нее бледным лицом с слишком большими глазами. Голубое платье делало ее кожу почти прозрачной, а свободный крой лишь подчеркивал худобу.

Я похожа на призрак.

— Как тебя зовут? — спросила она, ловя взгляд служанки в зеркале.

Девушка вздрогнула:

— Лора, миледи.

— Ты давно в замке, Лора?

— Три года, ваше сиятельство.

Три года. Значит, при Константе.

Селена повернулась к ней:

— А старая кухарка Агата...

Глаза Лоры расширились. Она быстро оглянулась на дверь, затем наклонилась ближе:

— Она в деревне, миледи. У дочери. Графиня... то есть, покойная графиня Константа...

Она замолчала, услышав шаги в коридоре.

Селена кивнула — понимающе.

— Принеси мне завтрак, — сказала она громко, когда шаги приблизились. — И попросите управляющего прийти после.

Лора быстро реверанснула и выскользнула за дверь, оставив Селену наедине с ее отражением.

Внизу, во дворе, запели петухи.

Рассвет наступил.