Филфак

Остров на Волге. Сумерки. Теплая вода реки. С оконечности песчаной косы — голоса. Небо еще не угасло после заката, бирюзовое, прозрачное, как цветное стекло, с полосами розовых облаков.

Всплеск.

Окрик.

— Никита!

— Велеслав, — поправляет юноша. — Женя, давай руку!

Узкая маленькая ладонь в его ладони.

Они выходят на пляж, мокрые, обнаженные, смеющиеся. Девушка с длинными волнистыми волосами в венке из полыни, зверобоя и иван-да-марьи и высокий молодой человек. Песок приятно холодит ступни и податливо прогибается под ногами.

— Ты так хорошо смотришь мне в глаза, — говорит юноша.

— Как в зеркало — поправляю прическу.

Он усмехается.

— Ты похожа на русалку. Ну, пошли.

На косе сложены костры: один высокий, в два человеческих роста, второй — гораздо ниже. И стоит деревце, срубленное и врытое в песок. Под деревцем — соломенная кукла в русской одежде, в венке, цветах и лентах. С нижней части туловища, прямо поверх рубахи свисает толстая деревяшка, почти бревно, тщательно выкрашенная в красный цвет.

— Ник, это что Приап? — спрашивает Женя.

— Ярила, — поясняет юноша.

Компания не очень большая, человек пятнадцать. Одеждой не обременен никто. Неверные дети цивилизации: только у одного на руке поблескивают часы.

— Без часов я чувствую себя неодетым, — объясняет он.

Все хохочут. Часы — его единственная одежда.

В сумерках тела кажутся неестественно белыми. То ли баня, то ли мертвецкая. Необычно, жутковато и пьяно.

Кто-то задевает куклу, и Ярила падает.

— Ярила умер! — кричат собравшиеся.

— Аффтар, жги! — орет Никита, любящий называть себя «Велеславом».

Большой костер загорается. Пламя ползет вверх, к шесту, увенчанному просмоленным тележным колесом, с таким трудом добытым и любовно подготовленным. Колесо вспыхивает, как фейерверк галантного века.

Зажигают малый костер, и в него летит Ярила. Рассыпаются веером искры, пламя охватывает солому, вспыхивают и скручиваются ленты, дым пахнет полынью от сгоревшего венка.

Садятся на бревна вокруг костров, пускают по кругу братину с медовухой. Женя принимает чашу из рук Никиты, любуется отражением: очаровательное и мистическое лицо в красных отсветах костра, завиток светлой пряди из ореола пышных волос, и лукавые, русалочьи глаза.

— Как твоя прическа? — спрашивает Ник.

— Бесподобно!

Напиток напоминает пиво, но сладок и нежен, словно взбитые сливки. И запах меда мешается с запахом костра. А братина идет дальше.

Начинают прыгать через меньший костер. Обнаженные фигуры над огнем напоминают то ли грешников в аду, то ли ведьм на Лысой горе.

— Пойдем, — говорит Никита-Велеслав.

И берет Женю за руку.

Они встают, от костра идет жар, искры летят вверх.

— Может быть, не надо… — говорит девушка.

— Не бойся!

— Говорят, наши предки делали это в одежде…

— Ерунду говорят. Позднейшая апологетика. В одежде гораздо опаснее, загореться может.

Пара перед ними разбегается и прыгает. Ничего: живы, смеются.

Чтобы остаться вместе в эту ночь, нужно постараться не разомкнуть руки.

И вот они мчатся на огонь, пламя шипит внизу и рвется к ним, и ее рука безнадежно ускользает из его руки. Удерживает еле-еле, за мизинец, за самый кончик. Они приземляются в песок.

— Ай!

— Что такое?

— Ты чуть не сломал мне палец!

— Извини.

Ник просто хотел остаться с ней.

— Ради секса ты готов переломать мне пальцы, — ворчит она.

— Ну, извини!

Пары разбредаются «творить любовь».

Ник и Женя на пляже, у воды. Ночь светлая, то ли последние отсветы заката, то ли первые рассвета. Самая короткая ночь в году.

Он лежит на песке, раскинув руки. И тот предмет, который изысканный Набоков именует «жезлом страсти», а романтичные китайцы «нефритовым стеблем» стоит так, что касается кончиком живота, и там, на животе, вызревает большая жемчужная капля. У него всегда так. «Гиперэрекция», — со скромным достоинством объясняет обладатель.

— Иди ко мне! — говорит он.

Она опускается рядом на колени, осторожно приподнимает «стебель».

— Ты похож на Шиву, — говорит она. — Твой лингам можно ставить в храме, украшать цветами и поклоняться ему, как богу.

И она наклоняется и целует горячий столб напрягшейся плоти.

Ник резко садится, резко обнимает ее, целует полузакрытые глаза и полуоткрытые губы.

— Ты гениальная женщина! Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.

— Я с тобой в эту ночь.

Она улыбается, зовуще, сладостно, трясинно. Ее рот похож на надрез на запястье самоубийцы.

— Жена Шивы, богиня Кали, любила плясать на его мертвом теле, — говорит она.

Он снова откидывается на песок.

— Танцуй! Я же чуть не сломал тебе палец.

— Правда?

Она осторожно ступает ему на грудь босой ногой.

— Я не раздавлю тебя?

— Ты легкая.

Она поднимает вторую и делает шаг. Ступням тепло и мягко.

Он тяжело дышит.

— Ты еще жив?

— Я с ума сойду!

— Сходи!

Она раскидывает руки и кружится, мягко ступая босыми ногами.

Резко останавливается и падает на него.

— Жив?

— Ты же русалка, ты невесома.

Она садится на него, пускает его в себя. Откидывает назад русалочьи волосы, и сама откидывается назад и закрывает глаза. Находит пальчиком невидимую бусину клитора. Закрывает кожей и нажимает. Закусывает губу.

Он смотрит на нее — темный силуэт на фоне звезд, пока она не начинает стонать и прыгать, и он тоже достигает мучительного пика, и срывается вниз, наслаждаясь толчками извергающейся плоти.

Они идут вместе, рука в руке, а над рекою встает луна, ярко-оранжевая, огромная, сочная, словно апельсиновая долька. И догорает на косе костер купальской ночи.

Осень. Где-то внизу за высоким окном аудитории — мокрые кроны деревьев с неестественно яркими желтыми листьями. Здесь сумерки. Новый преподаватель входит и включает свет.

— Меня зовут Денис Александрович, и я буду вести у вас курс истории декаданса.

Да, он такой, как и говорила Марина — подруга и одногрупница Жени. Высокий, с правильными чертами лица и светлыми волосами, собранными в хвост. Старый, конечно. Точно за тридцать. Но еще очень ничего. Нос тонок, даже слишком. Жесты отточенные, завершенные и выразительные. Красив, и это не комплимент, а констатация факта.

— Это не лекция — это театр одного актера, — восхищалась Маринка. — Сходи, не пожалеешь.

Курс не обязательный, а аудитория полна. Контингент в основном женский. Впрочем, это же филфак. Из мужиков Никита и еще пара парней, подвинутых на «кельтухе». На соответствующем отделении — будущие кельтологи и знатоки валлийского. Русскую же литературу любят почти исключительно девушки, а средних лет тетеньки ее преподают.

— Слушай, а он женат? — шепотом поинтересовалась Женя.

— История умалчивает, — пожала плечами Маринка. — Ну, ты прямо с места и в карьер!

— Надо же оценить перспективу.

— А как же Никита?

— Никита — это синица в руке. И у него крыша едет.

Крыша у Никиты ехала исключительно влево, причем норовила сползти за красную черту.

В точности первого сентября он торжественно заявил, что разочаровался в неоязычестве.

— От этих людей не дождешься поступков, достойных их великих предков. Перун — не столб, а отвага, борьба и грозовая атака на поработителей родной земли. А эти способны только на уход в сказку и бегство от реальности. Сейчас нужны реальные дела.

Первым реальным делом Никиты было вступление в одну запрещенную политическую организацию крайне левого толка и вывешивание над кроватью полотнища с лозунгом: «Буржуев на нары — народ на Канары!»

— Ты поедешь за мной в Сибирь? — спросил он у Жени.

— Это предложение руки и сердца?

— Конечно.

Ответ Жене понравился, но предложение показалось сомнительным. И дело было не в Сибири.

Она подумала, как представит жениха маме, гордившейся тем, что подбросила двухлетнюю Женю бабушке и пошла защищать Белый Дом. На знамени запрещенной Никитиной партии накладывались и перетекали друг в друга символы двух самых ненавистных маме идеологий.

Оправдание-объяснение для бой-френда Женя придумала сразу: «Для него это просто форма эстетства, у них и лидер — эстет». Но в его эффективность верилось слабо. «Я очень уважаю его как писателя, — скажет мама. — Но в голове у него каша».

Денис Александрович, наверное, ненамного младше мамы…

— Все вы, наверное, знаете, что «декаданс» переводится с французского как «упадок». Но упадок этот вовне. Декаденты противопоставляли уродствам окружающей реальности красоту, творимую искусством. Упадочен не декаданс, а мир, в котором он возникает...

Голос глубокий, спокойный, властный ведет и затягивает. Лицо становится вдохновенным и приковывает взгляды.

— Сегодня мы поговорим о Бодлере…

Женя очнулась от наваждения только, когда прозвенел звонок. Точнее, не очнулась до самого дома.

Она не осталась в общаге у Никиты и не поехала к родителям. У нее был свой угол — однокомнатная квартирка в Мытищах, доставшаяся от двоюродной бабушки.

Задумалась в электричке и чуть не прозевала Тайнинскую, выскочила в последний момент.

Перед нею клонились под ветром деревья на дачных участках, лимонные, золотые, карминные, а за спиной грохотала отползающая электричка. Пахло дождем, опавшими листьями и немного хвоей.

Рядом с компьютером расположилось яблоко и бутылка диетической колы. Хотелось чипсов и шоколадку, но после каждого такого пира стрелка весов норовила поползти вправо, к той черте, за которой кончались женины представления о красоте. Хотя представления были скорее внешние по отношению к Жене и навязанные обществом, она втайне подозревала, что мужчины изобрели их для того, чтобы женщины окончательно не забили их интеллектом. Без шоколада голова решительно отказывалась соображать.

Она дошла до кухни и согрешила с холодильником. То есть открыла и стянула оттуда шоколадный батончик.

Наконец, запустила «Ворд» и уставилась на пустую страницу. Уж конечно, она пошла на филфак не для того, чтобы потом преподавать русский язык и литературу, и даже не для того, чтобы разбирать чужие творения и писать диссертации о сабжах.

На пустой странице начал возникать текст.

Пришла sms-ка от Никиты. «Где ты? Почему не пришла?»

«Не могу, пишу».

«Потом закончишь».

«Не могу, у меня муз».

«Какой-такой муз? Муза?»

«Это у тебя муза, а у меня муз, высокий, красивый в стильном костюме и с крыльями, иначе зовется «крылатый гений»«.

«Изменщица! Выкинь его в окно!»

«Ну, я же тебя к музе не ревную».

«У меня одна муза — ты».

А на экране уже чернело заглавие «Бодлер» и три первых абзаца.

Она решилась подойти к нему на следующей лекции.

Сердце падало куда-то в пятки, и голова почти кружилась, как перед выбором билета.

— Денис Александрович… Я немного пытаюсь писать… Вот, у меня текст… Получилось по мотивам вашей лекции. Вы не посмотрите? Мне бы было очень интересно ваше мнение…

Он внимательно взглянул на нее. Если уж честно — ­нагло окинул взглядом с головы до ног. Результат осмотра его видимо удовлетворил, и он улыбнулся.

— Распечатка есть?

— Да, конечно.

Она неловко достала кипу листов, эстетно переплетенную серебряной тесьмой.

Он улыбнулся еще притягательнее и теплее.

— Хорошо, я посмотрю.

Она с замиранием сердца ждала следующей лекции. Просидела ее всю тихо, как мышка. Прозвенел звонок, а она боялась напомнить о своем тексте. «Наверное, его жена поставила на него кастрюлю с супом, а он забыл и думать о бреднях наглой студентки. Интересно, у него есть жена?»

Спустилась к доске, где в окружении студентов стоял Денис Александрович, и собралась, было, юркнуть к выходу, но он окликнул ее:

— Женя, задержитесь, пожалуйста, я хочу обсудить с вами ваш текст.

Он прочитал!

У нее защемило сердце, и теплая волна опустилась вниз: то ли страх, то ли надежда, то ли просто эротическое возбуждение. От этого взгляда, от этих слов, от голоса, мягкого и властного одновременно.

Покорно ждала, когда толпа студентов рассосется. Наконец, ушел последний.

Она стояла перед ним, как на суде или исповеди и ждала продолжения.

— У меня сейчас еще одна лекция, — сказал Денис Александрович. — Поэтому давайте лучше встретимся и поговорим. Как насчет завтрашнего вечера?

— Да, — кратко сказала она.

— Тогда в шесть у метро «Баррикадная». Устроит?

Она кивнула.

Без пятнадцати шесть она была на месте и долго рассматривала книги в киосках распродажи, пока не заметила его.

Он был одет иначе, чем в Универе. Куда более стильно и богемно. Длинное песочного цвета пальто, шляпа, шейный платок. Актер или художник.

— Пойдем! — улыбнулся он и взял ее за руку, словно маленькую девочку.

— Куда?

— Куда скажу.

За торговыми палатками был припаркован красный автомобиль. Денис открыл дверь.

— Прошу.

Ехали недолго, до Поварской, и остановились возле старинного особняка с квадратными колоннами и чугунной решеткой. У дверей Женя успела заметить название «Ресторан Центрального Дома литераторов». Денис уверенно прошел мимо охраны, едва кивнув, и увлек ее за собой. В раздевалке гардеробщик галантно принял пальто.

Ресторан поражал барской роскошью. Камины, старинные гобелены, резные деревянные панели, колонны и лестницы, вместо обоев на стенах — красный шелк. Стулья с высокими спинками и мягкой темно-кирпичной обивкой с листьями и цветами, шафранные колонны салфеток на тарелках, хрустальные люстры, старинные фонари в бронзовой оправе, тяжелые шторы на окнах и наборный паркет на полу.

— Когда-то здесь собиралась масонская ложа, — сказал Денис Александрович. — Потом советские писатели. Тогда пропускали только по писательским билетам, даже Микояна как-то осмелились не пустить.

Сели за столик.

Денис выложил на стол распечатку рассказа. Женя бросила взгляд на первую страницу и чуть не расплакалась: ее гениальный текст был густо расчерчен и расписан красной ручкой.

— Могу вас обрадовать, — сказал Денис. — Литературный талант у вас есть. Ну, а конкретно, смотрите.

И протянул распечатку.

««Это» — 34 раза, «всё» — 20 раз, «свой» — 9 раз, «моя» — 7 раз, «какой-то» — 8 раз…»

Слёзы навернулись на глаза, она не могла читать.

— Что же вы остановились? — безжалостно поинтересовался он. — Со словесным мусором надо бороться и выпалывать нещадно. Все начинающие авторы так пишут, это нормально.

Женя взяла себя в руки.

«Красивость, неинформативное описание, нет образа. Длинная фраза, бить на две. Три прилагательных подряд…»

— На фоне общего неумения писать ваши стилистические изыски просто смешны, — сказал Денис. — Три прилагательных подряд может позволить себе только гений. Два — очень талантливый автор, начинающему лучше ограничиться одним или обойтись без прилагательных вовсе.

— Но как же классика? Там такие длинные красивые описания.

— Ну, что ж, вспомним классику: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Посчитайте прилагательные.

— По одному, — упавшим голосом сказала Женя. — Кроме «шаркающей кавалерийской».

— Вот именно. А это Булгаков. На его уровне можно было позволить себе и три. Но не нужно. Про девятнадцатый век забудьте. Дилижансную прозу уже не читают, ушел тот дилижанс. Метро куда быстрее. Теперь читают в метро. И еще. Запомните, что писатель не рассказчик, писатель — гипнотизёр. Вы должны не рассказать историю, а погрузить читателя в описываемый вами мир, чтобы он чувствовал то же, что ваш герой. А потому пишите не о том, что случилось: «Они пошли в ресторан и пообедали», а о том, как он пропустил это через себя: «От тарелки поднимался пар и запах пряностей, ложка погрузилась в ярко-сиреневый бульон и звякнула о дно, на поверхности закружились зеленые листочки петрушки и белые частицы сметаны, борщ был острым и слегка обжигал горло». Поняли?

— Думаю, да.

Принесли меню. И Женя занялась изучением замысловатых названий: свежие устрицы «Фин де Клер», медальоны из фуа гра на гриле, коктейль из крабов и креветок «Мари Роуз» с листьями салата и авокадо, этаже из гравелакса и творога с укропом подается с красной икрой… Она перевела взгляд на цены и тут же приняла окончательное решение:

— Чай.

— И все?

— Да, чашечку чая.

— Женя, с вами выгодно ходить в ресторан, как с Дюймовочкой, которая ела по половинке зернышка. Я плачу. И это абсолютно ни к чему вас не обязывает.

— Вы очень старомодны.

— И не говорите! Родился в другой стране.

— Вы ее идеализируете?

— Нисколько. Но романтизма не растерял. Сам себе удивляюсь.

— Ну, ладно, — угрожающе сказала Женя, словно хотела наесться на всю оставшуюся жизнь.

И безжалостно заказала оленину на кости.

Денис заказал загадочный гравелакс, оказавшийся маринованным лососем.

Женя окинула взглядом зал. Кто же здесь ест по таким ценам? Писатели?

Публики было мало. Дорогие костюмы, сидящие ладно даже на далеко не стройных посетителях, и сияющие наручные часы говорили скорее о принадлежности к миру бизнеса или, не дай Бог, политики, а не искусства.

Один из «бизнесменов», не скрываясь, смотрел на Женю. Она отвернулась.

 — Классно живут писатели, — заметила она.

— Где вы видите писателей? — спросил Денис, отрезая кусочек лосося, уже привезенного на серебристом сервировочном столике и перекочевавшего на стол.

— Разве мы не в Центральном Доме Литераторов?

— Нет, мы в ресторане Центрального Дома Литераторов. Сюда даже вход с другой стороны: с Поварской, а не с Никитской. Лет пять назад еще был с Никитской, из ЦДЛ. Теперь перестроили. Из всех русских писателей местные цены могут позволить себе человек десять-пятнадцать. И они коммерческие писатели, то есть вкалывают, как таджики, — некогда им по ресторанам ходить. А писатели кутят в «Апшу».

— «Апшу»?

— Это маленький ресторанчик на «Третьяковской». Но там настолько демократичные цены, что я постеснялся вас туда вести.

— Поведете как-нибудь потом? Ладно?

— Конечно, Дюймовочка.

Женя улыбнулась.

— А здесь кто чревоугодничает, Денис Александрович?

— В лучшем случае актеры, они побогаче. В худшем — топ-менеджеры и романтично настроенные бизнесмены, в совсем плохом — политики. Явлинский захаживал, Джордж Буш бывал, Рональд Рейган, Индира Ганди. В советское время дипломатические приемы проводили. А когда писатели выпивали лишнего, говорят, появлялся призрак императора Александра Третьего. Не знаю, может, и сейчас захаживает.

Привезли шампанское в ведерке со льдом. Сомелье вынул бутылку и жестом фокусника показал этикетку: «Moёt & Chandon».

Денис кивнул.

Ловкие пальцы виночерпия сняли фольгу и открутили уздечку. Едва слышный хлопок, и над горлышком поплыл завиток тумана.

Шампанское зашипело в бокалах.

Денис улыбнулся.

— Давайте выпьем с вами на брудершафт, и вы навсегда перестанете назвать меня «Денисом Александровичем», а будете называть просто «Денисом» и говорить «ты», а то чувствую себя старым генералом из «Евгения Онегина».

— Ему было тридцать шесть, — заметила Женя.

— Угу. Именно столько. Я же не дама, чтобы скрывать свой возраст.

Они встали, чуть наклонились над столом и неловко сплели руки. Губ коснулась леденая влага.

— Хорошая шампанское, Денис, — сказала Женя. — Тебе понравилось?

— А тебе?

— Выше всяких похвал!

— Ну, что, продолжим о литературе?

Она кивнула.

— Я говорил о том, как написано, и как писать, — начал он. — Теперь что написано. Тебе не хватает опыта. Надо набираться.

— Какого опыта?

— Любого. Любовь, ненависть, секс, наркотики, тюрьма, армия, война, нищета, роскошь.

Она с удивлением уставилась на него.

— Писатель питается впечатлениями, это хлеб насущный, — пояснил Денис. — И чем острее эти впечатления — тем лучше. В психологии есть термин «пиковые переживания». Именно их и надо коллекционировать. Не заходила на порносайты?

Его лекции были достаточно откровенными, чтобы быть прочитанными в программе «Сексуальная революция», но на порнографию не тянули.

Она покраснела.

— Нет.

— Сходи, с тремя иксами, а лучше с четырьмя. То, что захочется описать, желательно попробовать.

Женя подумала, что мама обязательно скажет, что он ее развращает.

— Мораль — не категория творчества. Пока ты не забыл о ней — ты не писатель. Плюнь на всех обывателей мира и ищи информацию и впечатления там, где они есть. Потом ты рано или поздно задумаешься о том, что сделала или сделаешь своей книгой. И это не всегда добро. Может быть радость, счастье, всплеск энтузиазма, очищение и улучшение человечества, а может быть, например, эпидемия самоубийств. Ставки высоки. Ты задумаешься о цели, и, если выберешь благо, возможно, тебя временно перестанут печатать, и придется карабкаться вновь, на новый уровень. Но это будет потом, когда научишься писать так, чтоб хотя бы публиковали.

— А наркотики? — робко спросила Женя.

— Тоже опыт. Главное не увлекаться. Помни, для тебя все — экскурсия. Все, кроме творчества, оно — жизнь. Уильям Берроуз десять лет сидел на игле и написал роман «Джанки». Великий роман. Но, на мой взгляд, десять лет на сбор материала для одного романа — перебор. То же и с тюрьмой. Если ты совершишь убийство и сядешь на пятнадцать лет — испортишь здоровье, отстанешь от литературного процесса и разучишься писать. Значит, не подходит. Год максимум, лучше меньше. Купи Уголовный кодекс с комментариями и подбери себе статью.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты сидел? — тихо спросила Женя.

— Десять суток ареста в 1990-м году за участие в несанкционированном митинге. Мне хватило. Я же не собираюсь всю жизнь писать про тюрьму. Хорошо было писателю при Горбачеве. Сейчас не так удобно: за что тогда сажали на сутки в ваше время можно схлопотать года три. Это много. Сочувствую юному поколению.

Она смотрела на него, очарованная и покоренная: тонкая, почти женственная красота и жесткий, очень жесткий внутренний стержень. Вот его рука с длинными пальцами лежит на ее дурацком тексте, вот он откидывает назад прядь светлых волос, вот улыбается. О Боже! Как он улыбается! Милость, очарование, власть…

Когда он сказал про тюрьму, крышу снесло окончательно. Не известно, почему. Говорят, многим женщинам нравятся уголовники. В них есть что-то необычное, драйв какой-то. Но он же не уголовник. Десять суток — за убеждения. Ерунда!

Улыбнулся. Опять. Так же необыкновенно. Не оторваться. Смотрела бы и смотрела. И умерла, глядя, как он улыбается, и была бы счастлива, умирая.

А стрелки на старинных напольных часах неумолимо двигались к двенадцати. Наконец, закрылись, как ножницы, и слились в одну, целеустремленно указывая куда-то в зенит, наверное, к Кассиопее. Часы оказались с боем, как в сказке про Золушку. И пробили томно, размеренно и глубоко, как удары сердца.

Уходить не хотелось.

Посетителей почти не осталось. Только тот мужик возраста Дениса, что так упорно смотрел на нее.

И до сих пор смотрит.

— Уже поздно, — сказала она.

— Ресторан работает до последнего посетителя.

— У меня электричка. Последняя.

— А у меня машина. Не торопись, я тебя подвезу.

— Ладно.

Минутная стрелка прошла полкруга, и стрелки раскрылись, поделив циферблат.

— Давай попросим счет, — сказала Женя.

— Хорошо. Кстати, я переделал твой рассказ.

И дал пластиковую папку с распечаткой.

— Там наверху мой e-mail. Прочитаешь, напиши, что ты об этом думаешь.

Денис глубоко кивнул, почти поклонился официанту.

И принесли счет.

Мельком взглянул на чек на подносе и положил под пепельницу пару банкнот.

— Пойдем! Тебе куда?

— В Мытищи.

Уж, конечно, не к родителям.

Вечерние пробки уже рассосались, и красный автомобиль мчался по Ярославскому шоссе навстречу вереницам оранжевых огней. Пожалуй, даже слишком быстро. Женя вспомнила, что водитель только что выпил полбутылки шампанского.

— Не гони так! — попросила она.

— Почему?

— Мы пили.

— Шампанское? Во Франции это вообще не доза. Даже не штрафуют… за бокал. Главное, на ментов не нарваться.

Фонари немного замедлились. Автомобиль съехал с шоссе и повернул к дачным участкам.

Над рекой светились редкие огни семнадцатиэтажных панелек.

Переехали через мостик, повернули налево, остановились у подъезда. Денис вышел, галантно открыл дверь, подал руку.

 С реки потянуло холодом. Дождь давно прошел, в разрывах бежевых туч поплыли звезды.

— Спасибо за чудесный вечер, — сказал Денис.

Нежно взял ее пальцы, склонился к ее руке и поцеловал.

— Доброй ночи.

Она перебирала в уме варианты: «А ты не зайдешь ко мне? Останься! Не уезжай!»

Но он быстро повернулся и сел в машину. Ну, не кричать же ему! Она растерялась. Не думала, совсем не думала, что он вот так уйдет!

Машина мягко тронулась с места и пошла задним ходом, к мосту.

На другом берегу реки спали сосны, и сонно горели желтые фонари у деревянных дач.

Она вошла, быстро скинула пальто и шляпку, почти упала на диван.

Вытряхнула из сумочки мобильник. Кнопки тихонько пропикали под пальцем, словно в шампанском полопались пузырьки.

— Марина! Ты спишь? Знаю я, сколько времени. Представляешь, он уехал!

— Кто уехал? Куда? — сонно протянула Марина на другом конце города.

— Денис. Проводил меня до Мытищинской квартиры и уехал.

— Вы встречаетесь? — в голосе Марины прозвучал интерес.

— Встретились. Слушай, а откуда у него бабки? Он же простой препод.

— Бриллианты подарил?

— Нет, но пригласил в крутейший ресторан, я обалдела от счета. 10 тысяч оставил под пепельницей.

— И уехал?

— Уехал. У него машина. Красная.

— Пикапер, — убежденно сказала Марина. — Хочет довести тебя до белого каления. Техника соблазнения.

— Ты думаешь? А я читала, что пикаперы стараются сразу затащить в постель. Мы так классно говорили о литературе.

— Литература — это стук в пизду, — безапелляционно заявила Марина. — И больше ничего. А машину и напрокат взять можно, чтобы пустить пыль в глаза. Точно пикапер.

— Ты знаешь, я там сначала чай хотела заказать, чтобы не быть обязанной. Может быть, он просто не хотел меня покупать? Дал мне свободу, чтобы я сама решала, и выбирала сама. Пикаперы принципиально не платят.

— Влюбилась, — сказала Маринка. — Точно влюбилась.

— Может быть. Он прочитал мой рассказ.

— И что?

— Камня на камне не оставил.

— Ладно, не расстраивайся, спи. Пока-пока.

— Пока.

В трубке раздались короткие гудки.

Он не только прочитал рассказ, он его переделал.

Женя приготовила чай, забралась с ногами на диван и открыла папку с распечаткой.

На первой странице был напечатан e-mail, а ниже — название: «Бодлер».

Она начала читать.