Френдзона для бэдбоя

Инициатива – дело наказуемое

Пять лет назад...

– Эй, кто там?

Кустарник дикой розы снова отвечает стоном. Хриплый мужской голос заставляет инстинктивно попятиться назад.

Лезть в колючки, чтобы выяснить кому там приспичило экстренно прилечь, так себе перспектива, если честно. Не то чтобы я была трусливой, но и не бессмертная ведь. Октябрьские сумерки уже набросили на город паутину густого тумана, а отец, как назло, уехал на ночную рыбалку. Я дома совершенно одна и геройствовать без подстраховки страшновато.

Стон повторяется. Уже громче, внятнее.

Вариант просто запереться в доме с хлипкой дверью даже не рассматриваю. Во дворе хоть простор для манёвра есть, рвану к соседям в случае чего.

– Эй, – повторяю чуть громче на свой страх и риск. – Вы меня слышите?

На этот раз говорящие кусты во дворе моего дома отзываются сдавленным трёхэтажным...

И тут, как водится, вырисовываются сразу две новости.

Хорошая: незваный гость выбирается из дебрей самостоятельно. Правда, с трудом, но всё же.

Плохая: я этого шайтана знаю.

В общих чертах, Мартышев – худшее, что может произойти с любой приличной девушкой. Воплощённый хаос. Наглый, невыносимый, непостоянный, неудержимый, и ещё адова куча «не», вытекающая в категоричное: не вздумай связываться!

Ну почему я? Почему именно он? На планете миллиарды людей, но свалиться мне во двор на ночь глядя сподобился именно Макс – сын нашего завуча, избалованный безнаказанностью оболтус, нарушитель общественных норм и заветная мечта всех старшеклассниц.

Вспомнить страшно, сколько подруг он перессорил играючи. Вечно заигрывал то с одной, то с другой. Я так ждала, что после выпускного наши пути навсегда разойдутся! Что, наконец, смогу дышать нормально, без этой непонятной тяжести в груди.

Мне бы в дом забежать, запереть дверь на все полтора замка, захлопнуть прогнившие окна. Но я стою столбом, словно прибитая к месту взбесившимся сердцем.

– Макс?.. Тебе больно, наверное... Кто тебя так?

Отступаю теперь уже осознанно, обречённо глядя на то, как моя находка нетвёрдо встаёт на ноги. С силой сжимает голову обеими руками, оценивающе смотрит на меня исподлобья.

Мы раньше если и встречались взглядами, то по случайности. Я его всегда сторонилась, Макс меня, всегда подстриженную под мальчика, угловатую и мелкую в упор не замечал. А теперь таращимся друг на друга словно впервые.

Что сказать... Мартышев преступно смазливый даже с глубокими ссадинами во всё лицо. Вот кому повезло в генетической лотерее выиграть джекпот. Только глаза у парня больно жуткие. На фоне густых тёмных бровей и волос сразу привлекают внимание. Светло-серые, будто мутное стекло. Пустые.

А я что? Я ничего. В безразмерном свитере и бесформенных джинсах – мой парадный костюм на все случаи жизни. Только громоздкие очки с поступлением в вуз сменила на комфортные линзы и волосы впервые за много лет отросли до лопаток. Не его полёта птица. Так, обычный воробышек...

Он ещё раз ощупывает меня взглядом с ног до головы. Серые глаза выдают мгновенную борьбу всех мыслимых эмоций, начиная недоумением и заканчивая каким-то смущающим интересом.

– Откуда ты знаешь моё имя?

– Мы учились в одном классе. Я в десятом к вам перевелась, – добавляю терпеливо, не обнаружив на избитом лице признаков узнавания.

Тут удивляться нечему. Мне кажется, даже отец периодически забывает, что у него один сын, а не два.

– Точно. – Щёлкает он пальцами в воздухе. – Марьям, кажется?

– Ну хоть имя запомнил.

С досадой закусываю губу, сообразив, что ляпнула это вслух. Может ведь неправильно понять. Вернее, очень даже правильно...

– Редкое просто. – Мартышев в своей манере вальяжно надвигается, а у меня сердце истерично подскакивает к горлу. Дышу как загнанный зверёк. Это преступление подходить так близко! Ближе, чем подошёл бы любой человек, уважающий чужое пространство. – А кто ты по национальности, Марьям?

– Всего понемногу, – мне почему-то очень сложно говорить, язык не слушается. Пожимаю плечами, заполняя паузу, взятую на то, чтобы сглотнуть. – Отец – татарин, мать русская... была.

Он останавливается, лишь подойдя ко мне впритык. В нос ударяет запах сырой земли и неприятностей. Адреналин зашкаливает, создавая в голове нервирующий вакуум.

Я как-то видела Мартышева в драке. На редкость отбитый и отчаянный противник. Соперников явно было больше, но и он никогда не бил без повода, всегда заступался за девушек, защищал слабых – черта, которая в нём подкупает.

На этом всё. В остальном он годный только пакостить.

– Тебе не влетит за то, что ты со мной болтаешь? – Что примечательно, такая вероятность совсем не мешает ему без спроса трогать мои волосы. – Общаться с мужчинами наедине тебе точно можно?

Чувствую щекой его горячее дыхание и мне дурно становится. В лёгких тесно, а в голове – шумно.

Ответить «нельзя» – значит солгать.

А «можно» самовлюблённый нахал непременно расценит как флирт. Надо бы как-то экстренно собраться с мыслями, иначе, боюсь, станет слышно, как неровно стучит моё глупое сердце.

– Как и любой твоей подружке, – выдаю сухо, выдёргивая тёмный локон из его загребущих пальцев. – Важно не то что запретят, а то, что девушка сама себе позволит.

– Забавная ты малышка, Мари, – задумчиво хмыкает Макс, отступая на шаг. – Ну, я пошёл?

– Иди, – выдыхаю с облегчением.

«Сдалась ты ему» – ядовито хихикает внутренний голос. Все два года, что я его знаю, Мартышев на невзрачных мышек вроде меня никогда не заглядывался.

Вдруг налетает порыв ветра. Начинает капать дождь.

Смотрю, как он, западая на левую ногу, плетётся к калитке. Кренится весь будто Пизанская башня. Сгорбленный, с оторванным рукавом толстовки, гармошкой сползшей по предплечью. И жалко так смутьяна становится, аж в груди саднит.

В этом вся я. Вечно мне больше всех надо.

– Да чтоб тебя... – выдыхаю вслух, задвигая подальше голос разума. – Эй! Вернись, хоть ссадины обработаю.

– Может, ещё и завтраком угостишь? – не теряется Макс.

Вот это хватка у человека! И наглости, естественно, без меры.

– Может, сразу распрощаемся? – пресекаю неудачную шутку.

Повторять не приходится. Макс возвращается довольно резво для своего состояния, а я сжимаю крепче в пальцах тощий пакет, тихо с себя же балдея. Сходила, называется, в магазин за хлебушком.

Вот что должно быть в моей голове, чтобы впустить парня в дом? Уточняю – в пустой дом, где кроме нас не будет никого. Вообще никого. А учитывая сомнительную репутацию Мартышева, добром этот акт доброты точно не кончится.

Мартышев внаглую заходит в дом первым. Я даже не успеваю привычно устыдиться нищеты. Не то чтобы хотелось казаться зажиточнее, чем мы есть, но редкие гости обычно не скрывают брезгливой гримасы. Не самое приятное чувство.

Что ж, мне повезло не видеть выражения его лица. Макс уверенно прёт вперёд по узкому коридору, оставляя грязь с подошв на свежевымытом полу.

Не сказать, что я удивлена. Просто успела забыть, что нормами приличия он предпочитает подтираться, как в принципе любыми существующими правилами.

Действительно, зачем разуваться?

Не пачкать же в этой халупе свои белоснежные носки.

При других обстоятельствах я бы не смолчала, но сейчас всё ещё пребываю в лёгком шоке от его живописного вида. Даже не знаю, что меня больше выбивает из колеи: тот факт, что я сама пригласила этого пройдоху в дом, его неожиданное согласие или отвешенный с барского плеча комплимент.

А я и поспешила растаять!

Недаром говорят, глупость заразна. Ссадины обработаю и пусть чешет.

Прописав себе воображаемый подзатыльник для ускорения, оттесняю прыткого гостя к стене.

– Дождись меня здесь. – Встаю перед Максом, строго упирая руки в бока.

Какая же я мелкая рядом с ним...

Выгляжу комично, конечно, учитывая, что Мартышев на целую голову выше ростом, но лучше так, чем потом все полы за ним перемывать.

Вместо ответа, он расплывается в волчьей улыбке, как ни в чём не бывало продолжая напирать.

– Эй? – хмурюсь. – Ты меня слышал?

– Прекрасно слышал, – кивает эта бацилла беспардонности, доставая изо рта жвачку, чтобы прилепить к стене.

И смотрит нахально. Как он смотрит! Аж щёки жаром обдаёт. Ни на кого так не реагировала. Никогда.

Бесит, гад! Как же бесит!

Пожалела на свою голову теперь, чувствую, в благодарность на место, которым думала, приключений найду. Зачем я только с помощью своей полезла? Недаром говорят: инициатива – дело наказуемое.

Стараясь не делать резких движений, пытаюсь аккуратненько так проскользнуть по стене, чтоб даже не соприкоснуться с ним ненароком. Достаточно того, что от одного его запаха внутренности непонятно крутит. Как от купленного на вокзале пирожка – так неожиданно и подло обеспечившего мне пару дней расстройства.

Внезапно во всём доме гаснет свет. В ненастную пору явление у нас на окраине частое.

– Телефоном посветить?

– Не нужно. Сейчас свечу принесу, – торопливо отказываюсь от его намеренья увязаться следом.

Едва касаясь пальцами стены, иду в сторону своей комнаты, надеясь поскорее отыскать необходимое и выпроводить наглеца из дома, а заодно и с глаз долой. На ощупь разыскиваю в шкафу толстую свечу и аптечку.

Всё это время Мартышев ничем не выказывает признаков своего присутствия. Поразительная сознательность – решаю я между делом. На поверку очень опрометчиво.

В честь чего вдруг такая покладистость, становится очевидным, по мере продвижения назад по коридору. Пустому, попрошу заметить, коридору!

Этот троглодит! Этот идиота кусок! Этот беспардонный убийца нервных клеток! Копается в холодильнике, подсвечивая себе телефоном.

– Э-ге-гей! – кричит он, просунув голову между пустых полок. – Ахметова, у тебя здесь даже эхо с голоду откинулось. А с виду кажешься хозяйственной.

С громким стуком опускаю аптечку на стол. А хочется – ему на голову.

Легко ему говорить, когда мама – завуч, а отчим – пилот. Моей матери не стало, когда мы с Амилем появились на свет. Отец всеми силами старается нас с братом поднять на ноги, но много ли может простой сантехник? Временами одной только рыбой, что он в свободное время наловит, и сыты.

– Опачки, а тут у нас что? – делится Макс восторгом, вчитываясь в надпись на круглой упаковке. Даже на подоконнике пошарил, зараза. – Плавленый сыр сливочный. Хм-м... Не фонтан, но сойдёт.

Уже даже не слегка офигевая, смотрю, как он кладёт телефон на стол экраном вверх, открывает пластиковую крышку и втыкает указательный палец в белесую массу.

– Ты же не против накормить бойца? – спохватывается мой в край обнаглевший гость в последний момент.

Я брезгливо пожимаю плечами, с трудом пряча мстительную ухмылку.

– Стоп! – Под его недоумевающим взглядом хватаю со стола пачку спичек, зажигаю приготовленную свечу и только затем обращаюсь к своему контуженному «бойцу». – Вот теперь – bon appétit!

Ладно, каюсь. Пожалела дурака.

Потому что при более-менее сносном освещении не заметить копошения в упаковке может только круглый дурак. А Мартышев не такой. Нахальный – да. Отвязный... ну, есть немного. Ладно, очень даже много. Процентов девяносто девять. Но точно не тупой. В тупого бы я не...

– Ахметова! – Его вопль заставляет меня подскочить по стойке смирно. «Сырок», который ни разу не сливочный, наспех запечатанный крышкой, метко летит в открытую форточку. Подозреваю, будь окно закрыто, он бы не раздумывая выбил мне стекло. – Марьям, чёрт тебя раздери! Это что вообще было?!

– Опарыши, – тяну невиннейшую улыбку.

– А сразу сказать трудно было?!

– Ты не спрашивал... – начинаю смеяться, но сипло осекаюсь, когда Макс резко вжимает меня в стену.

– Хочешь повеселиться? – говорит он негромко, но глаза при этом горят каким-то странным блеском.

Его шёпот звучит, как предупреждение. Скорее всего, оно и есть, проверять не рискую.

Инстинкты хором советуют заткнуться, сковывают связки, и вот я уже выдохнуть боюсь. Дрожу как кролик под его пронизывающим взглядом.

– Это папа приготовил для рыбалки, – шиплю, отворачивая лицо, чтобы не говорить ему в губы. – Удочки вечером забрал, а наживку, видимо, забыл.

– И не страшно тебе в грозу бродить одной по старому дому? – внезапно меняет он тему. Дыхание частое, жаркое толчками мне в ухо втрамбовывает.

– Я как ходить начала, слоняюсь здесь ночами. Но обязательно обращусь к тебе, если захочу стать заикой. – Зло скашиваю на него глаза, всё ещё ожидая, когда же Мартышев поймёт, что стоит ко мне слишком близко. Нервирующе близко. Напрасно. Его, похоже, всё устраивает. – Кран слева. Помой руки и давай уже я тебе лицо обработаю, – морщусь раздражённо.

– Ну ты и язва, Марьям, – тянет он глухо, но отходит. Свершилось, наконец-то.

Пока Макс в полумраке роняет в раковину то сложенные с краю кружки, то моющее средство, я сосредоточенно достаю из аптечки йод и ватные палочки. Стою к нему спиной, но в какой-то момент всей кожей ощущаю, что Мартышев наблюдает за мной. Это заставляет цепенеть от непонятного волнения.

– Я готов.

Глубоко вдыхаю, поворачиваюсь на отчего-то ставший тихим голос. Пламя свечи освещает только левую часть его лица, но даже этого хватает, чтобы рассмотреть, насколько Макс бледный.

Может, зря я с ним так резко?

Какой нормальный пацан признается, что ему больно? Понятное дело, будет строить из себя ещё большего раздолбая, чем он есть.

Мартышев в этот момент подмигивает мне и я, ощутив короткий укол под рёбрами, спешу отвести глаза.

– Кто тебя так? – вздыхаю, обрабатывая края мелких ссадин.

– Без понятия, – беспечно пожимает он плечами. – Возвращался от друга, когда тут неподалёку парочка гамадрилов решили попинать щенка. Не смог пройти мимо.

– Я и раньше предполагала, что у тебя чердак никогда не протекает просто так. Ты хороший парень, Мартышев. Кого бы там из себя ни строил, – выпаливаю как на духу неожиданный вывод.

За окном ослепительно сверкает молния. Грохот стоит оглушающий, из-за чего я инстинктивно замираю, чтобы не ткнуть ему ненароком в глаз. А Макс в этот момент подаётся вперёд и жёстко накрывает ртом мои губы...

Сто прыжков без парашюта

Мартышев как ураган. Я пискнуть не успеваю, как забываю, что вообще пищать собралась. Теряюсь настолько, что даже не помышляю возмутиться. Только рот раскрываю в шоке, чем Макс незамедлительно пользуется.

По языку растекается сладкий привкус его жвачки. Морозной мятой рецепторы взрывает... И так горячо-горячо щекам становится. Дышать не могу! А хочется вдохнуть поглубже, чтобы остудить полыхнувшие жаром лёгкие.

Для него такие проделки наверняка в порядке вещей. Макс напирает уверенно и дерзко, наплевав на приличия, на свои ссадины, на мою растерянность. Но мне-то, ни разу никем не целованной, как сопротивляться, если его натиск сбивает с ног?

Чужие ладони жадно оглаживают мои скулы, сползают на плечи, спускаются ниже... И если до этого его действия ещё можно было как-то попытаться понять да простить, то теперь самое время заехать по наглой морде.

Но возражения превращаются в сплошное ничто, когда Макс, подцепив края моего свитера, торопливо тянет его наверх с явным намереньем снять. Треск наэлектризованной ткани отдаётся на коже мурашками. И в голове синхронно с этим что-то коротит.

Иначе почему пламя свечи вдруг кажется невыносимо тусклым? Когда смущать меня должно ну вот совсем другое. Я до дрожи, до сбившегося дыхания стесняюсь, но вместо того, чтобы разразиться гневной тирадой, тяну вниз молнию его толстовки. Сама! А потом и кофту помогаю снять, теряя голову от его напора, от собственной дерзости. От потребности согреть, сгореть, раствориться в нём!

– Ты такая красивая... Вкусная...

Лесть, может, и дежурная, но как он это произносит! Мамочка...

Макс бойко воюет с заклёпками на моих джинсах, а у меня от одного вида его спортивно сложенного тела дух перехватывает. Ну прямо парень с обложки! Живой идеал.

– Ты тоже вроде ничего, – заигрываю, чего отродясь ни с кем себе не позволяла. А с Максом можно. С ним себя особенной чувствую: единственной, самой желанной.

Реакция следует моментально. Кусачими поцелуями по шее проходится. Щипками по рёбрам. Током по венам. По ногам бьёт сквозняк, бёдра стягивает мурашками. Чувства такие яркие, слепящие, первые.

В хаотичных мыслях мелькает осознание, что джинсы вместе с нижним бельём уже держатся только на щиколотках, считай на честном слове, а сама я сижу перед ним на кухонном столе.

Ну, Мартышев!

Заправский ушлый фокусник...

Вот как я могла так низко пасть, но при этом взлететь выше неба?

Видеть его и знать не желаю, а наглаживать напряжённую спину перестать не могу. Даже не пытаюсь объяснить себе, почему вдруг не испытываю ни малейшего сомнения в правильности того, что мы с таким самозабвением вытворяем. Да и как объяснить гормональное помутнение?

Что задумано природой, то не противоестественно, так ведь?

– Ну как, всё такая же дерзкая, а? – ехидно тянет Мартышев, являя моему ошалевшему взору то, на что приличным девушкам до свадьбы смотреть в идеале не следует.

– Мне сейчас следует сомлеть, что ли? – интересуюсь бойко, на деле не ощущая и тысячной доли той смелости. Я готова нести ответственность за свой поступок, а вот сопротивляться сбивающему с ног влечению выше моих сил.

– Какая же ты... – хрипит Макс, усмехнувшись, а потом вдруг резко замолкает.

Я пару секунд жду продолжения явно недосказанной шпильки, а затем с любопытством поднимаю глаза, чтобы проверить – не захлебнулся ли он спесью.

И сама громко сглатываю, таким взглядом диким он меня рассматривает.

– Какого чёрта ты задула свечу?! – свирепо выдыхает Мартышев.

Нас обступает непроглядная темнота, поэтому выражения моего лица он видеть не может. Зато превосходно слышит вредный смешок и от этого бесится в два раза больше.

– Ну хочешь, давай поищем спички? – язвлю, прижимая ладони к широкой груди и с трепетом отмечаю, как загнанно колотится его сердце.

– Язвишь, зараза... Таких как ты раньше сжигали на костре, – сипло выстанывает Макс, продолжая рассматривать меня уже на ощупь. – Скажешь ещё хоть слово, и я откушу тебе язык, обещаю, – добавляет он, едва я набираю в лёгкие побольше воздуха.

– Такие как я в огне не горят, – мятежно нарываюсь.

Наслаждение от перепалки ничуть не уступает удовольствию от хаотичных соприкосновений кожи с кожей. Так происходящее кажется ещё острее. Я даже выхватываю из россыпи мыслей относительно остроумный ответ на его реплику с вероятным продолжением «в воде не тонет», но у Макса, кажется, напрочь отшибает желание говорить. Только дышит сбито мне на ухо, обнимая всё крепче... прижимаясь всё ближе...

Резкая боль отрезвляет, но я умею терпеть.

Ни о чём не жалею.

Именно с ним меня связывает больше общего, чем с кем-либо другим. Макс раздражал меня сколько его знаю. Тем, что не замечал, не провожал глазами, даже не задирал. А теперь так близко... Так сладко опаляют его губы. Как я мечтать прежде не смела.

Наши тела, притягиваясь, высекают столько искр, что нам не нужен свет, чтобы видеть друг друга. Я ныряю в его эмоции глубже чем в зеркало, и те дробят меня в пыль, делят на атомы.

Постепенно за болью приходит ненасытность. Запыхавшиеся, взмокшие, мы даже в такой момент не перестаём соперничать. Старый стол скрипит на нас благим матом, угрожая то рухнуть, то вовсе задымиться. Но всё, чем заняты мои мысли, пока руки безостановочно шарят по мускулистому телу – только то, как крышесносно напрягаются его мышцы, при каждом поступательно-возвратном движении.

Я слишком глубоко увлечена новизной ощущений и слишком поверхностно вникаю в происходящее. Поэтому, растворившись до донышка в эмоциях, момент его блаженства осознаю постфактум. А возмутительный факт, что мерзавец даже не позаботился о защите царапает по нервам и того позже. Аккурат в момент, когда калитка скрипит несмазанными петлями и откуда-то со двора доносится тяжёлая поступь отца.

– Ты кого-то ждёшь? – понизив голос до шёпота, спрашивает Макс.

Таращась в темноту, мотаю головой, то ли пытаясь отрицать шум с улицы, то ли разгоняя затмение в мозгах. Близость его разгорячённого тела чертовски притупляет мыслительный процесс.

– Марьям?

Поняв, что пантомимой здесь не обойтись, торопливо отшатываюсь в сторону.

– Отец вернулся. Натягивай штаны и шуруй в окно!

Макс негромко чертыхается, шарит руками по полу.

– В окно не успею.

– Что ты копошишься? Быстрее! – паникую, застёгивая молнию на джинсах.

– Ну так помогла бы, – огрызается он раздражённо. – Трусы не нахожу...

Договаривает он под грохот алюминиевого таза. Всё-таки перевернул, зараза!

А там, между прочим, бельё, собранное с верёвок перед дождём. Лежало... Теперь проще найти иголку в стоге сена, чем отыскать в кромешной темноте конкретно его тряпки среди таких же тряпок.

– Держи! – Вытягиваю вперёд руку со схваченной наугад вещью, предположительно кофтой Макса.

– Ну етить... Ахметова! Ты мне глаз подбила.

– Да тихо ты! Заживёт, не выбила же. А отец у меня вспыльчивый, попадёшься – запросто пропишет пи... пилить, в общем, тебе по акции «получи путёвку к костоправу в подарок», угу. На сломанных ногах через все канавы города.

В тишине процесс одевания идёт быстрее, но вот беда! Папа, судя по приближающемуся топоту, тоже не прогуливается.

– Всё, лезь в окно! – пихаю Макса в бок и шикаю в ответ на попытку возмутиться. Не до расшаркиваний сейчас. Вот совсем не до них.

– Не могу. Ногами в штанинах запутался.

Яркая вспышка молнии в деталях освещает бардак, так страстно устроенный нами на кухне. Макс как истинный гвоздь программы, возвышается в центре композиции одной ногой в тазу, второй в вывернутой наизнанку штанине. Моя кофта с ромашками гармонично обтягивает рельеф его мышц. К счастью, умеренный. К несчастью, при первой попытке вытянуть руки швы начинают с треском расходиться...

Мужская психика как наименее гибкая сдаётся первой. Мартышев начинает трястись от беззвучного хохота.

Ткань трещит. Шаги всё ближе...

Ах да, трусов на нём всё так же нет и в помине.

– Хана твоей вещи, Ахметова.

– Дарю, – отмахиваюсь, продолжая поиски.

Слышно, как он с силой растирает руками лицо.

Неужто проснуться не теряет надежды? Ну-ну...

– В общем, деваться некуда, – выдаёт Макс, взволнованно приосаниваясь. – Буду бате твоему сдаваться.

– Да тихо ты! – шикаю, приподнимая низ длинной скатерти и запихиваю ему в руки мятую кофту. – Военнопленный, чтоб тебя... Живо под стол. И чтоб сидел там тише воды. А не то в стену выйдем. Оба.

– Марьям! Хоть посветила бы. Где тебя носит? – басит раздражённо отец.

– Спички ищу! – отзываюсь, судорожно собирая вещи в таз.

Неизвестно, то ли перспектива попасться его так ускоряет, то ли альтернатива пробить башкой стену, но Макс без лишних пререканий ныряет под стол.

– Ну, что ты там возишься?

Голос отца раздаётся так близко, что я, отшатнувшись, наступаю на что-то твёрдое.

Ой, мама... Мамочка, это же, кажется, чтоб его, палец!..

Слепо таращусь перед собой, прислушиваясь к смачному хрусту, дёргаюсь от резкого грохота из-под стола и только затем звонко выпаливаю:

– Ищу!

– Да что с тобой, Марьям? В шкафу на верхней полке целый блок спичек. Сама же и складывала.

Горло печёт. Никак не могу отдышаться после всплеска эмоций.

– Так это... Шкаф ищу! – пищу с перепугу. Более адекватных отмазок на ум не приходит.

Абсурдность ответа просто зашкаливает. Хоть прямо сейчас садись писать мемуары под рабочим названием «как облажаться за полсекунды».

– Ты мою малиновую настойку, часом, не трогала? – с обманчивой мягкостью вопрошает отец.

Лучше б настойку, папа. Вот честно.

– Н-нет...

– А ну-ка, дыхни...

Мурашки, скучковавшиеся где-то в районе затылка, колючей вереницей сбегают вдоль позвоночника – щекотно и мерзко. У отца, конечно, обоняние так себе, но и от меня мужским парфюмом разит за версту. Дорогущий, наверное. Я такой стойкий запах всего-то раз и встречала, случайно разлив дедушкин «Шипр».

– Эм-м-м... А куда дышать? Я не вижу.

И тут скотина Мартышев всхрапывает сдавленным смехом. К счастью, раскат грома смазывает подозрительный звук, но я всё равно вытягиваюсь по струнке.

– Марьям, ты простыла опять?.. – настороженно справляется отец.

Секундной форы мне достаточно, чтобы взять себя в руки.

– В носу что-то свербит, – растягиваю губы в нервной улыбке, ногой задвигая под стол лоферы Макса.

– Дочь, в этом месяце копейки лишней нет. Тут либо лекарства, либо зимние сапоги. Так что не вижу повода для радости.

Да я как бы тоже. Невыносимо стыдно, что от финансовых проблем моей семьи чужие уши вянут.

Вдруг ослепительной вспышкой загорается свет. По глазам будто плеть стегает. Я на секунду зажмуриваюсь, молясь, чтобы одежда на мне не была вывернутой наизнанку. А когда с опаской кошусь на отца, обнаруживаю, что он застыл, глядя себе под ноги взглядом человека, глубоко потрясённого внезапным ударом по голове.

Ещё даже не зная, что там, заранее холодею. Осторожно опускаю взгляд вниз.

Ну, Мартышев...

И почему я не удивлена?

Молчим, смотрим на тёмно-синие труселя с кричащей надписью на причинном месте:

«Сто прыжков без парашюта».

– Нашлись! – подхватываю улику с пола, опережая неловкие расспросы, и живо бросаю в таз к выстиранному белью. – Так и знала, что что-то выронила.

– Это Амиля, что ли?

Так как от отца продолжает фонить недоверием, принимаю вид убеждённый и в меру порицательный.

– А чьи же, – приплетая брата, всем сердцем надеюсь, что этот бесславный эпизод к его приезду канет в забвение. На что интуиция лишь скептически хмыкает, а глаз, соответственно, начинает предательски дёргаться.

– Н-да... Совсем сопляк от рук отбился, – хмурится отец. – Приедет, я освежу в его памяти лекцию о половом воспитании. Ремнём. Тьфу ты! Экстремал недоделанный.

– Ты промок. Сходи, переоденься, я пока чайник поставлю, – говорю тихо.

Дождавшись, когда тяжёлая поступь отца затихнет в соседней комнате, распахиваю настежь окно.

– Уходи давай. Быстро!

Смущённо поправляю свитер, глядя на выбирающегося из-под стола Макса. Со штанами подмышкой, зато сразу в двух кофтах. Главное – улыбка до ушей. Весело ему...

Похоже, старик Амур уже не тот. Совсем ослеп, болезный.

Макс мешкает, проводит языком по губам, но молчит. Пару секунд пронзает меня дурным совершенно взглядом. Я пинаю его под колено, вкладываю в руки изгвазданные грязью лоферы и требовательно указываю пальцем на окно. Не по себе, потому что, когда на тебя так странно смотрят.

К счастью, повторять не требуется. Но не проходит минуты, как Мартышев снова даёт о себе знать.

– А трусы? – громким шёпотом доносится из-за пелены дождя. Я чуть створками ему в нахальное лицо не заряжаю! – Они мне теперь дороги как память.

– Молись, чтобы о них мой брат не узнал. А то будет тебе память. Вечная.

И хочется и колется

– Марьям, что стряслось?

Брат говорит шёпотом, и я тоже понижаю голос. Вовсе не потому, что за стеной спит отец.

Я боялась, что расстояние разорвёт нашу с Амилем связь, но та лишь крепчает. Мы двойняшки, этим всё сказано, остальное долго объяснять.

– А что ты чувствуешь? – спрашиваю, сжимая крепче телефон.

– Мне радостно. Мне страшно. Сердце колотится так высоко, что им запросто можно подавиться. Это как... Ограбить банк! И улизнуть в последнюю секунду. Ноги косит.

– Это любовь, Амиль, – улыбаюсь, крепко зажмурившись.

– Ты влюбилась?

– Бесповоротно.

– А почему такая?

– Какая?

– Напуганная.

Прислушиваюсь к себе. Брат прав. Меня слегка потряхивает от кайфа, от адреналина. Я словно застыла в затяжном прыжке. Кажется, будто вот прямо сейчас либо расправлю крылья, либо сорвусь камнем вниз. А ещё тело не спешит благодарить меня за чужеродное вторжение – всё ноет и саднит. Только это уже личное. В такие тонкости посвящать Амиля я не готова.

– Страшно разбиться, – сознаюсь, бесцельно меряя комнату шагами.

– Не хочу влюбляться, – подытоживает брат категорично.

– Почему?

– Если разобьюсь я, станет некому страховать тебя.

Да, пожалуй, Амиль прав. Он слишком многое и слишком рано на себя взвалил. Знаю, Макс не тот, на кого можно опереться, но хочется... Очень хочется ошибиться. Избавить брата от забот хотя бы за себя.

– Мне нужно тебе кое в чём признаться.

Несмотря на вынужденный перевод стрелок в сторону ничего не подозревающего Амиля, меньше всего я хочу накидывать брату лишних хлопот, существование которых он всегда отрицает. У него действительно всё просто – пара минут и проблема уже не проблема. Любая.

Можно только догадываться, какого ему приходится одному в большом и чужом городе, в свои-то голозадые девятнадцать. Поэтому я стараюсь не дёргать по пустякам своего личного Джина. Но сегодня не тот случай.

– Слушаю.

– Я умудрилась подставить тебя перед отцом.

– Понял. Буду кивать и каяться.

Его смех из динамика сжимает сердце тоской.

– Ты когда приедешь?

– Не раньше, чем через месяц.

– Ну вот. Ещё так долго, – вздыхаю тоскливо.

– Не грусти. Лучше скажи, что тебе привезти?

– Нитки. Свяжу тебе шарф. Его ты точно станешь носить и не простудишься.

– Подловила, лисица, – отвечает Амиль, судя по голосу усмехаясь. – Хорошо, Марьям. Будут тебе нитки. И поаккуратней там со своей любовью, не позволяй везунчику лишнего. Будь умницей.

Я желаю ему сладких снов, отодвигая в сторону тяжёлую штору.

Так и есть, стук в окно мне не послышался.

Смотрю на Мартышева через стекло, не решаясь притронуться к шпингалету. Неужели настолько хотел меня увидеть, что вернулся в непогоду? Дождь уже давно прекратился, но он выглядит так, словно вылил себе на голову ушат воды.

– Марьям!

Открыть или не рисковать? Беречь девичью честь поздно. Максимум, что он может сделать, это покуситься на меня ещё раз. Разве это что-то изменит? Нет. Хуже будет, если шум дойдёт до отца.

Тогда почему так страшно? И хочется, и колется, и сердце бунтует... Влюблённое, глупое, оно так хочет верить, что Макс вернулся не затем, чтобы его разбить.

– Тише! Весь дом перебудишь, – шикаю, открывая окно. – Что ты здесь забыл?

– Нас прервали, – произносит Макс посиневшими губами. – Впустишь?

Кончиками ледяных пальцев мажет по моей скуле. Невольно дёргаю головой, но Макс удерживает меня за подбородок, не позволяя отвернуться.

– Нельзя. Я в доме не одна.

– Тогда выходи ко мне, – требует громким шёпотом.

Ой, дура-а-ак... Какой же он сумасшедший! Неужели не понимает, что такие вольности грозят нам не только открученными ушами?

– Я... Я правда не могу! Ты что? Смотри, луна какая выглянула, весь двор как на ладони. А если... Если нас кто-то увидит?

Мартышев закатывает глаза.

– Ну вот что ты нагнетаешь? В это время спят даже кошки. – Он притягивает меня к себе и смотрит в лицо нетерпеливо, жадно. – Ладно, Ахметова. Хорошо, уговорила, тогда всё-таки я к тебе.

Это я его уговорила?!

– Погоди, ты не можешь так просто влезть в мой дом среди ночи!

– Разве? По-моему, я один раз уже сделал это.

Что-то в поведении Макса нервирует, заставляет вырваться из расслабленной хватки, отшатнуться. Пытаюсь уловить, что изменилось.

Чутьё сразу цепляется за разницу между тем, как он ждал приглашения в первый раз и нынешней наглой вседозволенностью. Будто теперь он вправе брать, что захочет и когда захочет. Такая разительная перемена обескураживает. Лучше б совсем уже не приходил, не портил впечатление, чем так...

– Ты слишком много на себя берёшь. Сначала потрудись спросить, хочу ли я этого?

Мой голос звенит против воли, так дрожит всё внутри от гнева и противоречивого восторга, что он всё же здесь. Промокший. Наглый. Глаз горящих с меня не сводит.

Макс иронично усмехается себе под нос.

– Конечно, хочешь. Мы это уже выяснили. Хватит ломаться, иди ко мне.

– Послушай, то что между нами было не даёт тебе права наглеть. Ты должен уважать...

– Ненавижу слово «должен», – перебивает он меня, морщась как от зубной боли. – Молодость нужно прожить на максимум, пока на плечи не свалились ипотека, начальник и прочие гадости.

– Тогда нам не о чём говорить.

– О'кей, – внезапно сдаётся Макс. – Можешь зачитать мне перечень чего я там кому должен. Только недолго. У тебя от силы минута, пока я буду лезть в окно.

Кутаю плечи в шаль, чувствуя, как тоскливый холод пробирается под старомодную байковую ночнушку. Прогнать его надо... Да. Надо.

Но я продолжаю стоять, обмирая под его самоуверенным взглядом.

– Начнёшь опять распускать руки, и я закричу, – предупреждаю на полном серьёзе.

– Вообще-то, я пришёл не за этим, – цокает он языком, криво улыбаясь. Серые глаза загораются вызовом. – Про руки ты сама себе нафантазировала. Знаешь, что такое оговорка по Фрейду?

– Зачем ещё ты мог вернуться? – выдыхаю растерянно. А ноги уже сами несут меня вперёд.

– Проводи меня до калитки – узнаешь.

Моё вежливое «не напирай, пожалуйста» и не очень вежливое «чёрт бы тебя, идиота, побрал» никакого эффекта на Мартышева не оказывают. Как итог, плетусь за ним по скользкой тропинке, выскользнув через окно родного дома, словно воришка. Но лучше так, чем опять испытывать судьбу.

– Ну, Ма-а-акс... – тяну жалобно, чувствуя, как от холода немеют ноги в промокших тапочках. – Неужели, мы не можем встретиться утром? Обязательно устраивать чёрт-те что?

– Не нуди, Ахметова, – «ласково» отзывается он, открывая передо мной калитку. Ждёт, пока я неохотно выйду за ворота и направляется к поблескивающему на углу забора мотоциклу. – Утром мне надо быть на занятиях. Я только на выходные здесь.

Уезжает, значит...

– Куда поступил? – обращаюсь к его спине, больше чтобы заполнить неловкую паузу.

– Факультет прикладной информатики, – отвечает Макс не оборачиваясь. – В нашем городишке такого нет. Так что извиняй, времени у меня, правда, в обрез.

Аргумент, хоть и произнесённый холодно, меня всё равно устраивает. В конце концов, природа щедро одарила Мартышева не только убойной внешностью, но и чисто мужской напористостью. Противиться ему при всём желании не выходит. Так и плетусь, любуясь тёмным, модно подстриженным затылком и довольно широкими для юного программиста плечами.

У мотоцикла он, наконец, поворачивается лицом. Смотрит на меня не отрываясь. Так пристально, что мне волосы поправить хочется, одёрнуть прилипающий к щиколоткам, намокший подол.

Силой воли заставляю себя не суетиться. Толку? Красивей я от этого точно не стану.

– Послушай, там на кухне я ничего такого не планировал. Накрыло. Крышу снесло, не знаю...

Он замолкает. Наверное, подбирает слова. Я молча жду. На душе отчего-то тревожно и тягостно, но не тороплю ни его, ни себя с выводами. Пусть выскажется.

– Я ценю то, что в некотором роде стал для тебя особенным и тоже хочу сделать небольшой подарок. В общем, это тебе, Мари. Примерь.

Макс недолго шарит в кармане толстовки, протягивает руку. В свете луны на раскрытой ладони тускло поблескивают небольшие серьги из светлого металла с россыпью голубых камней. Где только достал красоту такую посреди ночи?

А у меня уши даже не проколоты. Как-то не до лишних затрат было.

– Ну? – поторапливает он, видя мою нерешительность. – Не нравятся, что ли?

– Ты мне вместе с серебром отношения предлагаешь? – уточняю, с надеждой заглядывая ему в глаза.

Макс шумно выдыхает, склоняет голову набок, словно я сейчас произнесла несусветную глупость.

– Ты забавная.

– Нет, серьёзно.

– Это платина.

– Я не про то, – настороженно прищуриваюсь, покусывая нижнюю губу от волнения. – Брать такие дорогие подарки от мужчины неприемлемо, если это не родственник или молодой человек. ДНК у нас не совпадает, а значит... – многозначительно замолкаю, давая ему возможность вымолвить заветные слова.

– А то, чем мы занимались у тебя на кухне, значит, приемлемо? – погано ухмыляется Макс, кромсая в клочья мой сценарий, и силой вкладывает мне в ладонь серьги.

– На кухне не тебе одному снесло крышу. И я, по-моему, счёт за услуги нигде не выставляла. Чего ты мне теперь подачки тянешь?

– Совсем ку-ку?

И даже крутит у виска с характерным присвистом.

– Ку-ку была бы, если взяла.

– Ну вот что ты заладила, а?! – Макс вдруг прижимается ко мне всем телом, стискивает в кольце крепких рук и тут же отталкивает. – На всю голову чокнутая... Я даже близко представить не могу, чего ты от меня хочешь!

– Уважения и поступков.

– О'кей, пойду набью себе на лбу: «Ахметова, я тебя уважаю»!

– Зато сразу всем видно – идёт идиот! – выпаливаю, игнорируя его раздражение. – Вот скажи, что должен значить этот подарок?

– А что значит это твоё «молодой человек»? – вспыхивает он. Взрывной, нахальный, сложный во всех отношениях.

Ну почему именно с ним так остро всё? Совсем не думается, даже не дышится.

Неподаренные звёзды и несбывшиеся мечты

Платина жжёт ладонь, будто откуп. Понимая, что разъяснения все подчистую ушли в утиль, борюсь с желанием кинуть серьгами в Макса. Но не я на них зарабатывала, не мне ими разбрасываться.

– Забери.

– Верни, если сможешь, – в тон мне резко отзывается он. – Послушай, Мари, я не хочу ограничивать ни тебя, ни себя, но... Как ты себе наши отношения представляешь? На таком расстоянии. Максимум, что я могу тебе дать – это встречи по выходным.

– Зачем тогда пытаешься всучить безделушки? – замечаю недовольно.

– Да в чём проблема-то? – запальчиво бросает он в ответ. – Захотел и подарил.

– Хочешь сделать приятно – подари цветы.

– Такое «приятно» завянет на следующий день, мусор выносить умаешься! – парирует он. – А ты уже как бы мозг мой выносишь, надорвёшься ещё. Бери, говорю. На память.

– Поверь, я эту ночку и так не забуду, – комментирую едко.

Молчу, мрачно взвешивая в кулаке «откупные» серёжки.

Страшно представить, насколько мы из разных миров.

– Ты чего зависла? – спрашивает спустя минуту, не дождавшись продолжения перепалки. Поворачивает на свет моё лицо, водит пальцами по напряжённым скулам и настороженно окликает: – Эй?.. Мари? Не плачь, девочка моя, хорошо? Прости, психанул, с кем не бывает.

Рассмешил. Я вместо слёз обычно в себя ухожу. В семье, где одни мужики, шибко не поплачешь.

Издаю неопределённый звук, под стать своему неопределившемуся отношению к Максу.

– Ладно. Хорошо, теперь я твой молодой человек, – кривит он губы, вознося глаза к небу с таким видом, как будто оно сейчас рухнет прямиком на наши головы. – Ты главное, не реви.

Позволяю Максу себя обнять, а сама аккуратно просовываю серьги в задний карман его штанов. Предосторожность излишняя, потому что его молодой и ненасытный организм реагирует моментально и весьма однозначно. Что удачно уводит внимание от предмета спора.

Пока Макс жадно, по-звериному втягивает носом воздух у моего виска, цепляю взглядом участок забора с выломанным штакетом.

– А ну-ка, дай руку, – прошу, преисполнившись мрачной решимостью.

– Зачем? – бормочет он рассеянно.

Не вдаваясь в разъяснения, перехватываю его правую кисть и, пользуясь тем, что Мартышев сейчас слегка дезориентирован, со всей дури впечатываю его ладонь в торчащее из рейки остриё гвоздя.

– Вот это называется «на память», – улыбаюсь во весь рот его отборным матам. – Не потеряешь и не украдут. Всю жизнь вспоминать будешь.

– Ты!.. Идиотка психованная! – он затыкается, чтобы оценить рану. Весьма глубокую, судя по кровоподтёкам, и... зачарованно заглядывает мне в лицо.

– Что?

– Никогда таких сумасшедших не встречал, – признаётся вдруг хрипло. С иррациональным восхищением кривит уголок губ. – А давай рванём отсюда вместе, Ахметова? Прямо сейчас. Я квартиру один снимаю. Будем устраивать лучшие тусовки в городе!

Впору рассмеяться, если б не было так грустно. Где я, а где тусовки...

– Придержи коней, Мартышев, меня укачивает. – Зябко веду плечами, затем обхватываю их ладонями и начинаю растирать. – Но если ты теперь мой парень, то на зимние каникулы, может быть, сдамся и выберусь в гости.

– Сдашься, даже не сомневайся. Как немцы в сорок пятом, – заявляет он с мальчишеской улыбкой. А затем целует с таким исступлением, что у меня опять в глазах темнеет и подгибаются колени. По-взрослому глубоко и по-животному голодно. Так, что в гости к нему выбраться хочется прямо сейчас. – Марьям, мне правда, пора.

– Езжай.

Остаюсь стоять на месте. Запоминаю шальную улыбку, то как он оборачивается постоянно.

Ну так, на всякий случай.

В моей семье мужчины всегда держат слово, но Мартышева, по-моему, воспитала неизвестная форма жизни и где-то вообще не на нашей планете.

– Пять дней, детка. И я не знаю, что с тобой сделаю...

– Вот заодно и придумаешь.

Макс вдруг срывается назад, принимается шарить по карманам...

И всё портит.

Просто размашисто перечёркивает.

– Чуть не забыл, – суёт мне под нос сложенную вдвое стопку купюр. – Держи. Сапоги себе купишь, шапку тёплую...

Что-то там ещё перечисляет...

Но я уже сплёвываю ему под ноги и рассерженно иду домой.

Дурак. Я всем сердцем к нему, а он? Умеет же, зараза, опошлить.

Напрасно я в нарядном свитере все выходные прокрутилась у окна. Макс не приехал ни неделю спустя, ни даже пять. Зато организм, озверев на почве обострившегося приступа влюблённости, начал активно потреблять калории.

Отец, глядя на то, как я уминаю очередную порцию плова, весьма непрозрачно намекнул, что если я не перестану обносить холодильник, то в своё прошлогоднее пальто влезу только с Божьей помощью. И ненавязчиво так выдал денег на глистогонные.

Другого пальто у меня не было, поэтому трату я посчитала разумной и смиренно потопала в ближайшую аптеку.

Поздняя осень нещадно срывала последние листья. Небо хмурилось, а новые сапоги промокли насквозь в первой же луже, которая по традиции растянулась прямо на зебре. Никогда раньше не хандрила, а тут вдруг так стало паршиво. Одна мысль о таблетках крутила внутренности до тошноты. Фармацевт, внимательно меня выслушав, предложил сначала купить тест. На всякий, так сказать, случай.

Вспомнив о беспечности своего первого мужчины, я посчитала и эту трату уместной. А потом, уже дома, долго рассматривала две яркие полоски и, наверное, впервые в жизни заплакала. Правда, легче от этого не стало. И проблемы не решились самостоятельно. Самая острая из них – как сообщить новость Максу? Ведь ни его номера, ни адреса я отродясь не знала.

***

Восемь утра. Понедельник. Вместо того чтобы топать на пары, спозаранку стою у школьных ворот, высматривая младшую сестру Макса.

Катя девочка броская, её видно издалека. Осанка прямая, светлые волосы собраны в хвост прядка к прядке, манжеты исключительно белоснежные, даже подошвы в осеннюю слякоть, кажется, сверкают от чистоты. Взгляд строго вперёд. Ни одной подруги никогда не видела с ней рядом, всегда особняком. Одним словом – отличница. Гордость школы.

Казалось бы, такая и здороваться со мной не станет. Но нет, девчонка неожиданно подходит первой, протягивает небольшую бутылку с водой.

– Всё в порядке? Может, дежурную медсестру позвать?

Меня всё утро страшно тошнит. Судя по Катиному жалостливому взгляду, лицом я сейчас примерно того же цвета, что и в отражении лужи.

– Не нужно, – бормочу, думая, как бы так туманней изложить свою просьбу, чтобы и ответ получить, и вопросов не вызвать. В провинциальных городах слухи разносятся со скоростью лесного пожара. Одно лишнее слово и сгорела дотла моя репутация. – Кать, я могу как-то связаться с твоим старшим братом? Может, дашь его номер?

– Конечно, – с готовностью кивает она. – Минуточку. Кстати, если поспешишь, то можешь его застать. Он ещё не уехал.

Сердце колет. Сильно и резко.

Что значит «ещё»?!

Первая мысль – кинуться домой, чтобы не разминуться ненароком. Вторая, уже здравая – Макс здесь и даже не зашёл...

– Точно в городе? – пытаюсь интонацией заглушить ревущую внутри растерянность. Закусываю губу изнутри с отчётливым пониманием, что он про меня уже едва ли помнит.

Пять недель! За это время при желании можно на другой край планеты добраться.

– Ну да. У него сегодня пары начинаются во второй половине дня.

– И часто он приезжает? – выпытываю осторожно, перебарывая подступающую к горлу тошноту.

– Теперь часто, – отстранённо подтверждает Катя, не отрывая глаз от экрана смартфона. – Почти каждые выходные таскается домой с ненаглядной своей.

Прозвучавший ответ меня добивает.

– Понятно, – вздыхаю, непроизвольно скрещивая руки в нижней части живота, словно пытаясь оградить зародившуюся внутри жизнь от обидного равнодушия. Незнакомое щемящее чувство заставляет защищать кроху от любой угрозы. Даже если та косвенно исходит от родного отца.

– А зачем он тебе?

В вопросе проскальзывает досада, хотя девчонка старательно скрывает эмоции. Наверное, нас много таких, кому Макс обещал звёзды с небес, да не подарил. От собственной навязчивости у самой зубы сводит.

– Винду переустановить обещал, – нахожусь с ответом, вспомнив, что в старших классах он именно за этим домой к девчатам бегал. Ну, может, не только, кто ж его знает, свечку не держала... – Знаешь, не нужно уже, всё равно не успеет. – Торопливо убираю в карман свой допотопный телефон. – Поищу другого мастера. Спасибо.

Ухожу не оглядываясь, легонько обнимая себя руками за плечи.

Папа будет в бешенстве. Это, если повезёт. А что выкинет Амиль подумать страшно. В некоторых вопросах брат категоричен. Нельзя признаваться, кто отец даже под страхом смерти, иначе ноги потом сотру на свиданья бегать – к Максу в больничку, а к брату в изолятор.

Амиль меня слишком хорошо чувствует. Брат приезжает внезапно уже на следующий день. Стоит у порога, а по ступенькам не всходит. Я тоже мнусь в дверях. По глазам чёрным и диким вижу, что моя паника ему передалась.

До сих пор не пойму – нам сказочно повезло быть настолько близкими или это проклятье за цену, которой мы достались матери.

– Ты почему не на занятиях? – заговариваю первой.

– У меня с вечера сердце не на месте.

Он отпускает спортивную сумку наземь, разводит руки в стороны.

Делаю глубокий медленный вдох и шагаю в крепкие объятья брата.

– Прости, ты столько раз предупреждал, а я...

– А ты?

– Я совершила глупость. Как рассказать отцу не представляю.

Его лицо от этой новости нехорошо бледнеет. Секунда молчания зажигает в карих глазах Амиля мрачное понимание.

– И кто этот смертник?

– Неважно. – Качаю головой. – Сама виновата. Знала с кем связываюсь.

– Глупая! – Брат притягивает меня ближе, с высоты своего немалого роста упирается лбом мне в лоб, и выдыхает тихо со злостью: – Почему ты защищаешь этого шайтана? Он тобой воспользовался, а потом бросил на произвол. Дал повод другим приставать и показывать пальцем. Ты очень красивая, Марьям, а живот не спрячешь. Теперь только ленивый не попробует попытать удачи, зная, что у тебя даже жениха не было. И, поверь, далеко не каждый станет церемониться.

– Амиль, не ругайся, – поднимаю на брата виноватый взгляд. – Это мне не нужно было терять голову. Просто... У меня давно к нему сильные чувства. Я успела похоронить их, простилась с надеждой, что будет как-то иначе. И когда мы вдруг встретились, меня будто молнией проняло, до сих пор в груди горит и больно.

Амиль хмурится. Ему сложно понять. Брат часто проводит время с девушками, но никогда никого не любил.

– Давай я лучше придушу его, а? – предлагает с надеждой. – И ребёнку не придётся врать, про папу-космонавта.

– Дурак, – смеюсь хрипло, а он обнимает дрожащую меня, пока я сорвано дышу, уткнувшись ему в плечо.

– Ну всё, родная. Не трясись ты так, прорвёмся, – шепчет мне тихо, поглаживая по щекам как в далёком детстве. – Смотри, что я тебе привёз.

Амиль достаёт из сумки полушубок – белый как первый снег, припорошивший его густые и тёмные волосы. Я в качестве не сильно разбираюсь, но...

– Это же не искусственный мех, да?

– Песец.

– Песец... – обозначаю свою тревогу. – Амиль, пожалуйста, скажи, что ты его не украл.

– Я на него заработал.

Чувствую – не врёт, но то как он отводит глаза неуловимо напрягает.

– Амиль, ну куда я в нём пойду? У самого манжеты на куртке затёртые. Зачем нужно было так тратиться?

– Захотел. – Он набрасывает мне полушубок на плечи и заключает лицо в шершавые ладони. – Марьям, кого мне ещё баловать, если не тебя? Закрыли тему. Собирай вещички, переведёшься здесь на заочное и поедешь со мной туда, где никому не будет дела, кто кому и кем приходится.

Другими словами – в город, откуда родом наша мать.

Унаследованная квартира приносит небольшой, но стабильный доход. Правда, с переездом брата сдавать приходится всего одну комнату, что уже ощутимо бьёт по кошельку. Если я займу вторую, то мы лишимся заработка целиком.

– Мы оба учимся, – пытаюсь возразить. – Жить на что будем?

– Марьям... – Брат снова отводит взгляд, вздыхает устало. – Я даже не пытался поступить, не на что. Сейчас окончу курсы и пойду в гараж автомехаником. Так что делай, как говорю и не буди во мне зло.

Месяц спустя прощаюсь с хмурым отцом, глубоко уязвлённым моим легкомыслием. Краснею, бледнею, но молчу как партизан. С него не станется заявиться с претензиями в кабинет к завучу. А что он может услышать от матери Макса? Что воспитывать дочь надо было. Такого позора я родным не хочу.

Автобус трогается, унося скромный дом на окраине города, кухоньку, пропахшую жареной рыбой, и мои первые грабли, не оставившие нам другого выбора. Мы с братом начнём жизнь с чистого листа, а сам лист поделим пополам, как всегда делили грусть и радость. И кто знает, может, оглядываясь в прошлое, я когда-нибудь скажу – всё было к лучшему.

И жили они долго и счастливо, но порознь...

Наши дни...

– Мамочка-а-а!

Тонкий визг дочери вмиг заставляет покрыться холодным потом. Повезло, я не успела забраться под душ. Только волосы кое-как на макушке стянула да смыла потёкшую за день косметику.

Из ванной выскакиваю наперегонки с обмирающим сердцем. И что же я вижу?

Пожар? Потоп? Нашествие тараканов? Да если бы!

Моё четырёхлетнее чадо воинственно пыхтит, волоча за собой биту. Тяжеленная красотка из белого ясеня в высоту не уступает красной от натуги Ксении, но дочь не сдаётся. Поразительное упрямство.

Похолодев, отбираю увесистый снаряд, пока она себе пальцы на ногах не отбила. Вся в отца. Ну прямо до мурашек. Панических.

– Ксень, ну я ж просила не трогать... – вздыхаю, утирая испарину со лба. Кто бы мне дал хоть дух перевести.

– Мам, иди! – Дочурка тычет пальцем в сторону прихожей. – За стеной опять живёт бабайка!

Твою ж дивизию!

Новый сосед, значит. Уже третий за этот месяц.

– Ну-ка, бегом в детскую и сделай мультики погромче. – Подмигиваю раскрасневшейся егозе, ловко закидывая биту на плечо. – Сейчас я ему покажу.

Кто скажет, что это не лучший пример для дочери, тот вряд ли представляет, что такое вечеринка у соседей поздним вечером. За последний год у меня возникло стойкое чувство, что приличные люди сюда не заселяются. Проклятая квартира. И номер соответствующий – восемнадцать. Он же – шесть плюс шесть плюс шесть...

Однако прогнать бабайку – это вам не стрелки на веках рисовать. Тут одной сноровкой не управишься.

И знаете, бывают в жизни такие дни, которые принято называть одним общеизвестным и крайне дурнопахнущим непечатным словом. Так вот сегодня мне выпал как раз один из них. А началось всё с того, что мы с начальником полюбовно решили отдохнуть друг от друга. Другими словами – меня в очередной раз уволили.

В общем, домой я принесла полкило овсяного печенья, штраф за разбитый дочерью стеллаж для парфюмерии и вечную головную боль – где взять денег?

Так как финансовый вопрос для матери-одиночки – отдельная и очень грустная песня, а давление в черепе настоятельно требует сбросить пар, пресловутый бабайка капитально попал.

Собственно, добрую треть его предшественников выкурила я же.

Ну, потому что нечего приваживать сюда весь сброд и выкручивать громкость стереосистемы на весь микрорайон. Для этого есть клубы. Говорят, там зависать ничуть не хуже.

Итак, настроение подходящее, бита со мной – не столько для устрашения, сколько ради безопасности. Страха нет вообще. Может, адреналин так действует, а может пропущенные в суматохе завтрак, обед и ужин гнетут молодой организм настолько, что становится всё равно кого покусать. Не суть.

У двери со зловещим номером восемнадцать завожу руку с битой за спину и придаю лицу любезное выражение. Без фанатизма прожимаю бутон звонка.

Если верить зеркалу, то с внешностью мне повезло чуть больше, чем с личной жизнью. Мелкая кость, чистая кожа, миндалевидный разрез тёмно-карих глаз. Стоит лишь стянуть резинку, чуть взбить пальцами тяжёлую волну каштановых волос, и вот ты уже не озверевшая от бытовых проблем домохозяйка, а томная нимфа прямиком из райских кущ. В целом не Шахерезада, конечно, но при необходимости по ушам проехаться сумею.

Дверь, наконец, гостеприимно распахивается, являя моему цепкому взору белобрысого задохлика.

– Вот это я понимаю, принесло подарочек, – выдаёт парнишка вместо приветствия. И глазками оценивающе хлопает, мгновенно приосаниваясь. – Проходи, красавица.

– Музыку приглуши, пожалуйста, – пока ещё прошу, обезоруживающе улыбаясь. – Мне дочь пора укладывать.

Заинтересованность со смазливого лица как рукой снимает. И так происходит с каждым, стоит заикнуться о наличие у меня ребёнка. Что сказать, удобно.

– Макс! – кричит он куда-то вглубь квартиры, а я с трудом прогоняю мысли о своей первой любви. Так больно и глупо... Мало ли на свете тёзок? Каждый раз пробирает. – Тут твоей соседке музыка мешает.

Лаконичный ответ не заставляет себя ждать.

– Лесом пусть идёт! – И ведь голос тоже кажется смутно знакомым! Мне кажется, я брежу. – Не тупи, Володя. Ты время видел? Мы ничего не нарушаем. Нарушил застройщик, когда прокладывал картон вместо стен.

– Слышала? – опрометчиво скалится мой собеседник. И, очевидно, посчитав разъяснительную беседу на этом законченной, предпринимает попытку закрыть дверь перед моим носом. Попытку абсолютно бессмысленную, потому как я успеваю просунуть биту в щель.

– На случай если есть сомнения, я этой штукой пользоваться умею, – предупреждаю томно. – Так что, сладенький, обсудим, когда у моего ребёнка тихий час?

Как показывает опыт, юнцов готовых дать красивой девушке отпор не так уж много. Они как минимум до двадцати робеют перед каждой юбкой.

Вот и бравый Володя от подобной постановки вопроса стремительно сдувается и уже пятясь перекладывает бремя грядущих переговоров на хозяина квартиры.

– Макс! Иди, короче, сам со своей соседкой психованной разбирайся.

Я вот только усмиряю рефлекторную дрожь, но спустя пару секунд повторно содрогаюсь. Сердце неожиданно ухает куда-то вниз, и судя по ощущениям качает кипяток, а в голове бьётся единственное слово – то самое, которым едва ли начинают мирный диалог.

– Ты?.. – всё же подбираю синоним, обмирая под изумлённым взглядом тех же льдистых глаз, что унаследовала от него моя дочь.

– Я, – хрипло подтверждает Макс, закладывая большие пальцы за пояс брюк. – Ну надо же, как тесен мир. Чего скандалишь, Ахметова?

Я так и стою в немом шоке, не доверяя своим глазам. Вдохнуть не могу, воспоминанья горят. Сейчас бы зажмуриться, чтобы прогнать наваждение, но ни одна часть вдруг отяжелевшего тела меня не слушается.

С трудом вспоминаю о цели своего визита.

– Да уже ничего. Вижу, не уживёмся.

Макс внимательным взглядом скользит по моему лицу, спускается ниже. При виде биты на его губах вдруг расцветает кривая усмешка.

– А ты тоже не меняешься, девочка с «приветом». Насчёт компромисса, попробуем договориться...

О чём тут договариваться?!

Если нам и суждено поладить, то явно не в этой жизни.

Никакого вам «и зажили они в мире и согласии». Это финиш, господа. Приехали.

– А что, есть варианты добиться от тебя уступок? – хмыкаю со скепсисом, невольно представляя, какое Макс мог бы произвести на меня неизгладимое впечатление, не будь мы знакомы.

Весь такой возмужавший, с голым торсом, демонстрирующим умеренную мускулатуру – прям ожившая мечта одинокой женщины, много лет засыпавшей исключительно в обнимку со сборником сказок. Да и неодинокая уже бы отметила и низкую посадку джинсов, держащихся даже не на бёдрах, а на... одном честном слове. И крепкие руки, словно созданные для того, чтобы сладко обнимать и без проблем двигать мебель. Если оценивать непредвзято – воплощённый соблазн.

Для любой другой. У меня-то к его природным бонусам выработался неплохой иммунитет.

– Ты удивительно душевный собеседник, когда молчишь, – отмечаю после затянувшейся паузы.

– Я в приятном шоке, – сообщает Макс со странной полуулыбкой на губах. – Выпьем по бокалу шампанского за встречу?

Э-э-э... Это он меня сейчас клеить пытается? Думает, девичья память объёмом как у рыбки, и я второй раз с той же лёгкостью клюну на крючок? Нет, я понимаю, что повела себя легкомысленно, но теперь-то он на что надеется?

– Честно говоря, повод так себе, – решаю не ходить вокруг да около. – Просто приглуши музыку и можешь дальше пить своё шампанское. У меня есть дела поважнее.

– Я, по-моему, внятно сказал, что звук в пределах нормы, – произносит Макс с предупреждением в бархатном тоне. – Как именинник, имею право на понимание?

– Как именинник – прими мои поздравления, а как человек ты... гад. – на автомате смягчаю матерное выражение. Жаль эмоции с той же лёгкостью не укротить, раскалённый воздух на выдохе жжёт горло.

Его брови взлетают куда-то под корни небрежно взъерошенных волос.

– Любопытного ты обо мне мнения.

Серьёзно?

Да у меня твоими стараниями от слёз прогнило три подушки, хроническая бессонница и пару искать успеваю только к носкам.

– Если нам больше нечего обсудить я, пожалуй, пойду, – благоразумно капитулирую. Ну а что ещё делать-то? Припереться-то я припёрлась, а тут... он! Самоуверенный, наглый и ни капли не раскаивающийся.

Макс, отчего-то просияв лицом и воодушевлённо клацнув зубами, кивает на дверь.

– Ну пойдём.

– А ты куда разбежался? – Непонимающе разглядываю его длинные пальцы на моей талии и только затем соображаю, что вольности надо бы сразу пресечь.

– Как куда? Провожу, а ты в благодарность угостишь меня чем-нибудь.

Убедившись, что своими силами его загребущие клешни не расцепить, делаю попытку хотя бы отшагнуть на приемлемое расстояние. Кто знает, какая ещё придурь ударит ему в голову.

– Моя квартира рядом, считай проводил. – Не обнаружив на бесстыжем лице должной реакции, развиваю мысль: – Ты извини, конечно, но у меня нет привычки водить в дом кого попало, а конкретно тебе я и на коврике в прихожей потоптаться не доверю.

– Мне показалось, в прошлый раз мы неплохо потоптались. Разве нет?..

– Ну знаешь, Мартышев... – захлёбываюсь воздухом. – Про такие казусы моя подруга обычно говорит: «Раз не запомнилось, то и не было ничего достойного внимания».

Даже слова выговаривать, глядя в его наглые глаза, оказывается делом нелёгким. Хочется поскорее запереться на все замки, накапать себе седативных и забраться в ванную, чтобы скорее смыть с себя шлейф его парфюма. Ночные препирательства в столь плотный график никак не умещаются.

Макс явно не ожидал такого поворота. Целиком оправданного и заслуженного, между прочим! Судя по тому, как раздуваются его ноздри, новоявленный сосед готов освежить мою память прямо здесь и сейчас. И ни черта теперь не съедет, пока не испортит мне жизнь во второй раз.

– Не запомнилось, значит. Иди-ка сюда... – всё так же заставляя меня пятиться, хищно произносит он. – Отчего же стонала как та кошка мартовской ночью?

– Щадила твоё самолюбие.

Испепеляя друг друга взглядами, мы вальсируем по лестничной клетке, покуда я не упираюсь спиной в дверь собственной квартиры.

– Открывай, Мари. Раз уж заглянула в гости, я всё равно не отстану, пока не получу подарок в свой день рождения.

Настойчивые домогательства Мартышева – а исполняет он сейчас именно это – меня, конечно, где надо тревожат, но не так чтобы прям контузило ударной дозой эндорфинов. Всё-таки ситуация не та, мы уже не те, и за стеной заждалась маму наша дочь, о которой Максу знать совсем необязательно.

Он был нужен нам, когда у Ксюши резались первые зубки. Когда малышка только училась ходить, и я порой не могла в туалет отбежать из страха, что она во что-нибудь врежется.

Маленькая непоседа вся пошла в отца. Покой мне даже не снился, пока он вольготно высыпался, ни о чём не тревожась. Помогал только Амиль. Ну до тех пор, пока дочурка не назвала его перед воспитательницей папой... Знатный тогда вышел конфуз, учитывая, что о нашей родственной связи молоденькая няня была осведомлена. Брат съехал от нас на следующий день, но осадочек остался на редкость грязный.

Мне даже не жалко принять Макса на всё готовое. Но где гарантии, что он опять не наиграется и пропадёт?

Нет, обидеть Ксюшу я ему не позволю, пусть остаётся только моим разочарованием. Пусть кто-нибудь другой, раскинув руки, спешит на те же грабли.

Я же в недоумении продолжаю смотреть снизу вверх на нависающего надо мной нахала.

– Какой ещё подарок? – напоминаю ему, а заодно и себе причину наших гляделок.

– Даже не знаю... – отзывается Макс, буравя жадным взглядом мои губы. – Доверюсь твоей фантазии.

Ещё б на этом моменте моя фантазия не помахала ручкой.

Память ему, что ли, отбило?

Я-то хорошо помню, чем оно чревато. Поддашься, потом не отвадишь, а открытым текстом пошлёшь – Макс же обязательно воспримет как вызов. Вон как на «казус» взъелся, чудом пятнами не пошёл. В общем, неизвестно что хуже.

Н-да... Ситуация однако.

– А ты не боишься, что сейчас выйдет мой мужчина и опробует на тебе свои фантазии? – стращаю его, ни на что особо не надеясь.

Макса моя попытка себя отстоять ввергает в приступ безудержного веселья.

– Чей мужчина, повтори-ка?

– Мой, – мрачно смотрю на него исподлобья.

Гипотетический. Какая вообще разница?

– Да нет у тебя никого, Ахметова, – уверенно заявляет Макс. – И быть не может.

Вот тут за себя становится по-настоящему обидно. Беды с личной жизнью ещё не повод злорадно сушить зубы. У самого на безымянном ни кольца обручального, ни даже полосы от него.

– Это почему же? – Прищуриваюсь.

– Какой идиот будет отсиживаться дома, послав свою женщину разбираться с потенциальным соперником?

Теперь настаёт мой черёд саркастично усмехаться.

– Ты, что ли, соперник?

– Почему бы и нет? – соблазнительно понижает он голос. – Были времена, ты сама набивалась мне в девушки.

Какая избирательная память однако.

– Какую только дрянь не тянут люди в рот по юной глупости, – старательно придаю своему голосу ироничный оттенок, сжимая крепче биту взмокшей ладонью. – Да ты и сам, помнится, чуть не поужинал эпично.

И ведь накалять не хочется. Приходится соображать, стиснув зубы и стараясь абстрагироваться от залётной мысли, что в последний раз мужское тело прижималось ко мне так близко не меньше месяца назад. В час пик в метро. Потом я устроилась на другую работу, в шаговой доступности, и мои интимные приключения на том благополучно закончились.

– Ладно, – решаю не дёргать зверя за усы ради своего же блага. Немного подаюсь вперёд. – С днём рождения, сосед.

Просияв самодовольной ухмылкой, Макс прикрывает глаза. Видимо, прочитал по лицу отсутствие у меня дурных намерений и напрочь позабыл, что я к нему постучалась не с пустыми руками. Другими словами – размечтался, болван.

Я торжественно протягиваю биту, подспудно радуясь поводу избавиться от забытого Амилем хлама, а Макс в этот момент нетерпеливо склоняется ниже. Прямиком лобешником в прочный ясеневый ствол...

– Ахметова! – рычит он, хватаясь за голову, на что я с перепугу разжимаю пальцы, отчего увесистый снаряд падает ему на ноги. Пользуясь заминкой, прошмыгиваю за дверь и с молотящимся в рёбра сердцем проворачиваю замки. – А ну-ка, вернись! Открывай, немедленно. Мы не договорили.

– Хватит тебе, вымогатель, – отзываюсь с дурной улыбкой. – Это все подарки на сегодня.

– Мам, а почему бабайка просит подарки?

Обернувшись, вижу, что Ксеня всё-таки выглянула из детской и теперь растерянно хлопает круглыми как блюдца глазами.

Сделав очередной глубокий вдох, увожу её в комнату.

– Потому что совести у него нет.

– Можно я подарю ему своего мишку?

Я подвисаю, расслышав в детском вздохе жалостливые нотки.

– Ксения, давай-ка повторим: ты не принимаешь подарки от незнакомых людей. Даже если видела, что я с ними общаюсь. И сама ничего им не даришь. Договорились?

Но дочь обиженно оттопыривает губу.

– Он станет добрым и будет защищать нас.

– Ты где таких выводов нахваталась?

– В мультике видела.

Вот что за чушь детям внушают? Насмотрятся такого, сидя на горшке, потом вырастают и спешат «спасать» кого ни попадя. Гробя свою самооценку и будущее.

– Ксень, бабайками рождаются. Лохматыми и вредными. Никакими мишками их не изменить. Беги в кроватку. Я быстро.

Приняв, наконец, душ, возвращаюсь в детскую. Телевизор по-прежнему работает, едва заглушая музыку из соседней квартиры. Ксения уже спит, обняв подушку. Дочь морщится во сне, когда я накрываю её одеялом и собираю с кровати разбросанные игрушки.

Едва касаясь, целую малышку в щёку, оставляю включенным только ночник и выхожу в коридор, не до конца прикрыв дверь, как делаю это обычно, на случай если она захочет забраться ко мне в кровать среди ночи. В последнее время такое бывает всё реже. Маленькая егоза растёт совсем самостоятельной.

Остаток вечера провожу, наблюдая за стрелками на циферблате часов. Вечеринка проходит прямо за стеной моей спальни, а уровень шума, кажется, только прибавился. И так ровно до двадцати двух часов. Я толком не успеваю понять, рада тому или всё же предпочла бы вызвать дежурный наряд, как благословленная тишина сменяется щелчками выключателя.

Щёлк-щёлк...

Щёлк-щёлк...

Как капли воды по темечку.

И ведь нарочно же выводит. Бесит, зараза, аж не могу. Хуже прежнего!