Фронтовой дневник княжны-попаданки

Свежий утренний ветер пробегается по моему лицу и перебирает волосы. Невероятно приятное ощущение легкости наполняет меня, заставляет улыбаться.

Не хочу открывать глаза. Боюсь, что стоит мне только окончательно проснуться, как все это пропадет и я снова вернусь в больничную палату, в которой мне суждено провести остаток своих дней.

Жизнь невероятно несправедлива. Всю свою жизнь, все свои сорок восемь лет, я посвятила лечению больных. Медицинский институт, аспирантура, докторантура, долгие годы беспрерывных операций… и вот, я сама лежу на больничной койке, практически неспособная пошевелиться.

Скелетно-мышечная атрофия… Если бы мне когда-нибудь сказали, что именно такая редкая и беспощадная болезнь ворвется в мою жизнь, я бы посмеялась. Разве может такое случиться с профессиональным хирургом, спасшим не одну тысячу жизней?

Но оказывается, что может.

Глубоко вдыхаю свежий утренний воздух. Наполняю им свои легкие до отказа. И понимаю, что на самом деле все еще сплю. Ведь в настоящей жизни я уже практически не могу дышать.

Воздух пахнет свежескошенной травой и цветами. Похоже, что только что покосили газон под окнами моей палаты и аромат каким-то чудом поднялся до девятого этажа.

Неважно, на самом деле так… или это игра воображения. Я просто наслаждаюсь моментом. Просто стараюсь запомнить его, чтобы потом долгими часами вспоминать и радоваться выпавшей мне возможностью еще раз почувствовать прекрасное.

Из открытого окна до моего слуха доносится пение птиц. Звонкое, живое…

Как же хорошо вот так проснуться и просто наслаждаться этим звуком, тихонечко, чуть слышно, напевать похожие на птиц звуки. Понимать, что все еще могу петь.

Теплые лучи солнца пробегаются по моему лицу, останавливаются на нем. От ощущения щурю глаза. И даже это мне нравится.

Улыбаюсь еще шире. Хочу смеяться. Хочу встать с кровати и начать танцевать. Мне кажется, что сейчас у меня хватило бы на это сил. Я чувствую себя принцессой из сказок…

Неожиданно до моего слуха доносится странный скрип. Словно скрипят колеса каталки. Следом за скрипом слышится топот. Не топот ног, а какой-то странный, необъяснимый для больницы. За ним следует ржание лошади…

Стоп! Откуда лошадь на девятом этаже?!

От неожиданности открываю глаза и вместо привычной темной палаты вижу небо. Оно расходится во все стороны, заполняя пространство надо мной. Будто бы вокруг нет никаких стен.

Приподнимаюсь и делаю это с такой легкостью, что не сразу верю, что это на самом деле я.

Поднимаю руки и протираю глаза. Каждое движение дается мне невероятно легко. Да и само тело какое-то легкое и полное сил. В последний раз я чувствовала себя так лет двадцать назад.

Потерев глаза, отвожу руки и замираю. Они не мои! Слишком молодые. Слишком гладкие и ровные.

Опускаю взгляд на тело и вижу не больничную рубашку, а светло-кремовое платье. Необычное, какое-то простое, дешевое, но с кружевной вышивкой в зоне декольте. А дальше такие же невероятно молодые, красивые и стройные ноги. Почему-то в плотных чулках и старомодных высоких туфлях со шнуровкой.

— Этого не может быть! — шепчу, не в силах понять, что происходит.

Похоже, что болезнь окончательно добралась до моих ребер и я перестаю дышать. Кислородное голодание объяснило бы галлюцинации. Да, именно галлюцинации. Иначе я не могу объяснить происходящее. Но как же мне хорошо, просто невероятно хорошо сейчас!

Поднимаю взгляд и осматриваюсь. Но увиденное поражает меня еще больше.

Оказывается, что вокруг меня действительно нет никаких стен. Я и вовсе лежу в телеге, на куче сена. А вокруг еще с десяток телег и сотни лошадей.

Рядом с лошадьми, одетые в старинные мундиры, ходят мужчины. Они громко что-то обсуждают, но мне непонятно, что именно они говорят. Их голоса сливаются в один общий неразличимый гул.

Около одной из телег вижу женщин. Облаченные в черные платья с выступающими из-под них белыми блузками, они похожи на сестер милосердия. Именно такими их обычно показывают в исторических фильмах.

Вот только почему сейчас они все пришли ко мне?

— Доброе утро, голубушка! Как спалось? — раздавшийся рядом грубый мужской голос заставляет меня вздрогнуть.

Перевожу взгляд на говорящего и вижу немолодого мужчину с длинной бородой и усами. Он одет в офицерский мундир и выглядит в нем очень сурово. Даже несмотря на украшающую его лицо улыбку.

— Хорошо спалось… — отвечаю растерянно.

— Вот и славно! — произносит он радостно, будто бы рад за меня. — Нынче хороший сон к ряду со счастьем поставить можно.

— Я действительно чувствую себя счастливой, — соглашаюсь, прекрасно понимая, что его слова — это восприятие моим же разумом моего состояния.

— Счастье сейчас в цене, — продолжает улыбаться он. — Сейчас оно есть, а завтра уже ищи, куда подевалось. Времена такие…

— Какие такие? — спрашиваю, желая понять, к чему готовиться, но мой вопрос заглушает какой-то странный шум, больше похожий на взрыв. — А это что такое? — забывая о прошлом вопросе интересуюсь я.

— А это фронт, голубушка, — тяжело вздыхает мужчина. — Самый настоящий фронт!

___________________________________

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в свою новинку, наполненную историческим антуражем времен Русско-турецкой войны. Действия книги происходят на реальных полях истории, но война и все с ней связанное остается в стороне. В этой книге главное — налаживание быта бывшего хирурга, а нынче сестры милосердия княжны Анастасии Павловны Стырской. Ну и, конечно же любовь.

Буду очень рад если вы добавите книгу в библиотеку, отсыплете ей звезд, и, конечно же, не забудете подписаться на автора (то есть на меня).

Ну а как выглядит Анастасия Павловна, вы сможете увидеть, если перейдете на следующую главу)))

Анастасия Павловна родилась в очень обеспеченной семье, проживающей в центре Санкт-Петербурга. Желая служить во благо Империи молодая девушка направилась на фронт. Но с неприятностями ей пришлось столкнуться еще до приезда в полевой госпиталь. Именно эти неприятности и позволили нашей героине попасть в тело молодой княжны.

— Как это фронт?! Какой еще фронт? — спрашиваю, совершенно не понимая, что происходит.

Слова мужчины заставляют меня напрячься. Совершенно забываю о болезни и больнице, в которой на самом деле нахожусь и полностью переключаюсь на происходящее вокруг.

— Эк вас головой-то приложило, — хмыкает он. — Благо пережить сумели. Я, право же, думал, что помирать собрались. Но отлежались и хорошо.

— Головой? Помирать? — повторяю его слова, пытаясь понять, что мужчина хочет этим сказать.

— Неужто вы, Анастасия Павловна, не помните ничего? — хмурится он. — Нехорошо это. Вам же еще работать надо бы. А как вам больных да раненых лечить, когда сами в помощи нуждаетесь?

— Лечить раненых? — понимаю, что для фронта это нормально. Но я же ни на каком не на фронте! Разве что, если представить, что мое тело сражается с поработившим меня недугом? Тогда самый настоящий фронт получается.

— Ничего, голубушка, еще отлежитесь немного и придете в себя, — заявляет он и кладет руку мне на лоб. — Жара нет уже. Точно жить будете. А там и в себя придете!

— Я, значит, головой ударилась? — смирившись с галлюцинацией, спрашиваю у мужчины. Наверное, лучше закончить свои дни так, в бреду, но способной двигаться, чем просто смотреть в потолок. — А как это произошло?

Трогаю голову и только сейчас замечаю повязку. На затылке она влажная, а прикосновение в этом месте вызывает боль.

— Да коли знал бы, наверное, и гадать бы не стал, — качает головой мужчина. — Солдаты вас нашли. Лежали без сознания в овраге. Похоже, что соскользнули, да там головой и тюкнулись. Думал, что коли выживете, так и расскажете мне, как все случилось.

— Упала и ударилась… — терпя боль, ощупываю рану. Сквозь повязку понять сложно, но в то, что рана получена при падении, верится с трудом. Больше похоже на повреждение, полученное от намеренного удара по голове…

— Ну вы в голову-то сейчас не берите. Только очнулись ведь, — просит он и протягивает мне флягу. — На вон, воды попейте. Только много не пейте — вредно. Болеете ведь. Жар только сошел.

— Так наоборот ведь, пить тогда больше надо… — начинаю спорить, но тут же вспоминаю о заблуждениях прошлого.

Судя по одежде окружающих меня людей, сейчас середина или конец девятнадцатого века. А тогда ведь считалось, что обильное питье только навредить может.

— Ох, нехорошо. Совершенно забыли про все. Что же мне теперь делать-то с вами? — хватается за голову мужчина.

— А что со мной делать? Что я забыла-то? — понимаю, что от меня здесь ждут медицинские услуги. Похоже, что здесь я тоже медик. Вот только какого уровня и направления?

— Ай, — отмахивается он. — Коли все путем выйдет, сами вспомните.

— Серафим Степанович! Серафим Степанович! — подбегает к мужчине молодая темноволосая девушка в одеянии сестры милосердия. — Снова висельники!

— Ох, будь оно неладно! — ругается мужчина. — Ладно, пойду я. А вы отдыхайте пока. Силы нужно беречь, а то память никогда не придет.

— Ах! Анастасия Павловна очнулась! — замечает девушка. — Как же я за вас переживала. Есть и спать не могла.

— Будет вам, голубушка, — Серафим Степанович берет сестру за плечи. — Анастасии Павловне отдыхать надо, а не кудахтанье ваши слушать. Не здорова она еще.

— Да как же не здорова-то? Глаза-то ведь вон, какие ясные. Рассудок-то на месте.

— Не здорова я вам говорю, сестра Аглая! — мужчина направляет девушку прочь. — А вы отдыхайте, голубушка, отдыхайте, — обращается уже ко мне и тоже уходит.

Опускаюсь на сено и закрываю глаза. От всех этих странных галлюцинаций совсем голова кругом идет. Да еще эта речь…

Нет, конечно же речь мне нравится. Мы, когда я в медицинском училась, с одногруппникам так же разговаривали. По приколу конечно же.

А тут совсем все не по приколу…

Где-то вдалеке снова звучит взрыв, и я даже вздрагиваю от неожиданности. Странная штука эта, разум. Почему он принес мне именно фронт? Почему война? И главное, почему именно это время?

Делаю глубокий вдох. Наполняю легкие приятным свежим воздухом, наслаждаюсь им. Наслаждаюсь каждой ноткой его аромата.

Какой бы ни оказалась финальная точка моего затухающего разума, радует, что в ней есть, чем насладиться.

Открываю глаза и смотрю прямо в небо. Оно голубое и чистое. Даже не верится, что под таким небом может идти война. Самая настоящая, кровопролитная и безжалостная.

Пытаюсь вспомнить, в какую войну наши войска носили такие мундиры, как носит Серафим Степанович. Навскидку это все же конец девятнадцатого века. Тогда как раз шла Русско-турецкая война. Неужели это она и есть?

Впрочем, это не важно. Если у меня начались галлюцинации, значит осталось уже не очень долго. Значит моя жизнь уже подходит к концу. Можно попробовать насладиться ею.

Переворачиваюсь на бок. И даже это кажется мне невероятно приятным. Ведь в последнее время я постоянно лежала на спине, не в силах повернуться.

— А это что такое? — нащупываю рядом с собой какую-то банку.

Она практически пустая. Лишь пара капель остается на дне. Словно содержимое банки было вылито или… выпито.

Принюхиваюсь и понимаю, что эта банка точно оказалась здесь не случайно. Ее кто-то принес и, скорее всего, пытался ею навредить мне. А может быть даже и навредил.

Ведь в банке налит мышьяк! И такого количества наверняка хватило бы, чтобы избавиться от раненой и умирающей девушки.

Серафим Степанович родился в селе под Санкт-Петербургом в семье кузнеца и доярки. Родители с самого рождения пророчили своему сыну успех и были очень рады, когда от своим разумением смог поступить в медецинскую академию. А теперь ему предстоит спасать жизни солдат, сражающихся за независимость балканских народов.

Какое-то время лежу в страхе. Держу в руках эту треклятую банку, словно тот, кто хотел мне навредить, увидев ее испугается и убежит.

На самом деле боюсь я не таинственного незнакомца, решившего применить мышьяк, а последствий. Кажется, что, если я не сумею защититься, закончится моя жизнь не только здесь, во сне, но и наяву.

А мне ведь только выпал шанс хотя бы немного порадоваться жизни.

Не знаю, сколько проходит времени, но владелец банки так и не приходит. Словно теперь ему нет до меня никакого дела. Словно он уверен, что его затея удалась.

Зато приходит голод.

Фляжка с водой заканчивается достаточно быстро. Несмотря на наставления Серафима Степановича, не считаю нужным ограничивать себя в воде. Заблуждения прошлого способны принести больше вреда, чем пользы. А мне в жизни и так вреда немало досталось.

— Анастасия Павловна, вы кушать изволите? — сестра Аглая, как обращался к ней мужчина, подходит как раз в тот момент, когда желание есть становится невыносимым.

Не знаю, как давно я не ела, но сейчас не отказалась бы даже от безвкусной каши из прописанной мне врачом диеты.

— Если можно, не отказалась бы, — тихонько отвечаю, боясь, что резкую реакцию могут принять за горячку.

— Можно, конечно, миленькая вы моя! — улыбается девушка и, чуть склоняя вперед голову, перекрещивается. — Принесу сейчас!

Аглая уходит, а я смотрю ей вслед и понимаю, что девушка не просто сестра милосердия. У нее на груди я успела заметить крест, а сама манера поведения подсказывает, что она — человек веры.

Впрочем, на фронте такие люди нужны. Ведь нужно укреплять веру воинов не только в императора, но и в Бога.

Зато в моем случае человек, использовавший мышьяк, точно с верой в ногу не идет. У него имелись свои намерения. И чем ему могла навредить девушка, в теле которой я теперь оказалась, остается большой загадкой.

— Ваш завтрак, Анастасия Павловна, — сестра Аглая возвращается с тарелкой и чашкой. — Серафим Степанович наказал не давать вам жирного. Да разве ж в вашем состоянии можно иное кушать? Вам ведь сил набираться нужно…

Принимаю тарелку и вижу большой кусок мяса с прослойкой жира, который уложен на разваренную картошку.

— Спасибо вам, хорошая моя, — благодарю ее. Жир я не люблю, а вот наличие в рационе белка очень даже приветствую. Мне сейчас силы не помешают.

— Не благодарите, Анастасия Павловна! Вы главное выздоравливайте. Нам ведь самим болеть никак нельзя. Нам раненых лечить нужно, жизни их спасать.

— А раненых-то много? — знаю, что в те времена ранений было меньше, чем потерь. Тогда с поля боя только в случае успеха забрать могли. Не на чем было увозить.

— Да здесь-то не много, — качает головой Аглая и хватается за крест. — А впереди, говорят, не сосчитать. Все палаты заполнены.

— Значит работы хватает… — произношу задумчиво и принимаюсь за еду.

Я хоть и во сне, но все же остаюсь весьма квалифицированным хирургом. Значит толк от меня точно будет. Только бы не мешал никто. А там разберусь.

— А кто такой Серафим Степанович будет? — спрашиваю, решив, что в случае чего спишу все на потерю памяти. Все равно меня в ней уже обвинили.

— Так врач же ж. Разве не помните вы, Анастасия Павловна?

— Помню, что знакомы мы с ним, — переиначиваю ситуацию. — А что врач не помню.

— Даст Бог, все-все припомните, — продолжает она теребить крест. — Нам же солдатиков лечить надо. Бедненькие они. Каждый день помирают.

— Вылечим! Это я вам точно обещаю, — доедаю завтрак и отдаю посуду. — Я скоро в себя приду и начну лечить.

— В таком случае не смею вас более беспокоить, Анастасия Павловна, — кланяется девушка. Только сейчас я примечаю, что относится она ко мне как-то слишком почтительно. Как обычно к княгиням, да баронессам относились.

— Сажите мне, сестра Аглая, может вы знаете, откуда этот флакон взяться мог? — решаю воспользоваться ситуацией и задаю, пожалуй, самый волнующий меня вопрос.

— Таких банок у Серафима Степановича целая фура набита, — пожимает плечами девушка. — Да только мне почем знать, что в них налито, то или не то?

— Значит у Серафима Степановича?.. — не думаю, что сам врач хотел мне навредить. Если бы хотел, навредил бы. У него все шансы были.

Значит кто-то из приближенных. Кто-то из своих. Но много ли людей доступ к лекарствам врача имеют?

— Пойду я, — по всей видимости, приняв мою задумчивость за усталость, произносит Аглая. — А вы, отдыхайте, Анастасия Павловна. Вам силы восстанавливать нужно.

— Спасибо, хорошая моя! — киваю ей. Но прежде, чем отпустить, все же прошу кое-что для меня сделать: — Можно напоследок я об одолжении попрошу? Принесите мне воды попить. Той, что Серафим Степанович дал, уже не осталось.

В качестве доказательств протягиваю пустую флягу, в которой даже ничего не плещется.

— Как это не осталось? — девушка даже округляет глаза от удивления. — Разве вам доктор не говорил поменьше пить?

— Прошу вас, принесите попить. А Серафиму Степановичу мы ничего не скажем.

— Ой, достанется мне от него… — переживает Аглая, но фляжку все же берет. — Вы точно ничего ему не скажете?

— Точно-преточно! — обещаю я.

Девушка уходит. А я опускаюсь обратно на сено и радуюсь, что хотя бы одному человеку в этом месте я могу доверять.

Сестра Аглая долгое время находилась при монастыре в городе Пушкине. Она всю себя посвящала Богу и когда ее направили на фронт, свято верила, что верой и молитвами она сможет помочь солдатам точно также, как своими стараниями. И столкнувшись с трудностями, она не отступает и делает свое дело.

До обеда лежу никем не тревожимая. Проходящие мимо телеги солдаты не смеют меня беспокоить, хотя, пару раз некоторые из них заглядывали, чтобы посмотреть на меня. То ли из интереса как я, то ли прежде меня не видели.

Удивительно, но отлежавшись, начинаю ощущать еще больший прилив сил, чем чувствовала утром. Словно жизнь продолжает наполнять мое новое тело. Или просто я сама отвыкла от ощущения полного здоровья.

— Как же хорошо! — потягиваюсь, наслаждаясь каждым движением.

Хочется двигаться! Полежать я и в реальности успела. А здесь, в молодом теле, полная сил, я не должна оставаться на месте. Я должна действовать!

Сажусь и ощупываю руками голову. Место, где стягивающая голову повязка засохла коркой, от прикосновений совершенно не болит. Словно и нет под ней никакой раны.

Но ведь Серафим Степанович не мог ошибиться…

Осматриваю платье и, найдя на нем карман, убираю в него банку. Вполне вероятно, что она мне еще пригодится, чтобы использовать в качестве улики. Если конечно же здесь принято на подобное обращать внимание.

Тихонько, стараясь не упасть, слезаю с телеги. Это сделать оказывается куда проще, чем мне представлялось, но привычка считать себя неспособным двигаться инвалидом не позволяет торопиться.

— И куда же мне теперь направиться? — осматриваюсь и понимаю, что нахожусь среди походного лагеря.

Вокруг меня стоят сотни, а может быть и тысячи палаток. Между ними туда и обратно снуют военные, одетые в старинную форму — не такую красивую, как бывала во времена Петра, но все же вполне привлекательную.

Около многих палаток привязаны лошади. Они щиплют сено и настороженно поглядывают по сторонам. Чуют беду. Знают, что опасность близко.

— Что, моя хорошая, страшно тебе? — подойдя к одной из них, тихонько поглаживаю по гриве. — Ну ничего, уверена, что все будет хорошо.

Не знаю, кого я на самом деле успокаиваю, ее или себя. Мне ведь тоже страшно. Я это прекрасно осознаю. Особенно теперь, когда вижу, что идет самая настоящая война.

Замечаю стоящее неподалеку ведро и заглядываю внутрь. На водной глади отражается чистое голубое небо. А на его фоне вырисовывается лицо симпатичной молодой девушки с большими голубыми глазами, навскидку лет двадцати от рождения. И как такую могло занести на фронт?

Всматриваюсь в свое новое лицо. Молодое. Красивое. Утонченное… Пожалуй, в нем действительно прослеживаются аристократические черты. Может быть на самом деле какая-нибудь баронесса?

— Привет, красавица! Заблудилась? — отвлекает меня от мыслей пожилой, подвыпивший мужчина в солдатской фланелевой рубахе. Он едва держится на ногах, но оттого не уделяет мне меньше внимания.

— Вышла из лазарета и заблудилась, — делаю вид, что он прав. Возможно, решит помочь.

— Так немного ведь не дошла. Вон же ваша палата, — машет в сторону телеги, на которой я только недавно лежала. — А ты из новой партии, красавица?

— Ага, из новой, — не уверена, что это так, но для меня здесь все новое. Значит может оказаться правдой.

— Эк, тебя угораздило на фронт-то попасть? Ребенок ведь почти еще…

— Ребенок, не ребенок, а попала, — не знаю, что ему еще ответить.

— Ты береги себя! Здесь ведь не только от штыка пасть можно. Солдаты — люд голодный. Мало ли, что в голову взбрести может.

— Спасибо, постараюсь быть осторожнее, — обещаю ему и направляюсь обратно к телеге, за которой виднеется ряд расставленных практически вплотную палат.

Солдат прав. Не место здесь для молодой девушки. Но, насколько я помню историю, молодым особам всегда война казалась чем-то романтическим. Особенно тем, кто имел благородное происхождение.

До больничных палат добираюсь, больше никого не повстречав. Словно здесь не положено ходить. Возможно, это какая-то примета?

Не знаю, действительно солдаты избегают лазарет или просто так получается, но я рада. Не уверена, что все здесь приятные люди. Особенно с учетом того, с чего началось здесь мое пребывание.

Дойдя до палат, задумываюсь, в какую из них мне нужно идти. Все они выглядят примерно одинаковыми. И лишь из некоторых доносятся пугающие крики раненых и больных.

Немного поразмыслив, решаю пойти на звуки. Предполагаю, что, если больные кричат, значит с ними проделывают какие-то процедуры. Возможно, даже хирургические.

Наверняка, именно там и должен находиться Серафим Степанович.

Оказавшись у палаты, отодвигаю завешивающую вход ткань и заглядываю внутрь. В лицо сразу ударяет спертый воздух. Пахнет потом и болезнью. Совсем не как в хирургическом отделении. Но, знаю ли я, каково было в походном хирургическом отделении того времени?

— Помогите! Помогите мне! Идут они, турки окаянные! — доносится из палаты чей-то крик.

— Ай, братцы, давай в пляс! Что же вы стоите? Победа ведь на носу уже! — кричит уже кто-то другой.

Похоже, что крики, которые меня привлекли, это вовсе не следствие работы врачей. В этом месте лежат бредящие, а, возможно, и вовсе сошедшие с ума люди.

И мне точно не стоит здесь находиться!

Пячусь назад. Боюсь, что кто-нибудь из пациентов палаты заметит меня и набросится. Этого мне только не хватало. Я ведь не знаю, чем они больны.

Но оказывается, что опасность поджидает меня совершенно с другой стороны. Не успеваю я выйти из палаты, как мне на плечо опускается чья-то очень тяжелая рука.

— Что же вы здесь забыли, голубушка? — узнаю голос Серафима Степановича, но все равно вся сжимаюсь.

Не знаю, имею ли я право находиться в этой палате. Да и вообще не знаю, где мне можно находиться, а где нельзя. Да еще и мое собственное состояние… Я и сама в подобном случае отметила бы в карте пациента факт нарушения режима.

— Я ничего не брала и ничего не трогала. Честное слово, — обернувшись, произношу я. На всякий случай решаю оградить себя от вопросов воровства.

— Ваше счастье, что не трогали, да не подходили ни к кому, — голос врача звучит громко, гулко. Видно, что человек военный. — Тифозные здесь все. Тронете и подцепите хворь ненароком.

— Так тиф ведь с блохами передается, — вспоминаю курс вирусологии. Никогда не думала, что он пригодится мне на практике. А вот, пригодился.

— С какими такими вшами? Жар у вас случился что ли, — прикладывает руку к моему лбу и поняв, что он не горячий, хмурится. — Горячки нет, а бред есть. Нехороший это знак.

— Не брежу я, Серафим Степанович, — осознаю собственную ошибку. — Это у нас люди знающие так говорили. Может и ложь это все…

Не помню исторические подробности, но кажется, что в девятнадцатом веке ходило заблуждение, будто тиф воздушно-капельным путем передается. Если так, тогда вполне понятно, почему врач решил, что у меня горячка.

— Знаю я ваших Петербуржских академиков да научных докторов. Слыхивал я всякое от них. Да только в лабораториях и на практике разные вещи происходят. Впрочем, в этом вы, Анастасия Павловна, скоро и сами убедиться сумеете.

Из сказанного понимаю, что я из Питера приехала. В этом разум решил ничего не менять. Уже легче. Проще будет о себе рассказывать, если понадобится.

— Академики, порой, много правды говорят, Серафим Степанович. На то ведь они и академики, — поддерживаю беседу, в надежде, что смогу выведать еще какие-нибудь подробности.

— Шарлатаны они, в большей степени! Вот, что я вам скажу. Вы, Анастасия Павловна, жизни еще не знаете. А жизнь, она такая, практика лучше любого изыскания науку дает!

— Не могу с вами спорить, Серафим Степанович, — решаю сменить тему. — А я, стало быть, по пути из Петербурга головой и ударилась?

— Да вот, вчера на привале и тюкнулись, — кивает он. — Полдня не доехали вы до лагеря. Но все же спасти вас сумели. Уже хорошо.

— А личные вещи? Были у меня какие-то вещи? — понимаю, что от врача вряд ли что-то еще узнать смогу. Но в личных вещах можно найти что-нибудь важное.

— Сестра Аглая с вами ехала. Она все вещи для схоронения к себе и унесла, — хмыкает он. — Да вот только я бы личными вещами это не назвал. Так, безделушки.

— А что должно было лежать в моих вещах? Что вас так смутило? — неужели при нападении у меня украли что-то ценное? Что, если из-за этой вещи на меня и напали?

— Как это что? — усмехается Серафим Степанович. — Вы ведь хоть и стали сестрой милосердия, княжной являться не перестали. А княжна при себе должна столько тряпья иметь, что и в поклажу не влазят.

— Платьев, значит, у меня нет? — даже смешно становится от такого вывода. — Может быть и не нужны они вовсе? Фронт ведь…

— Да как же это княжна и без платьев? — смеется мужчина. — Где же такое видано?

— А я, может быть, приехала сюда жизни спасать, а не в платьях ходить, — решаю войти в образ и показать себя настоящей княжной. В конце концов, нужно ведь удовольствие получать от происходящего.

— Жизни спасать — это только приветствуется, — продолжает радоваться врач. — Позвольте тогда, Анастасия Павловна, я вас до палаты вашей провожу.

— Отчего же не позволить? — хочу уже посмотреть, где мне предстоит последние дни провести. — Ведите, миленький мой, ведите!

Серафим Степанович хмыкает и берет меня за локоть. Молча, он ведет меня мимо больших палат, на которых я замечаю красные кресты. Только миновав их, он отводит к расположенным чуть в стороне небольшим палаткам, в которых навскидку может вмещаться не больше шести человек.

— Здесь мы временно, — заметив мой изучающий взгляд, поясняет Серафим Степанович. — Как на том берегу реки закрепимся, так полноценную больницу развернем. Его высочество приказ уже отдали, скоро исполнять будем.

— Выходит, что особо обвыкаться не придется? — даже не знаю, радует это меня или печалит. Куда ведь спокойнее было бы на одном месте оставаться.

— Обвыкаться здесь, Анастасия Павловна, совсем не приходится, — качает головой мужчина. — Но вы устраивайтесь, со своими новыми соседками знакомьтесь.

Мужчина открывает вход в палатку и указывает мне проходить внутрь.

— Спасибо вам, Серафим Степанович! — киваю врачу и прохожу за тряпичную дверцу, откуда уже на меня смотрят четыре пары глаз.

— Анастасия Павловна! Миленькая вы моя! — выбегает навстречу Аглая. — Знала я, что поможет мясо. Ой, знала!

— Вера ваша, да старания помогли, — за заботу хочу сказать ей что-нибудь приятное. — А вы кем будете? — обращаюсь к трем девицам, оставшимся стоять чуть поодаль.

— Марфа я, — немедля заявляет та, что попышнее. — А это Лизавета и Анна. Все Ивановны по батюшке.

— Сестры выходит? — хорошо присмотревшись, вижу, что они действительно похожи друг на друга. Только габариты у них разные.

— Сестры, — кивает та. — Вы давайте, располагайтесь. А мы пока чай поставим. Нужно ведь радость встретить да знакомство обмыть.

— Какую радость? — не сразу понимаю, о чем она говорит.

— Ну как же? Выжили ведь вы, Анастасия Павловна! — обнимает меня Аглая. — Радость-то великая!

— Действительно, радость, — тут я не могу не согласиться. — А где мои вещи? Где моя койка?

— Здесь, Анастасия Павловна, рядом с моими, — Аглая ведет меня к низенькой кровати, по всей видимости сложенной из того, что было. — Вот они, вещи-то ваши!

Смотрю на кровать и вижу лишь какой-то сверток и рядом с ним книжку.

Похоже, что Серафим Степанович прав. Вещей у меня действительно маловато приходится…

Сестры Марфа, Лизавета и Анна Ивановны приехали на фронт в поисках романтики. Но столкнулись они там совершенно с другим. Справятся ли сестры с испытанием судьбы или для них происходящее окажется слишкм страшным?

Пока девушки заваривают чай, изучаю свои вещи. В свертке не оказывается ничего интересного, лишь пара вязаных носков, набор каких-то необычных гребешков и какие-то мешочки с приятно пахнущими сухими травами. Похоже, что это все, что было дорого настоящей Анастасии Павловне.

Даже странно, что мой разум именно таким придумал ее образ.

Зато куда интереснее оказывается лежащая рядом со свертком книжица. Обернутая в мягкий кожаный переплет, она аккуратно перетянута шнурком и накрепко завязана на плотный узел. Похоже, что это даже не книга, а самый настоящий дневник.

Пытаюсь развязать его, но у меня ничего не выходит. Он оказывается так крепко затянут, что не выходит подцепить шнурок и потянуть за него.

А ведь мне кажется, что внутри может быть очень важная информация.

— Анастасия Павловна, ну что же вы сидите? Чай уже стынет, — сестра Аглая зовет меня из-за стола, где она с девочками уже разлила по чашкам чай.

— Иду-иду, — беру дневник с собой, в надежде, что у меня все же получится ее открыть. Или девочки сумеют помочь.

— Чай сегодня с баранками пить будем! — радостно заявляет Марфа Ивановна и достает на стол связку крупных неровных баранок. — Папенька из Петербурга прислал. Велел раздать всем и просить дочерей его беречь.

— Так мало же здесь, чтобы всем раздать, — замечает сестра Аглая, принимая свою баранку.

— Так это же только часть! — поддерживает веселье Анна Ивановна. — Папенька ведь наш — пекарь, целую фуру пригнал. Бублики, баранки, хлеб… Фунтов сто, наверное, вышло.

— Теперь точно все солдатики свататься начнут, — присоединяется Лизавета Ивановна. — А вы чего, Анастасия Павловна, бублик не едите? Неужто не голодны?

— Голодна, — спешу исправить ситуацию и откусываю небольшой кусок. — Не могу с книжкой разобраться. И вроде не сложный узел, а никак поддаваться не хочет.

— Книжка говорите? Так это мы мигом! — сияет Марфа Ивановна. — Сестра Аглая, посмотрите внимательнее, у вас зрение лучше. Лизавета, чайку Анастасии Павловне подлей, чтоб дело лучше шло!

Вся компания моментально окружает меня, словно стая любопытных воробьев вокруг оброненной крошки. Аглая, вооружившись очками, принимается сосредоточенно изучать схему узла, тыкая тонким пальчиком в замысловатые линии.

— Ничего не понимаю, — девушка пытается подцепить шнурок ногтем, но тот не поддается.

Тогда она берет иголку и старается продеть ее между шнурками. Но и тут ничего не получается. Узел оказывается слишком тугим.

— Дайте-ка мне попробовать, — подлившая мне ароматного чаю, Лизавета ставит чайник в сторону и тянется за дневником. — Тут, наверное, хитрее действовать нужно.

— А ну, попробуй хитрее! — Марфа Ивановна выхватывает мою неуступную вещицу и передает ее сестре. — Может действительно выйдет чего.

Лизавета Ивановна берет дневник и внимательно изучает шнурки. Она начинает закручивать их, теребить, трясет и крутит сам дневник. Но у нее также ничего не выходит.

— Нет, так точно ничего не выйдет! — Анна Ивановна кладет на стол небольшой нож, лезвие которого местами покрыто зазубринами. — Давайте отрежем узел, а шнурки, при надобности, заменим.

Смотрю на нож, на дневник, снова на нож… Мне жалко резать шнурки. Они выглядят весьма старыми и очень подходят к самому дневнику. Вряд ли получится найти точно такие же. В это время ведь еще не умели искусственно старить вещи.

— Не надо резать, — решаю, что лучше оставить дневник закрытым до лучших времен. — Уверена, что найду способ развязать этот узел. А может быть, Серафима Степановича попрошу помочь.

— Серафима Степановича можно попросить, — соглашается Марфа Ивановна. — Он мужчина дельный. Наверняка найдет, как проблему разрешить.

— Значит так и поступим, — забираю дневник обратно и кладу перед собой. — А сейчас давайте спокойно чай попьем.

За чаем обсуждаем мирную жизнь Петербурга. Оказывается, что кроме Аглаи все мы из культурной столицы. Да и та недалеко ушла — из Царского Села она.

И все мы добровольно пошли сестрами милосердия на фронт.

— Значит будем вместе держаться, — заключает Марфа Ивановна и встает из-за стола. — А сейчас давайте отдыхать. Серафим Иванович говорил, что завтра на дежурство нас выставит.

— Действительно, в таком случае лучше отдохнуть, — вспоминаю свое первое дежурство в хирургии и боюсь, что здесь будет не легче.

Расходимся по кроватям. Одни сразу ложатся и забираются под тяжелые одеяла. Другие садятся заниматься своими делами.

Я отношусь ко вторым. Мне очень хочется разобраться с дневником и узнать, что в нем написано. Не сомневаюсь, что что-то важное, раз он оказалась среди моих вещей.

Но как развязать шнурки, ума не приложу.

Не могу понять, что в этом узле не так. Выглядит он, как самый обычный узел, ничем не отличается от других. Но что-то будто бы держит его, не дает ему ослабить натяг.

— Ну пожалуйста, ну откройся, миленькая, — поглаживаю дневник, словно он живой и просто требует к себе внимания. — Ой!

Неожиданно чувствую легкое покалывание и отдергиваю руку. Но это не помогает. Покалывание никуда не девается, хотя на ладони я не вижу ничего, что могло бы меня колоть.

— Заноза что ли? — внимательно изучаю свою ладонь, но ничего не нахожу. Более того, прихожу к выводу, что покалывание это исходит изнутри.

Однако на этом удивительное не заканчивается.

Оставив ладонь в покое, возвращаюсь к узлу. И на этот раз, стоит мне только до него дотронуться, как он сам собой распадается, предоставляя мне доступ к содержимому дневника.

— Вот тебе и чудеса, — только и произношу я.

Не знаю, что случилось, но что-то мне подсказывает, что произошло это все не просто так. Но что именно все это значит мне только предстоит узнать.

А вот и сам дневник, из-за которого у нашей героини будет еще немало проблем. Но только ли он всему виной?

Открыть дневник решаюсь не сразу. Что-то в нем меня смущает. Кажется, будто от него исходит какая-то странная энергия или что-то похожее на нее.

Как человек знающий анатомию и физиологию человека лучше, чем таблицу умножения, не могу принять свои ощущения. Списываю их на переживаете и пережитый за последние часы стресс. А может быть и вовсе все это лишь последствия недуга моего настоящего тела. Мне ведь не известно, в каком состоянии оно сейчас находится.

Впрочем, это и не важно. Важно, что сейчас мне самой очень даже хорошо.

— Ладно, давай посмотрим, что ты из себя представляешь, — наконец решаюсь открыть дневник.

Кончиками пальцев прикасаюсь к переплету и чувствую легкое покалывание. Такое чувство, будто пальцы онемели и теперь к ним вновь начала приливать кровь.

Сперва пугаюсь этого ощущения. Оно кажется мне необычным и опасным. Но все же заставляю себя собраться с духом и открыть книгу.

И содержимое меня удивляет.

Вместо печатного текста, нахожу записи от руки. Кто-то аккуратным почерком вывел на первой странице не просто текст. Это скорее послание. Причем, послание это адресовано Анастасии Павловне. То есть мне.

«Дорогая внучка! Дарю тебе труд всей моей жизни. Дарю потому, что знаю, что никто, как ты, не сумеет его оценить. Никто не сумеет применить мои знания и направит их во благо людей и Империи.

Знаю, что тебе будет нелегко. Вопреки моему наставлению, ты не обучена врачеванию, как оно того требует. Все твои науки способны лечить, но их процессы долги, а жизни людей коротки. Лишь настоящая наука, способная направлять энергию и силы самой природы в нужное русло, способно помочь тебе пережить эту войну и спасти этих людей.

Оттого завещаю тебе свой труд, свои знания и наказываю хранить и оберегать их от рук и глаз врагов, коих можешь повстречать ты на своем пути. Наказываю изучать мой дневник и пополнять его новыми знаниями, доколе мне неизвестными.

С любовью, твоя бабушка, Агриппина Филипповна Стырская!»

— Агриппина Филипповна Стырская, — повторяю имя бабушки, и оно кажется мне каким-то приятным и родным. Словно я на самом деле знала ее, но когда-то очень давно.

Из текста понимаю, что передо мной лежит не обычная книга, а дневник моей бабушки. Бабушки Анастасии Павловны. И в них, похоже, содержатся записи о каких-то способах врачевания, которые не признаны минздравом… или кто в те времена принимал решения о здравоохранении?

Переворачиваю страницы и, к собственному удивлению, нахожу не просто записи, а точные изображения растений с описанием из частей и способов применения. Одни из них нужно варить, другие — толочь, третьи — выжимать. Доходит и до создания каких-то препаратов, которые бабушка называет зельями.

— Ромашка, иван-чай, мята… — перечисляю те виды, которые я знаю.

Часть растений мне известна. Некоторые я видела, но не изучала ни их названия, ни их свойства. Но встречаются и такие, которые я вижу впервые и в существование которых мне верится с большим трудом.

Хотя… Не думаю, что Агриппина Филипповна брала что-то из головы. Не вижу смысла в выдумывании новых видов и описании их несуществующих свойств.

— Ну что, развязали шнурки, Анастасия Павловна? — сестра Аглая садится рядом со мной и смотрит на изображение необычного растения. — Ух ты! Это же монастырник. По крайней мере у нас так эту траву называют потому, как растет она только под стенами монастырскими.

— Неужели только под стенами? — не очень-то верю, что это так. — Возможно, она из-под камней растет? Или еще откуда?

— Не могу сказать наверняка, — пожимает плечами Аглая. — Я же толком и не бывала нигде. Вот только сейчас свет повидать решила.

— Не самый лучший способ свет повидать, на войну отправившись, — хмыкаю я, совершенно не понимая желание сюда отправляться.

— Да разве иной шанс случился бы? Мне ведь только во благо Империи и велено за войском идти, да путь его молитвами освящать.

— Ой, не хороший это путь… — теперь я понимаю, почему Аглая здесь. Ей приказали следом идти. Вынуждена она. А вот что надоумило Анастасию Павловну, то есть меня саму, в это страшное место пойти? Неужели бабушкина наука?

Внимательно изучаю монастырник и замечаю, что соцветия его отдаленно кресты напоминают. Если под определенным ракурсом посмотреть. Может быть, потому растение так и назвали. Но кто же знает наверняка?

— А вы, Аглая, в травах хорошо разбираетесь? — если сестре травы известны, проще станет разобраться с завещанием. А то может и пригодится все. Здесь ведь, в это время, я вряд ли хорошие лекарства найти смогу.

— В травах-то, Анастасия Павловна, я разбираюсь неплохо, — кивает Аглая. — Знаю названия, растут где, да выглядят как. Да и некоторые из них в мази истирать умею. Да вот только смотрю, травы-то здесь, что ни возьми, одна другой ядовитее.

— Яды ядам рознь, — не соглашаюсь с ней. Ромашка ведь тоже весьма ядовитая трава. Да вот только применять ее уже давно научились. Наверняка и с остальными справиться можно.

— Ой, не знаю, Анастасия Павловна, — волнуется она. — Я бы не стала с ними дело иметь. Есть ведь проверенные лекарства, ими и надобно пользоваться.

— Не переживайте, миленькая моя, — спешу ее успокоить. — Я ведь только интереса ради спрашиваю. Мне травы-то не так интересны, как здоровье солдатиков наших.

— Вот и бросьте вы эту книгу, Анастасия Павловна, — радуется сестра Аглая. — Не нужно всем этим голову забивать. Голова ведь чистой и светлой быть должна.

— Не стану, миленькая моя, ой не стану, — показательно закрываю дневник и убираю его под подушку. — Я вообще уже спать ложиться собираюсь.

Напоследок замечаю, как снова покалывает мои пальцы. Но на этот раз ощущение даже кажется мне приятным.

Вот только знать бы, что это за ощущение такое и чего оно мне сулит…