Гай. Любовь гладиатора.

Глава 1. Песок и кровь

Он убивал.

Двадцать третий бой, двадцать третья смерть на его счету. Песок арены давно пропитался кровью — чужой, своей, теперь уже не разобрать. Гай, фракиец по прозвищу «Северный Ветер», стоял по колено в грязи, смешанной с кровью, и ждал решения толпы.

Поверженный гладиатор лежал у его ног, хрипел, пытался зажать рану на шее, но кровь текла сквозь пальцы. Гай даже не смотрел на него. Смотрел вверх.

Там, в императорской ложе, сидела она.

Он видел её и раньше — дочь посла, золотоволосая, в голубой столе, всегда в первом ряду. Но сегодня она смотрела именно на него. И взгляд её был таким, что Гаю захотелось бросить меч и лечь рядом с умирающим.

Она смотрела на него как на животное.

Как на зверя в клетке. Как на грязь под ногами. Брезгливо. Свысока. Она даже не морщилась от вида крови — просто смотрела сквозь него, оценивая, годится ли это мясо для забавы.

— Добивай! — заревела толпа.

Гай поднял меч. И в этот момент наверху что-то случилось.

Кто-то крикнул. Кто-то рванулся. Охрана засуетилась. А она — та, золотоволосая, — вдруг покачнулась у самого края ложи. Камень под её ногами дрогнул. Секунда — и она полетела вниз.

Гай не думал.

Тело сработало быстрее головы. Он рванул вперёд, отбросил меч, и через мгновение она уже была в его руках. Он поймал её в двух шагах от земли, прижал к себе, закружился, гася инерцию падения, и они рухнули вместе — он на спину, она сверху.

Песок взвился облаком.

Тишина в амфитеатре длилась секунду. Потом толпа взорвалась хохотом.

— Гименей и Афродита! — заорал кто-то.

— Гладиатор поймал невесту!

— Свадьбу! Свадьбу!

Она дёрнулась в его руках, как дикая кошка. Вскочила на колени, оказавшись сверху, и зашипела, глядя ему в лицо:

— Как ты смеешь трогать меня?! Отпусти!

Гай лежал на спине, смотрел на неё снизу вверх и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное. Та, кто смотрела на него как на животное, сейчас сидела на нём верхом, в пыли и грязи, и её голубая стола была перепачкана кровью с его рук.

— Надо было дать упасть? — спросил он спокойно.

— Отпусти! — закричала она, пытаясь встать.

Он разжал руки.

Она не ожидала. Потеряла равновесие и грохнулась задом в песок, прямо в лужу крови. Толпа зашлась смехом. Кто-то падал с кресел от хохота.

Она вскочила мгновенно, вся красная — то ли от крови, то ли от ярости. Подлетела к нему, пока он медленно поднимался, и со всей силы влепила пощёчину.

Звук пощёчины разнёсся по арене громче, чем крики толпы. Смех стих. Все смотрели.

— Как ты смеешь, грязное животное?! — кричала она, и голос её срывался на визг. — Опусти глаза! Опусти глаза, когда я говорю с тобой! Никогда не смотри на меня так! Никогда!

Он смотрел.

Прямо в глаза. Не отводил взгляда, хотя охрана уже бежала к ним, хотя центурионы расталкивали толпу, хотя через минуту его могли убить на месте за такую дерзость.

Он смотрел на неё и улыбался.

Нехорошо. Криво. Одними уголками губ.

— Запомнил, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Твоё лицо. Снизу.

Она замахнулась снова, но её уже хватали под руки подбежавшие стражники. Поволокли прочь, к выходу с арены. Она вырывалась, кричала что-то о наказании, о казни, о том, чтобы этого раба разорвали львами.

А он стоял в луже крови, в грязи, с отпечатком её ладони на щеке, и смотрел ей вслед.

Толпа всё ещё смеялась. Кто-то хлопал. Кто-то свистел. Игры продолжались.

Гай подобрал меч. Подошёл к умирающему, который всё ещё хрипел у его ног. Опустил клинок. Закончил бой.

Но в голове у него было не это.

В голове у него было её лицо. Близко. В дюйме от его лица. И её слова: «Никогда не смотри на меня так».

Он посмотрит.

Он ещё много раз посмотрит.

---

Глава 2. Ночь

Она не могла успокоиться до самой ночи.

Сева. Валерия Северна, дочь Луция Корнелия Сципиона, посла Рима. Для своих — просто Сева. Для рабов — госпожа. Для гладиатора на арене — грязное животное, посмевшее поймать её в свои руки.

Она тряслась от ярости, пока служанки раздевали её, мыли, меняли повязки на ссадинах от падения. Тряслась, пока лежала в тёплой воде, в мраморной ванне, в своём доме на Палатине.

— Каллиста, — позвала она гречанку. — Этот раб... его казнят?

— Не знаю, госпожа, — тихо ответила служанка. — Говорят, Лентул Льву жалко его. Хороший боец.

— Хороший боец?! — Сева вскочила в воде, расплескав половину ванны. — Он опозорил меня! На глазах у всего Рима! Я требую...

— Госпожа, успокойтесь, вода остынет...

— Вон! — закричала Сева. — Все вон! Я хочу побыть одна!

Служанки выскочили. Каллиста задержалась у двери, хотела что-то сказать, но передумала и вышла.

Сева осталась одна в полумраке ванной комнаты. Только масляные лампы горели по углам, да вода в бассейне тихо плескалась, отражая огоньки.

Она закрыла глаза. Пыталась успокоиться. Но перед глазами стояло его лицо. Его глаза. То, как он смотрел на неё снизу вверх, когда она сидела на нём верхом. То, как он улыбнулся — нагло, дерзко, как свободный.

Раб. Грязный раб. Животное, которое убивает за еду.

Почему она не может забыть его взгляд?

Шорох.

Сева открыла глаза. Ей показалось? Нет, снова шорох. Со стороны двери.

— Каллиста? Я же сказала...

Дверь приоткрылась. Вошёл он.

Сева онемела. Хотела закричать — и не смогла. Голос пропал. Она только смотрела, как он закрывает за собой дверь, как прижимает палец к губам, глядя на неё.

На нём не было доспехов. Простая туника, грязная, в пятнах засохшей крови. На поясе — нож. Лицо спокойное, будто он зашёл к себе домой.

— Если закричишь, — тихо сказал он, — я зарежу твою служанку. Она за дверью. Ждёт.

Сева судорожно сглотнула.

— Я ничего ей не сделаю, — продолжил он, приближаясь. — Если будешь тихо. Просто хочу поговорить.

Она наконец обрела голос. Шёпот, хриплый от страха:

— Ты безумец. Тебя убьют. Здесь весь дом...

— Весь дом спит, — оборвал он. — Кроме твоей служанки. Но она не закричит. Потому что если она закричит, я убью её. А потом тебя. Медленно.

Он остановился у края ванны. Смотрел на неё сверху вниз. Теперь он был сверху. Она — снизу, по шею в воде, голая, беззащитная.

— Отвернись, — выдохнула она.

— Нет.

Он сел на край ванны. Провёл рукой по воде. Снял с пояса нож, положил рядом с собой, на мраморный бортик.

— Ты ударила меня сегодня, — сказал он спокойно. — При всех. Назвала животным.

— Ты заслужил.

— Может быть. — Он кивнул. — Но ты смотрела на меня так, будто я грязь. А потом я поймал тебя. И ты оказалась в моих руках. И я смотрел на тебя снизу. И ты не выдержала.

Она молчала, вцепившись руками в бортик ванны, готовая в любой момент нырнуть, закричать, защищаться.

— Ты сказала, чтобы я никогда не смотрел на тебя так. — Он наклонился ближе. — Как?

— Как... как на равную, — выдохнула она.

— А ты не равная? — усмехнулся он.

— Я госпожа. Ты раб.

— Сегодня я раб. Завтра меня убьют на арене. Послезавтра сгнию в земле. А ты будешь сидеть в своей ванне и вспоминать, как я смотрел на тебя.

Она молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.

Он вдруг встал. Стянул через голову тунику. Бросил на пол. Остался совершенно голым.

Сева дёрнулась, прикрылась руками, хотя вода скрывала всё.

— Что ты делаешь?!

— Хочу помыться, — ответил он спокойно. — Давно не мылся. А у тебя вода тёплая.

— Ты...

— Мой меня.

Она замерла. Смотрела на него — на его тело, покрытое шрамами, на мышцы, перекатывающиеся под кожей, на спокойное лицо с этой его кривой ухмылкой.

— Что? — переспросила она севшим голосом.

— Мой меня, — повторил он. — Ты назвала меня животным. Так вымой животное.

— Не прикасайся ко мне, — прошипела она, вжимаясь в дальний край ванны. — Убирайся.

Он шагнул в воду.

Сева дёрнулась, попыталась вскочить, выпрыгнуть, но он схватил её за запястье — крепко, но не больно. Дёрнул обратно. Она плюхнулась в воду, оказавшись вплотную к нему.

— Отпусти!

— Тише, — сказал он. — Я ничего тебе не сделаю. Просто помой.

— Не буду!

Он взял её руку. Сжал в своей — её маленькая ладонь утонула в его грубой, мозолистой ладони. И медленно, не спеша, провёл её пальцами по своей груди.

Она дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко.

— Чувствуешь? — спросил он тихо. — Это шрам от меча. В Испании. Мне было шестнадцать.

— Мне плевать!

Он провёл её рукой ниже, по животу, по рёбрам. Она зажмурилась, отвернулась, но руку вырвать не могла.

— А это от стрелы. При осаде. Меня взяли в плен и сделали рабом.

— Пусти, животное! — прошипела она сквозь зубы.

— Животное, — усмехнулся он. — Да, я помню.

Он провёл её пальцами по бедру. Она дёрнулась всем телом, отдёрнула руку, но он не стал удерживать. Вместо этого сам придвинулся ближе. Вплотную. Теперь их разделяла только вода.

Сева вжалась в бортик, не в силах отвести от него взгляда. Его глаза горели. Не злостью — чем-то другим, тёмным, глубоким.

— Ты боишься, — сказал он тихо.

— Я ненавижу тебя.

— Это одно и то же.

Он медленно поднял руку. Коснулся её плеча — кончиками пальцев, едва-едва. Она вздрогнула, но не отстранилась — некуда было.

Он провёл пальцами по её ключице. По шее. Остановился у подбородка.

— Не смей, — выдохнула она.

Он не слушал.

Его рука скользнула ниже — по плечу, по руке, по талии. Очертила изгиб её бедра под водой. Медленно. Тяжело. Она чувствовала его взгляд на своём лице, чувствовала его дыхание, чувствовала, как напряжено его тело.

Он хотел её.

Это было видно. В глазах, в сжатых челюстях, в том, как его пальцы дрожали, касаясь её кожи.

Она замерла, не дыша. Ждала. Сама не зная чего.

Он убрал руку.

Медленно поднялся из воды. Вышел на мраморный пол. Вода стекала с него ручьями. Он стоял к ней спиной, и она видела, как напряжены мышцы его спины, как вздымаются лопатки от тяжёлого дыхания.

Он не обернулся.

Подобрал тунику. Натянул. Взял нож.

У двери остановился. Бросил взгляд через плечо — короткий, тёмный, жадный.

— Ты права, — сказал он хрипло. — Животное.

Дверь закрылась.

Сева сидела в воде, прижимая руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на дверь, за которой он исчез, и не могла пошевелиться.

Он хотел её. Он мог взять её. Он не взял.

И это было страшнее, чем если бы он сделал это.

Она ненавидела его. Ненавидела так, что кружилась голова. Ненавидела за то, что он ворвался в её дом, в её ванну, в её жизнь. За то, что прикасался к ней. За то, что не сделал большего.

За то, что она всё ещё чувствовала его пальцы на своей коже.

— Ненавижу, — прошептала она в пустоту.

За дверью всхлипнула Каллиста. Живая, целая, напуганная до смерти.

— Госпожа... — донёсся дрожащий шёпот. — Госпожа, с вами всё хорошо?

Сева не ответила.

Она смотрела на дверь и думала о том, что раб смотрел на неё снизу вверх. А она — сверху вниз.

Но сейчас ей казалось, что они поменялись местами.