Где-то далеко, за гранью. Любовь в посмертии

"Он здесь", - голос Эвелина услышала отчётливо. 

Этот голос бывал чрезвычайно редко, но случалось, и Эва, как ее называли в семье, знала, что такие моменты - особенные. Она не поняла, о ком речь, ясно осознала только одно - это кто-то важный, кто теперь прибыл сюда, и прибыл недавно.

Сама она теперь жила в некотором отдалении от семьи. Собственно, ее родителей пока тут не было, что, конечно, ее радовало. Здесь были какие-то ее не очень близкие родственники, из более близких - двоюродная сестра мамы, которую все в свое время очень жалели, и одна из бабушек.

Сама Эва, когда попала сюда, была встречена бабушкой, но жить в поселке, где было относительно много людей, и где теперь был большой гостеприимный дом бабули, она не захотела. Она просто побыла у бабули какое-то время, как в гостях, а потом пошла через лес, уверенная, что здесь-то с ней ничего случиться уже не может, и она найдет свой дом. Теперь ей хотелось некоторого одиночества. Впрочем, от бабули она ушла не совсем одна - конечно, ее собака следовала за ней, и встрече с любимой собаченцией, подругой ее детства и отрочества, Эва радовалась не меньше, чем встрече с бабушкой. Наверно, это было неправильно и даже немного стыдно, но потом она поняла, что корить себя за это не стоит. Бабулю она помнила, но немного смутно, та попала сюда давно, когда самой Эве было восемь лет. Она помнила теплые руки бабули и невероятно вкусные пирожки и блинчики. И как та учила ее читать. Были и ещё воспоминания, конечно, и те, когда мама сказала, что бабушка не вернётся из больницы. Недоумение и непонимание, почему - так. И какая-то обида на весь белый свет за это. Вот, вскоре после этого ей и подарили собаку, потом мама рассказывала, что Эва много плакала, не то что именно по бабуле, а по всякому поводу, даже незначительному. Кто-то посоветовал завести животное для ребенка, и лучше - собаку, что родители и сделали.

Эва нашла здесь свой дом, он был как раз за лесом, не очень далеко оттуда, где жила бабуля и другая родня, идти-то при желании: вышла, прогулялась недолго, примерно с полчаса, если судить по земным мерам, - и ты уже в поселке. И Эва приходила к бабуле иногда, но не часто, и всегда вместе со своей верной Чарой. И все же чаще она была у себя, обустраивала свой не очень большой, но зато очень уютный бревенчатый дом, который полностью был таким, как ей и хотелось, что-то готовила, и конечно же, делала свои любимые блинчики, которые обожала и Чара. Еда была ровно такой же, как и всегда, хотя Эва прекрасно понимала, что всё это не настоящее. Наверно, такое же не настоящее, как и этот дом. Но она ясно видела дом, чувствовала запах древесины от его стен, ощущала, и вполне полноценно, все вкусы и запахи. Пускай ни она, ни Чара теперь не нуждались в еде, какая разница... Зато это приятно, и запахи от приготовленного делали дом уютнее и по-настоящему живым. Все, что нужно для приготовления, Эва всегда находила на кухне. В ее доме не было холодильника, и Эва жалела об этом, холодильник ведь так привычен. Но стоило ей подумать, как холодильник, пусть и не сразу, но на следующий день появился на ее кухне. 

Они гуляли с Чарой по лесу, в лесу был самый настоящий лесной запах, эти сосны... Эва всегда любила сосны, они завораживали. В траве сновала какая-то живность, летали бабочки, пели птицы. Чара иногда кого-то преследовала, каких-то мелких животных, сначала она настораживалась, даже ненадолго принимала стойку, хотя не была охотничьей собакой, а потом стремительно бежала и, вероятно, даже и поймала бы кого-то, если бы Эва ее тут же не останавливала. Чара неохотно возвращалась, укоризненно глядя на хозяйку: мол, зачем не дала поохотиться? Эва выговаривала собаке, что так нельзя, у них всё есть, не надо пугать зверюшек. И Чара смотрела понимающими глазами, вздыхала и, было видно, соглашалась с хозяйкой. Они и раньше прекрасно понимали друг друга, но здесь Эве казалось, что Чара вот-вот - и заговорит, что было бы совсем неудивительно. Но Чара почему-то не говорила, только всегда ее понимала - ещё лучше, чем прежде. И все же забывалась вновь и вновь, охотничьи ее инстинкты не исчезли даже здесь.

И здесь всегда было лето. Эва не жалела о таком, хотя и не отказалась бы увидеть весну. Однако весны не было, только лето, вечное лето. Иногда шел дождь и даже бывали грозы. Вот грозы бывали редко, но раскаты грома не были чрезмерными. Чара, впрочем, по привычке пряталась в укромных уголках, и Эва не беспокоила ее в это время. Грозы Чара почему-то всегда боялась, почему - Эва не знала точно, но догадывалась, хотя теперь это не имело значения. Чара во время грозы выбирала место подальше от окон и вовсе не тряслась, просто сидела там или лежала. Иногда Эва садилась на пол рядом с ней и гладила, но Чара никак в это время не реагировала на нее, ни на ее присутствие, ни на то, что Эва уходила и садилась в кресло. Всё, как там, на земле, когда Чара попросту отсиживалась в ванной комнате, занимая ее чуть ли не полностью, при необходимости зайти в ванную приходилось маневрировать, чтобы ее сильно не стеснить, Чара просто терпеливо ждала, и всё, из ванной выходить она категорически отказывалась. Эта привычка сохранилась у нее и здесь, только с той разницей, что вместо ванной в этом доме она предпочитала дальний закуток большой комнаты, там ей почему-то нравилось больше.

Эва сажала около дома цветы, много и самых разных, дом не утопал в цветах, но радовал ее своим видом. Она думала, что со временем хотела бы посадить малину или ещё что-то, но пока этого не сделала. Малина и так появлялась у нее на кухне, как только ей этого хотелось, и Эва выносила свежие ягоды и на крылечке кормила ими Чару, та, как это было у нее и раньше, очень любила малину, но в доме ее почему-то есть отказывалась.

И, конечно, Эва варила варенье и засахаривала ягоды, вот это Чара могла есть где угодно, всегда была сластёна, такой осталась и здесь. Только теперь ей можно было давать сладости не только по чуть-чуть, вреда-то от них не было никакого. Эва не жалела, но все равно много сладостей, по привычке что ли, не ела сама и не закармливала собаку. Во всём она привыкла к какой-то мере. Кроме эмоций, вот здесь, увы, она себя очень хорошо контролировать так и не научилась.

И сейчас тоже. Наверно, поэтому немного сторонилась людей. Так и не смогла пережить то, что с ней произошло. И не знала, сколько лет прошло на земле, в той, настоящей жизни. Может быть, и двадцать, а может, и больше? Об этом она и не думала, а подумала лишь тогда, когда услышала это: "Он здесь", - и пошла туда, где был этот "он". 

И увидела, кто это, поняла. Вот после этого и подумала, что, должно быть, прошло очень много лет, раз он здесь. И неважно, что выглядел он совсем так, как в то время, когда Эва видела его. Это было неважно. Потому что здесь каждый мог выглядеть сколько угодно молодо, кому как хотелось.

И она подумала: неужели прошло столько лет? А она их и не заметила.

Она приблизилась к дому, которого раньше здесь не было. Это она знала, потому что с Чарой по этим местам они гуляли. Не было здесь ни поселения, ни даже одного дома. 

А сейчас был. Не такой миленький, как у нее, кирпичный. И такой... скорее всё-таки мужской дом. Добротный, надёжный, без особых изысков. Но в то же время - больше коттедж, чем просто дом. Даже вроде гаражные ворота имелись, хотя (она улыбнулась) и машин здесь никаких не было, ни машин, ни автодорог. Лес кругом. И речка, конечно. 

- Здравствуйте.

Она не говорила "мир вам", "доброго вам дня", и прочего, что говорили другие. Никакого особого приветствия здесь не было, давно уже стало понятно, что каждый говорит то, что считает нужным и что может придумать. Не все здесь говорили просто это - "здравствуйте", ведь очевидно, что ни к чему желать здоровья тем, кому оно вообще уже не нужно. 

Но ей нравилось именно так приветствовать людей. А что, здоровье - это ведь и душевное спокойствие, разве не так? А его здесь желать вполне можно, вот она и желала. И сама бы не отказалась от полного душевного спокойствия, но этого не было у нее, как ни странно: воспоминания о прошлом преследовали, сколько бы там лет ни прошло. Вот, как раз она сейчас и узнает - сколько.

- Здравствуйте... - сказал хозяин нового дома.

Она не могла ошибиться - это он. Да и тот Голос, не зря же ей дали понять, что здесь человек, который когда-то был интересен ей. 

Странно. Но вроде и сейчас этот человек ей интересен. Впрочем, наверно не странно: физическая боль давно ушла, а вот чувства и мысли - они никуда не делись.

- Вы давно здесь? - поинтересовалась она.

- Нет, - ответил он. - Совсем недавно. Новоприбывший.

- Новопреставленный, - почему-то сказала она, хотя это слово было принято там, на земле, а здесь вновь прибывших называли так очень редко.

- Ну да, - согласился он.

- Вас встретили? - поинтересовалась Эва.

- Да, - подтвердил он. - Один... человек.

- Незнакомый? - удивилась Эва.

- Верно.

Она пока не стала ничего расспрашивать. Сейчас больше всего ее занимал вопрос, который раньше и вовсе не интересовал.

- Вы здесь совсем недавно... - он кивнул. - Какой год сейчас там, на земле?

Он сказал. Эва была поражена. Никаких не двадцать лет прошло, и не больше. Меньше, много меньше!

- Два года? - вырвалось у нее. - Всего два года?!

- Что это значит? - удивился он.

- Я думала, больше! А всего - два года... Два года, получается, как я здесь! 

Он ничего не говорил.

- Но тогда... Вы-то как здесь? Ведь вам ещё совсем немного лет получается, ведь так?

- Да, - подтвердил он. - Двадцать девять.

- Тогда почему вы здесь?!

Он пожал плечами, и это было не менее красиво, чем там, на земле. И заговорил:

- Я не понимаю. Здесь есть хоть какая-то логика? Хорошо, пусть мы её не знали там. Но здесь?! Здесь ведь можно понять, что к чему? Но я пока не понял. Это авария! Авария! Ни я, ни даже мой друг, который был за рулём, мы не виноваты! А я погиб! К чему это, вы можете мне объяснить?!

Эва не могла объяснить даже и то, что произошло с ней самой. То есть... могла. Отчасти могла. Но это всё равно казалось ей неправильным и несправедливым. Что же она могла сказать про аварию, о которой и вовсе только что услышала.

- Случайность... - ничего другого сказать она не могла.

- Случайность?! - воскликнул ее собеседник. - Но здесь не может быть случайностей! Если от них зависит человеческая жизнь! Это... Если случайность, тогда и здесь, - он порывисто взмахнул рукой, - быть ничего не должно! А оно есть! Это же не сон, когда тело в коме, верно?

- Да, не сон, - подтвердила Эва. - Это другая жизнь, но не та, что там.

- Вот! - снова воскликнул он. - К тому же, я был там, на своих похоронах! Я видел: это всё реальность, не бред! Я видел, где меня похоронили, я видел маму... отца. Как он говорил, что я не должен быть следующим! Но я стал! И какая в этом логика?! Только не говорите, что это случайность! Я в это не верю! Но и логики никакой, абсолютно никакой не вижу! Зачем?! Кому от этого лучше? Мне? Нет! Кому-то ещё?! Тогда пусть мне объяснят - кому! И почему моя жизнь оказалась не такой ценной, как эти интересы кого-то! Пусть скажут! Если это так, я увижу эти тонкие связи - и пойму! Я не дурак и вполне всё способен понять! Но мне не объясняют! А вам? Вам объяснили? Вы молоды... Или это только так кажется? Может быть, вы попали сюда, когда вам было много лет, за восемьдесят, например? Тогда логика ясна, конечно, организм не вечен. Или вы по-настоящему были молоды?

- Да, молода, - сказала Эва. - Но я долго болела.

- Сколько вам было лет?

- Не скажу.

- Ай, да бросьте вы кокетничать! - воскликнул он. - Вот сразу видно, женщина!

- А разве я могу быть мужчиной? - удивилась Эва. - И так видно, какого я пола.

- Да кто знает... - сказал он спокойнее. - Я не так давно здесь и ещё не понял. Может, здесь не только любой возраст можно принимать, но и пол?

- Я не знаю такого, - пояснила Эва. - Я видела людей, немало, там, - она махнула рукой в сторону поселка. - Там много людей... живёт. Да, живёт. Именно так. Это тоже жизнь. Но я не видела таких, которые принимали вид другого пола.

- Может, они вам не сказали, - заметил он.

- Нет, я знаю, - возразила Эва. - И вы это поймёте.

- А возраст? Историю жизни? Это тоже сразу видно?

- Нет. Это нет. Но каждый с желанием расскажет, если вас только заинтересует, конечно.

- Да? Но вот вы не говорите, сколько вам было лет. 

- Почти как вам... Орест.

- Уже знаете, как меня зовут? - слегка удивился он.

- Давно знаю. Ещё там, на земле.

- Но мы не знакомы!

- Знакомы... Заочно. Хотя мои фотографии вы могли видеть. 

- Вы, что, знаменитость? 

- Вовсе нет. Мы общались в сети, в интернете. Вы совсем-совсем меня не помните, Орест?

Он задумался, смотрел внимательно:

- А вы точно выглядели именно так?

- На фотографиях да. Но я несколько лет болела, я же сказала. Поэтому в реальности - выглядела не совсем так. Это болезнь, понимаете? Это лечение... его последствия. Всё было уже не совсем здорово. Но я не выставляла такие свои фотографий, во время болезни. Ставила другие... где ещё нормально выглядела, вот эти фотографии вы и видели. Так я выгляжу и сейчас - и вот это вы, вроде, не должны были забыть. Но забыли. Почему?

- Долго общались? - он смотрел с недоумением.

- Ну... Недели две точно.

Он усмехнулся.

- Тогда я мог и не запомнить. Вот если бы дольше, месяца два-три. Вы знаете, сколько людей мне пишет? То есть, писали... И общался я со многими, если интересно, конечно. Вот вы - вы-то чем могли меня заинтересовать?

Она обиделась:

- То есть, я настолько моль бесцветная, по-вашему?

- Ну... Почему? Я имел в виду...

- Понятно. Не запомнили, потому что внешне я не запоминающаяся, да? Ну конечно, не как вы, правда? Только, знаете, меня все запоминали. Кроме вас, конечно!

- Простите, я не об этом... - было видно, что он смущён, - вы очень миловидная. Но там, правда, мне писали много девушек, и все они очень миленькие. Почему вы не заходите? Простите, я что-то... Это нелепость. Заходите!

- Нет, - ответила Эва. - Я здесь пешком постою.

Он рассмеялся:

- Я помню, откуда это. Простите меня, я погорячился и совсем забыл пригласить вас. Зайдите, прошу.

Эва отрицательно помотала головой:

- Не в этот раз. А потом, если хотите, можете зайти сами. Там мой дом, и я приглашаю. А я явилась сюда без приглашения, поэтому заходить не буду, не стоит. Вы можете и вовсе не захотеть такого общения. А люди... Вы сможете найти их без труда и быстро. Но вы ведь не хотите общения, поэтому и дом ваш - здесь, где вокруг лес? Я не могу ошибаться. Я и сама почти так живу. Так что заходить не стану точно, вы сами решите, хотите ли общаться, и с кем. 

- Но... тогда скажите хотя бы, о чем мы говорили там, в сети, я ведь имел в виду, что не помню вас - именно о чем мы говорили. Так о чем? Или о разном?

- Нет. О Лескове, вас он почему-то в тот момент заинтересовал. А это один из моих самых любимых писателей.

- А! Я вспомнил! 

- Да. Но мы говорили не об одном произведении.

- Я вспомнил вас! Точно! Там у него ещё много разных вещей, и это кроме самых известных. Он писал много странного.

- Возможно, - сухо заметила она. - На ваш взгляд. Но я ваш взгляд и сейчас не разделяю. И кстати, можете снова почитать его произведения, уже в свете произошедших с вами... неважно. Просто - в свете новой жизни. Уверена, ваше восприятие этого автора изменится.

- Я почитаю... А где взять его книги?

- Где и всё остальное, - спокойно сказала она, без насмешки, хотя он только что сморозил глупость. - Вы же что-то здесь желаете, да?

- Да. Ах, да, я понял! Простите, что сказал ерунду!

- Ничего, вы же здесь совсем недавно. Ну, я пойду. Если желаете, приходите, буду рада поговорить. Ну а если нет - то нет. Я вполне пойму. Простите, если что не так.

- Да что вы... Всё - так. Жаль, что вы не хотите зайти.

- Ещё рано. Если это вообще будет. А "простите" я сказала потому, что так прощаюсь. До свидания говорить нет смысла, неизвестно, увидимся ли снова. А говорить "прощай" не могу по той же причине. Поэтому я так сказала.

- А... Я понял теперь. Впрочем, до свидания. Потому что увидимся, я уверен.

- Хорошо. Буду рада, если так. Но я уже сказала. А сейчас я ухожу. Чара! - она присвистнула, подзывая собаку, и та немедленно оказалась рядом, глядя со своей собачьей улыбкой на хозяйку.

- Простите! - воскликнул он. - Но вы не сказали, как вас зовут! Или это секрет, и я должен вспомнить сам?

- Эвелина. Можно просто Эва.

- Красивое имя. И интересное. Настоящее?

- Да. Но ваше интереснее. И куда как более необычное.

- Я же писал, мой отец - грек, мама - русская. И фамилия, вы же знаете .

- Да. Греческая. 

- И меня назвали в честь деда.

- Вы писали это.

- Ну вот...

- И вам писали, что вы красивы, как греческий бoг. Я помню.

- Да... Было. Но я наполовину русский.

- Что лишь делает вашу внешность совершенно особенной, Орест, - она улыбнулась. - Мне жаль, Орест, мне в самом деле очень жаль, что вы так рано здесь оказались. Поверьте, никакое общение с вами, то есть возможность такого общения я не поставила бы выше того, чтобы вы жили, там. Я бы предпочла, чтобы вы были там, на земле. Мне жаль, Орест.

- Мне тоже,- вздохнул он. - И главное, совсем непонятно, почему. Должна же быть логика, да? Я уверен, что она есть. И я ее обязательно узнаю.

- Вы всегда были дотошны, Орест, это я поняла, - улыбнулась Эва. - уверена, узнаете. И я тоже узнаю когда-нибудь, почему так случилось со мной. Немного обидно. Или даже сильно. Впрочем, это все равно уже прошлое. Жду вас, Орест. Если захотите, конечно.

С этим Эва развернулась и отправилась к своему дому.

Эва решила, что не стоило напрашиваться на такое общение. Разве что Голос... Вроде как её натолкнули на общение с ним. Но это, наверно, потому что этот Орест поселился отчего-то рядом, и тоже - сам по себе.

Он даже и не помнил ее, хотя Эве казалось, что их общение, пусть и не такое длительное, но и совсем не короткое, было весьма эмоционально насыщенно. Она и вовсе не собиралась тогда вступать в какой-то диалог, но не могла не написать ему по поводу его высказывания. И те фотографии, которые были у нее в сети, он даже написал что-то под парой из них, какая она милая, и всё в таком духе. Формальность, конечно, но она была уверена, что Орест ее хотя бы запомнил, даже и не сомневалась в этом.

А это его: "Но вы-то, вы - чем могли привлечь меня?!"

Вот это мило... Здесь она выглядела максимально хорошо - из того, как когда-либо выглядела в жизни. И вот - такое пренебрежение. А что бы он сказал, если бы увидел, как она реально выглядела во время того их общения? Она уже болела тогда, и понятно, вид ее был совсем не такой цветущий, как раньше.

Да, если бы только видел фотографии, как она выглядела тогда в реальности, наверно и вовсе - даже и переписываться не стал бы, даже не на личную тему, хотя, собственно, никакой личной темы у них и быть не могло.

Сноб. Сноб и нарцисс, вот и всё.

Эве было вроде бы наплевать, как он там отнёсся к ней. Особенно здесь-то! А что до своей внешности, она знала, что нравится. Правда, была не очень уверена - на какое время. Ее парень, с которым она познакомилась, когда ей не было ещё и восемнадцати, сначала относился к ней очень хорошо, но потом стал трепать нервы. Да ещё и как! Потом и вовсе сказал, что им нужна пауза, якобы характер у Эвы - ещё тот, трудно с ней, и им надо немного отдохнуть друг от друга. Понятно, что это были лишь слова, просто он ее бросал, вот и всё. И лучше бы так прямо и сказал! Эва все-таки надеялась, что он вернётся, всё же их отношения длились уже более двух лет. Старалась узнать, что происходит в его жизни. А происходило там, на ее взгляд, следующее. Девушки там были, вот что!

Эва звонила ему, говорила, что нужно определиться, что если она не нужна ему, пусть скажет прямо. Он что-то мямлил, повторял лишь то, что говорил раньше. В конце концов, Эва сама сказала ему, чтобы катился, и перестала звонить. Конечно, он и не появился.

А вскоре Эва заболела. У них брали какие-то анализы, и ее анализ оказался не совсем хорошим. Уточнение было тоже неблагоприятным. Диагноз ей поставили спустя месяц, и всё это время она надеялась, что не будет совсем-то плохо, ну не должно! Но ее молитвы и надежды не оправдались.

Потом была операция, длительное и очень болезненное лечение, и в общем, инвалидность. 

Он звонил, принялся названивать не сразу, но через какое-то время после того, как она его послала по телефону. Эва говорила, что ей не до того. Ей, и впрямь, было ни до чего, всё ее внимание поглощали обследования, тогда она ещё надеялась. Он появился вскоре после операции, сказал, что был неправ, зачем-то просил прощения, даже плакал. Но Эву это уже мало трогало, теперь она знала, что жизнь ее, если и продлится долго, будет уже неполноценной.

И все же ей хотелось жить, умирать было страшно. Она лечилась, с переменным успехом, но чувствовала, что ее состояние постепенно ухудшается, организм не вынес потрясения теми процедурами, которым ее подвергали. И все-таки она жила.

Лечение продолжалось, и однажды ее организм просто не выдержал - и саму болезнь, и всего, чему ее подвергали для преодоления этой болезни. Подробности она узнала уже здесь, где она обнаружила себя после смерти, ей сказали. Не люди, нет, а как раз тот Голос, который она слышала в этом мире. Этот Голос слышали здесь все - но не то, что он говорил другим, а то, что предназначалось для каждого лично.

На землю, в тот мир, который раньше был единственно реальным для нее, Эва больше не возвращалась, ни разу. Она не присутствовала на своих похоронах, что часто делали недавно попавшие сюда. Не находилась рядом с близкими до сорока дней. Можно было быть там и после этого, но это не очень одобрялось, близких следовало оставить в покое, не тревожить. Эва знала, что с теми, кто желал быть со своей семьёй, друзьями и после сорока дней, говорил тот самый Голос. Но люди сами должны были принять это решение, прекратить возвращаться туда, особенно если в этом не было никакой необходимости, что чаще всего. Вновь прибывшие понимали, что приносят лишь вред, находясь там, рядом с близкими, и прекращали эти визиты.

Но Эва быть там не хотела, вообще нисколько. Никого она не винила. Кто виноват? Да никто, разве только её излишние эмоции. Люди встречаются, расстаются... У других бывало даже хуже, чем у нее, парни бросали своих девушек порой цинично, по-разному, например, изменяя им с их же подругами - но девушки ведь не заболевали от этого? 
Впрочем, не одна ее такая чувствительность была причиной, было что-то ещё... Она понимала - что: ее расположенность к такому заболеванию, но вот это как раз и казалось несправедливым. Ну почему? Вот, ответ именно на такой вопрос она и не могла получить. 

Сейчас, как бы Эва ни была обижена на очень неделикатные слова Ореста, она все же усмехалась. Понятно, он сказал не специально, чтобы сделать больно, просто сказал, что думал. Это гадко, конечно. Но, по крайней мере, кроме сильной обиды, ничего дурного это ей причинить не могло. Уж здесь-то никакой стресс ей не страшен до такой степени, как там, в том земном мире, - ни голова не заболит, и ничто другое.

А обида... Она пройдет, когда-нибудь. Ведь в сущности, кто ей этот Орест? Красивый парень - но чужой. Да и плевать на него.

Эва занималась своими делами и старалась забыть тот неприятный разговор. Просто не думать... Однако, это удавалось с некоторым трудом. Она ничего не мусолила в мыслях, намеренно думала, то о Чаре, то о цветах, то о том, что готовила на кухне. 

Раздобыла тряпки и ведро, щётку на длинной ручке - и принялась убирать в доме, хотя там всегда было чисто и необходимости в этом никогда не возникало. Но Эва решила, что хватит бездельничать, надо заняться чем-то более "тяжёлым", чем стряпня. И с некоторым остервенением перемывала всё в доме. От этого в очень чистом доме ничего не менялось, но Эве все равно нравилось.

Перевернув весь дом и снова наведя абсолютный порядок, она подумала, чем ей заняться теперь. В гости к бабуле в таком настроении идти не хотела, бабушка обязательно поняла бы, что с ней что-то не так, и конечно, вытянула бы - что. А Эве этого вовсе не хотелось.

Просто так гулять по лужайкам и лесу ей не хотелось тоже, хотя она, разумеется, выходила за ограду дома и гоняла Чару, бросая ей палку, бросая так далеко, что Чара нередко скрывалась из вида. Игра эта нравилась собаке и не надоедала ей никогда даже там, на земле, а здесь и подавно, Чара готова была носиться за палкой часами. Но самой Эве это приедалось. 

Они шли на реку. Сначала Чара и здесь требовала бросать палку в воду, чтобы она могла доплыть и принести ее, но у Эвы не было желания слишком длительно стоять на берегу и бросать и бросать палку для довольной Чары. Ей и самой было охота плавать, и они плавали в реке. Чара в конце концов выходила на берег и лежала там, потом принималась прогуливаться вдоль берега и шарить в траве, но так и не дождавшись хозяйку, сначала принималась поскуливать, а потом негромко взлаивать. А потом уже и громко, и без перерыва. 

Эва выходила из воды, ложилась на траву и начинала выговаривать Чаре, что та не даёт ей поплавать вдоволь.

Чаре это было всё равно, она ложилась неподалеку от Эвы, грызла палку и делала вид, что и вовсе не понимает, что там говорит хозяйка. Главное, она рядом, а остальное Чару не волновало.

Но дома, кроме привычного приготовления еды, Эва не знала, чем заняться. Еду можно было тоже не готовить, а лишь представить те блюда, которые хотелось, и чтобы они появились на кухне. И через некоторое время они уже были там, источая манящие ароматы. И понятно, можно было обходиться и вовсе без еды, голода не было и не могло быть, а еда - это всего лишь обманка, но с таким настоящим вкусом... Нет, бросать готовить Эва не собиралась, ей это всегда нравилось.

Но что еще-то? Она читала книги, конечно, однако хотелось и что-то делать. Раньше это время занимали лесные прогулки, но вот жаль, во время прогулок в голову лезут ненужные мысли. Прежде их почти на было, Эва просто разглядывала все вокруг, а сейчас опять где-то крутились воспоминания о том разговоре, Эва их гнала, но во время прогулки это как-то не удавалось сделать так хорошо, как дома или во время заплывов в реке, вот там мыслей не было никаких. Но именно по этой причине, из-за воспоминаний о недавнем разговоре, она перестала гулять. 

Однако же, что ещё можно поделать? Снова устраивать генеральную уборку в доме? Это было глупо. 

И Эва придумала - колоть дрова! Этого она не умела там, на земле, да и необходимости не было, там она жила в квартире, а на даче дровами было кому заняться.

Здесь, в ее доме, был камин, и Эва разжигала его иногда по вечерам, не для тепла - для уюта. Чара тоже любила смотреть на огонь, располагаясь около ног Эвы или прямо рядом с ней, если Эва садилась на пол, то есть на пушистый ковер, который лежал возле камина. Впрочем, поглядывала собака на огонь совсем недолго, вскоре начинала дремать. А Эва могла длительно смотреть на пламя и поддерживать его. Насмотревшись, иногда читала около горящего камина.

Дрова были всегда. Но это не значит, что раз у нее возникло такое желание, она не могла их колоть.

Раз так, на заднем дворе появился чурбан и заготовки, которые требовали колки. И хороший удобный топор-колун, как раз по ее руке.

Эва надела перчатки (хотя это было смешно, мозолей, как она считала, быть не могло) и принялась за работу. 

У нее не получалось. Всё, что она делала здесь, она умела делать и на земле, и всё это давалось ей легко. 

Но не это. Разгорячившись, Эва стянула перчатки и продолжила борьбу с чурками, которые не желали раскалываться ровно, а нередко и вовсе поддавались с огромным трудом. Ее волосы разметались, частично освободившись из-под заколки, Эва зло отбрасывала их и снова вступала в борьбу. В стороны летели щепки и ругательства самой Эвы, здесь не было никого, стесняться некого было, а ругаться хотелось. Чара давно не выдержала и убралась в дом, опасаясь находиться рядом с разгоряченной хозяйкой и отлетающими куда попало чурками и их частями.

- Может, я могу помочь? - услышала она.

За невысоким заборчиком стоял он, Орест. Вовремя же он явился! Интересно, сколько он тут стоит и много ли лексикона слышал? 

Судя по его улыбке, достаточно.

- А вы, что, умеете? - сердито бросила она.

- Попробую.

Он легко перемахнул через изгородь, взял из ее рук топор (хотя она и не предлагала) и принялся легко, словно играючи, разрубать чурки. В его руках они перестали быть другой вoюющей стороной, а вновь превратились лишь в древесину. Орест в пару движений раскалывал даже самые большие чурки на части, а потом уже и вовсе легко колол каждую из этих частей. Поленья выходили ровные, почти математически правильные.

Эва посмотрела на те, которые все же смогла нарубить сама. Глаза бы не глядели на это искромсанное убожество...

- Я все равно научусь, - сказала она.

- Разумеется, - ненадолго остановившись, заметил Орест. - Кто бы сомневался.

Во время работы он зачем-то снял футболку, оставшись в одних джинсах. Смотреть на него было и очень приятно, и одновременно не хотелось вовсе.

Эва присела на одну из чурок и принялась рисовать что-то в траве, иногда поглядывая на художественно работающего Ореста. Она не думала, зачем он пришел сюда. Может, мимо проходил, может, скука заела - какая разница?

Сейчас ее больше занимал профиль Чары, который она старательно выводила на траве.

- Позвольте.

Она подняла глаза. О, оказывается он уже всё переколол и сейчас хотел ту чурку, на которой расположилась Эва.

Она встала, Орест подхватил чурку и в несколько движений превратил ее в ровные красивые поленья.

- Теперь осталось только их сложить, - сказал он. - Где будет поленница?

Никакой поленницы у нее никогда не было.

- Там, - оглядевшись, сказала Эва.

- Да, хорошее место, - согласился Орест и принялся ловко укладывать поленницу.

Она смотрела.

- А что вы, собственно, смотрите? - сказал он. - Помогайте!

Эва принялась приносить ему дрова, как те, из аккуратной кучи, которые наколол он, так и разбросанные там и сям, которые успела не столько наколоть, сколько накромсать она. 

Умудрилась воткнуть занозу, и как раз от растерзанных ею поленьев. Даже больно стало!

- Ай!

- Дай посмотрю.

Это он, глядел на ее ладонь:

- Что же ты... неловкая какая...

Она попыталась выудить свою руку из его рук. Будет тут ей ещё указывать!

- Промыть надо и достать занозу. Пойдем.

- А что? Иначе гaнгрена начнется? - сказала она язвительно.

- Но тебе же больно. Терпеть собираешься?

Она пожала плечами и пошла за ним к колодцу. Колодец был у нее здесь всегда, ей нравилось плюхать туда ведро, потом вращать ручку, поднимая его, пить студёную воду и заливать ее в самовар. Такого не было у них на земле даже на даче. Она любила и смотреть туда - на воду, далеко мерцающую в колодце, днём. А вдруг там, и правда, можно увидеть звёзды? Звёзд в колодце днём она так и не увидела ни разу, а по ночам их было полно и на этом небе, и Эва понятия не имела, то же это небо, которое было видно с земли, или какое-то другое. В созвездиях она не разбиралась, даже в Медведицах. Она хорошо определяла только созвездие Ориона, но возможно, это и вовсе было не оно, а какое-то другое. Но Эва всегда видела это созвездие - там, на земле. Здесь она его не видела. Не было здесь и Луны, никогда. Лишь звёзды, много, очень много. И по ночам небо всегда было ясное, даже если днём и бывали облака или тучи. Вот облака здесь были абсолютно такие же, как и на земле.

Орест достал ведро с водой из колодца, промыл ее руку и принялся вытаскивать занозу.

- Ой!

- Потерпи немного, чуть-чуть... - сказал ей, как какому-то ребенку неразумному.

Потом принялся вытягивать занозу зубами, очень осторожно. Впрочем, недолго.

- Всё. Нужно обработать и перевязать.

- Думаешь, нужно? Зачем?

- Не знаю... - он задумался. - Ну, хотя бы чтобы не саднило и чтоб не задевать ничего. Есть у тебя бинт?

- Ага. Прям аптечка целая.

Он рассмеялся.

- Но стоит тебе только захотеть! Это же твой дом.

- Ладно, - согласилась она. - Лежит там уже, наверно.

Они отправились в дом, по дороге Орест прихватил сброшенную футболку и натянул ее.

Бинт, конечно, лежал там, где она и захотела. И ватка, и даже настойка календулы в пузырьке.

- Почему настойка календулы? - поинтересовался он.

- Откуда я знаю? Так захотела. Какая разница? Она спиpтовая так-то.

Он обработал небольшую ранку и ловко, как кажется и всё, что делал, забинтовал ей палец. Концы бинта быстро и ровно надорвал прямо зубами.

- У тебя зубы вместо инструмента? - спросила она. - Вон, ножницы лежат рядом, не заметил?

- Это ты вместо спасибо? - он смотрел с улыбкой.

- Спасибо. 

Он кивнул.

- Чай будешь?

- А здесь не принято кормить работников?

- А у меня пирог, с грибами. И с капустой!

- А борщ? 

- Нету...

- Так давай соорудим! Обожаю борщ! И пюре, с котлетой!

Вскоре они уписывали борщ со сметаной. Второе она не осилила, а Орест - так вполне. И компот.

Чара разделила пристрастие Ореста к борщу, слопала его предостаточно, и видимо, переев, тяжело вздохнула и отправилась отдыхать на лежанку.

- А пироги? - она успела нарезать и тот и другой пирог.

- Эва... Даже здесь мои возможности не безграничны. Помилуй.

- Тогда возьмёшь с собой.

- Вот это с удовольствием.

Отдыхая от чересчур сытного обеда, они болтали о том и сём, сидя уже на диване. Чара горестно вздыхала на лежанке.

- Объелась, - заметила Эва. - Я ей столько не даю. А ты добрый.

Он смеялся:

- Ну, заворота кишок здесь точно не случится!

Она задумалась:

- А мне почему больно-то было, от занозы? Мне здесь больно никогда не было.

- Не знаю... - он, было видно, только сейчас задумался об этом. - А ведь и правда. Тебе по-настоящему было больно?

- А то! Думаешь, разыгрывала, что ли?! Больно прям, как там. Знаешь, даже вот сейчас, подумала - и вот, саднит. Странно!

- Да... Действительно, странно. А я даже не подумал. Не привык ещё.

- Сорок дней прошло? - она спросила прямо, без обиняков.

- Да... Позавчера было.

- Понятно... Был там?

- Нет, я не стал. Думаешь, надо было?

- Я не знаю. Я там вообще не была после того, как сюда попала.

- Что, ни разу?!

До этого сегодня они не говорили о той, земной жизни. Ни о той жизни, ни о том, что привело их сюда. 

- Ни разу.

- Не хотелось увидеть близких?

- Нет. Не знаю, почему. А что, приятно? Смотреть на это всё... Как они страдают. Нет. Я хотела только покоя, хоть какого-то.

- Да... А я хотел их видеть. Так хотел! Но позавчера не стал. А до этого... Да почти каждый день. Я скучаю.

- Это понятно. Я тоже. Но не хочу туда. Знаешь... И так все болит, то есть... это другая боль. Тоска. И до сих пор, только не так сильно. Но все равно, - она вздохнула. - Нет, не хочу.

- Я понял.

- Наверно так по-разному... Потому что ты ушел внезапно. А я успела настрадаться и там.

- Наверно...

Они молчали, говорить о том, что для каждого из них было болезненным, не хотелось. По крайней мере, сегодня.

- А после сорока дней... нельзя туда?

- Не знаю. Вроде можно. Но нежелательно. А ты хочешь?

- Наверно. Я не хотел бы... навсегда, понимаешь? Всё-таки я же хочу их видеть! Но если им будет хуже от этого...

- Я не знаю, Орест. Если им будет хуже - ты поймёшь. И тебе скажут. Но иногда можно, я думаю. Только дай им прийти в себя, сейчас они могут чувствовать твое присутствие, и им может быть не очень хорошо от этого, тоска ведь может и усилиться в это время, когда ты рядом. 

- Я понимаю... Но мне кажется, у моих наоборот. Они даже успокаиваются, когда я там, я ведь это чувствую.

- Это хорошо. Тогда можно, наверно. Если они чувствуют... Значит, понимают, что ты жив. И твое присутствие... Они верующие?

- Конечно.

- Наверно, тогда можно. Но ты поймёшь. И тебя поправят, если что. Здесь всегда так. И всё равно...

- Что?

- Часто не надо.

- Да я и сам так думаю.

Они молчали, довольно долго. Чара спокойно сопела на лежанке, очевидно, справившись с перееданием.

- Я пойду.

- Мы проводим тебя с Чарой.

- А потом - я вас, - он улыбнулся. - Будем так гулять до ночи. Нет, провожать не надо, тем более, Чару я перекормил. Обещаю больше так не делать.

Они вышли из дома, Чара даже и не думала вставать с лежанки, только подняла голову, вздохнула, не тяжело, а как обычно, и снова улеглась.

Прощались около калитки.

- Придёшь ещё?

- А ты сомневаешься? - он улыбался. - Конечно, приду.

- Ладно.

- Болит ещё? - Орест осторожно взял ее руку с забинтованным пальцем.

- Вообще не болит. И не саднит, даже чуть-чуть.

- Ну и хорошо. До завтра.

- А ты прямо завтра придёшь?

- Ты против?

- Нет. Что приготовить?

Он задумался.

- М-м-м... Даже не знаю... Я так объелся. Хотя...

- Что?

- Давай зелёный суп. Умеешь?

- Крапивный?

- Крапивный... А, ну да, крапивный.

- Сделаю. А ещё что?

- Не знаю. Завтра придумаем, ладно?

- Ладно. Приходи. 

- Тогда до завтра?

- Да. До завтра.

Он слегка приобнял ее и пошел, прижав к себе свёрток с пирогами.

Эва вернулась в дом. Чара снова приподняла голову, посмотрела на нее и вновь бямкнулась спать.

А Эва вдруг поняла, отчего была эта боль, и вполне физическая, которую она впервые здесь почувствовала. 

Эта заноза... Тот разговор и обида. И эта заноза, которую он сам и достал. Она почти явственно почувствовала прикосновение его губ к ее пальцу, когда он доставал эту занозу.

Обиды больше не было. Эва улыбнулась. Заноза, бывшая в ней все это время, ушла. А Орест придёт завтра.

Надо срочно вырастить свежую крапиву! Чтобы сорвать ее по-настоящему, а не чтоб она лежала на кухонном столе, готовенькая. Нет! Она должна вырасти к завтрашнему дню. И Эва знала - где.

Орест приходил теперь часто, он уже вовсе не казался ни нарциссом, ни снобом, совсем наоборот. Они говорили о чем угодно, и о том, что знали об этой их новой жизни, и о своих прошлых жизнях. То есть, у каждого была только одна прошлая жизнь, во всяком случае, о других они не помнили.

- Странно, - говорила Эва. - Я раньше никогда не задумывалась об этом, да как-то и неинтересно было. Но вот сейчас думаю. Ведь уже понятно, что та жизнь, она не последняя, когда-то мы снова окажемся там. Ведь так?

- Да, - соглашался Орест. - Тебе хочется?

- Наверно... Но не сейчас.

- Мне тоже - не сейчас. Думаю, мы и здесь-то ещё мало что знаем.

- Вот, я и говорю, - продолжала Эва. - Пусть мы знаем пока не так много, но мы ведь уже знаем, что будем снова в том мире на Земле когда-нибудь, хотя бы через сколько угодно лет - но это будет. Такое знание здесь ни от кого не скрыто. Но о прошлых своих жизнях мы почему-то ничего не помним, ни я, ни даже ты. Не могу поверить, что и я, и ты прожили всего по одной жизни, к тому же довольно короткой. А что ты думаешь по этому поводу?

- Да, в общем, то же, - отвечал Орест. - Но, возможно, мы и не должны помнить.

- Но почему?! - удивлялась Эва. - Это отчего ещё - не должны-то? Ну ладно, - там, в той жизни на Земле. Пусть там люди не помнят о своих прошлых жизнях. Но здесь-то? И, знаешь, я слышала ещё там, на Земле, о детях, которые помнят свою предыдущую жизнь! Знаешь, они даже узнают родственников и те места, где бывали в предыдущей жизни.

- Я тоже слышал об этом, конечно, - соглашался он.

- А теперь? Теперь мы точно знаем, что есть жизнь здесь - после того, как закончилась та, земная. Так отчего мы не помним более ранние свои воплощения? Вот это странно!

- Может, это как-то может помешать следующей жизни, - предполагал он.

Жизнь здесь была вполне хорошей, особенно теперь, когда у нее появился такой друг. Орест продолжал бывать иногда в том мире, где они жили прежде, не часто, но все равно - он знал, что происходит в жизни каждого из его близких. Знал он и о жизни своих друзей. И, что немало удивило Эву, он знал о жизни ее близких и даже о ее бывшем возлюбленном.

- Он не забыл тебя, Эва.

- Совесть мучает? - спрашивала она.

- И это тоже. Он иногда, и до сих пор, прокручивает ту ситуацию, как ему надо было поступить. Он любил тебя, Эва.

- Поэтому и поступил, как мерзавец. Что ты его защищаешь? Вы, мужчины, только друг друга и понимаете!

- Это не так, Эва, ты несправедлива.

- Зачем ты нашел его? И как?

Орест хмурился:

- В одном городе все же жили с тобой, а теперь знаем друг друга близко. Я там бываю, дома, в городе. Думаешь, мне сложно найти, с кем у тебя были отношения?

- Допустим. Но зачем? 

- Как зачем? Ты по-прежнему не хочешь там бывать. Просто хотел рассказать тебе хорошее о твоих близких, вот и всё. По-моему, тебе всё-таки важно это знать, разве не так?

- Допустим. Но если бы плохое... плохое там - ты тоже рассказал бы?!

- Да. Рассказал бы.

- Но зачем?! Думаешь, я так хочу мучиться? Я-то что могу сделать?

- Думаю, смогла бы. Кое-что. Даже и не сомневаюсь. Но ты все так же продолжаешь от всего отгораживаться! А ведь три года прошло! Может, хватит уже, а?

- Я сама решу. Это мне решать - когда, не тебе.

Но они не ссорились.

- А про него - вот про него-то зачем мне знать? Зачем ты мне про него рассказываешь?! Ну ладно, про мою семью, я ещё понимаю. Но про этого? Тебе не кажется, что это лишнее?!

- Не кажется.

- Ты, что, ты думаешь, я все ещё люблю его, что ли? Вот ошибаешься! Давно уже - нет! Даже там, на земле. Он даже пытался помириться, когда я уже болела, принялся таскаться ко мне. Но мне это было надо? Уже нет! А сейчас - и тем более!

- Ошибаешься.

- Вот как? То есть, ты лучше знаешь, что я чувствую? Слишком-то не зарывайся, Орест. Это тебе не дрова рубить, здесь меня учить не надо.

Дрова, кстати, Орест научил ее колоть, для этого нужны были силы, а здесь они были примерно такие же, как на земле, и сила духа и здесь - при выполнении таких дел - была особо не при чем, разве что в желании научиться, несмотря на трудности. Но Эва научилась, Орест объяснял как, даже используя относительно небольшую силу, направлять удар, чтобы тот был как можно более эффективен.

Колоть дрова не было необходимости, как и раньше, но раз Эва решила научиться, то и научилась.

Она уже не представляла, как бывало раньше, просто вот это - готовые поленья возле камина. На заднем дворе ее дома вновь и вновь появлялись заготовки, а большой чурбан и топор там так и оставались. Но дрова колол Орест, всегда, и было видно, что это доставляет ему удовольствие. Собственно, именно поэтому она и не представляла просто готовых поленьев около камина, так что они там и не появлялись просто так.

Поленницу они по-прежнему складывали вместе, после того, как Орест заканчивал работу в очередной раз. Но теперь Эва надевала перчатки, не желая больше получить занозу. 

Какая бы ни была душевная причина той занозы, теперь ее не было, а значит, и занозы никакой быть уже не могло. Но память о ней была, и о той боли, когда заноза, большая, крепко вошла в ее палец, - эта память была тоже. И Эва опасалась, поэтому работала в перчатках, всегда. Она даже надевала перчатки, когда и просто шла, чтобы набрать поленьев и отнести их к камину, и более того, даже когда бросала очередное полешко в камин. Поленья были очень ровные, аккуратные, но Эва уже не доверяла и их такому красивому виду. А то Орест скажет опять, что она неловкая, если снова посадит занозу.

Ей не нравилось, когда он говорил что-то не очень приятное о ней, неприятное даже в малой степени. Это бывало нечасто, но Эва обижалась, хотя и старалась не подавать вида. 

И не нравилось, когда он спорил с ней, особенно о том, что его и вовсе не касалось, на личные темы. Ее личные темы! 

Когда они спорили о чем-то стороннем, это бывало совсем не так, это ее не задевало, к тому же Орест рассуждал очень здраво, ей нравилось, да и знал он больше, даже об этой жизни здесь, и это несмотря на то, что и года пока здесь не пробыл, а она-то - уже целых три года! И все же это ее не трогало. Орест - он неугомонный и всем интересуется. Она - нет, ей была все ещё интересна жизнь, которую она здесь вела, а о другом она не очень хотела знать, разве что о немногом.

Но это - одно. А ее чувства - это совсем другое. О ее чувствах он не мог знать больше, чем она сама. А делал вид, что и здесь понимает много лучше! Вот это Эве совсем не нравилось.

- В чем это я ошибаюсь? В собственных чувствах? Что я чувствую к нему? Да ничего не чувствую, психолог ты потусторонний!

Орест смеялся. Ей нравилось, как он смеётся, даже сейчас, когда она немного сердилась.

- Но до конца ты свои чувства не осознаешь, вот в чем дело, - все же противоречил он.

- Что еще-то там осознавать? Что я чувствую к нему? Я же сказала - ни-че-го. Говорить об этом - лишь ковыряние на пустом месте. Так с этим - не ко мне, это к Чаре, она любит ковыряться там, где ничего нет.

- И здесь ошибаешься, Эва. Даже свою собаку ты не понимаешь. Даже здесь, где все понимают друг друга лучше, чем на земле.

- Отстань, понял! - злилась она.

- Я объясню. Чара не ковыряет ничего просто так. Она что-то чувствует там, разве не ясно? Что - это ее дело и ее собачий интерес. Но ничего не происходит просто так. 

- Пусть ковыряет! Я ей мешаю, что ли? А меня ковырять не надо! И в моих чувствах нечего ковырять, ясно?

- Я же сказал, ошибаешься. Если ты не понимала своего парня тогда - это плохо, Эва. Но хуже, что ты не понимаешь его сейчас и не желаешь осознать, что произошло. Из-за этого могут быть проблемы.

- У него? Да плевать на него! Но я ему зла не желаю.

- У него нормально всё. Почти... Кроме его раскаяния.

- Вот и пусть кается сколько влезет. Мне-то что? Та моя жизнь закончена.

- Конечно, нет, Эва, не закончена. Ты-то есть, и причем - такая, какой стала в результате той жизни. Так что жизнь не закончена - ни твоя последняя, ни вообще как таковая. Жизнь закончена у тех, кого уничтожили, их души. Но они заслужили. Но у всех остальных она продолжается, здесь или уже снова там, на Земле - но продолжается.

- И зачем сейчас об этих прописных истинах?

- Та ситуация - ты ее не прожила. Вот твой бывший парень - проживает ее. А ты - нет. Это неправильно, Эва.

Она возмущалась:

- Ну, и что я должна делать, по-твоему? Простить его?! Прощаю!

- Не прощаешь. И не в одном прощении дело. Это остаётся в тебе. В тебе, Эва!

- Занозой?

- Может быть... Ты так и не хочешь принять, что он любил тебя. Что любит до сих пор.

- Мне являться в его сны? Говорить с ним? Но я не хочу этого!

- Эва... Он справится и без тебя. А вот ты...

- Что - я?!

Ей уже надоедал этот разговор.

- А с тобой все сложнее. Пойми...

- Орест, я устала. Давай отложим этот твой психоанализ. Правда, не могу уже.

- Ты не готова, вот и все. Отложим.

Эва все же немного злилась и говорила, что вот сейчас ей надо пройтись. Или поплавать. Они шли гулять или плавать после таких разговоров, когда она сердилась. Играли в мяч, ей нравилось. Теперь можно было играть и с волейбольным мячом, и в бадминтон, и в настольный теннис, да и в большой теннис тоже, неподалеку от их домов появились специальные площадки. И даже баскетбольная площадка, Орест уговаривал ее играть в баскетбол, но ей это как раз не нравилось. И Орест закидывал мяч в кольцо один, а Эва сидела около площадки и наблюдала за ним. Смотреть нравилось, а играть тяжёлым мячом - нет.

Все было очень неплохо. Они даже ходили вместе к ее бабуле.

Бабуля одобрила ее "выбор".

- Очень хороший, - бабушка улыбалась. - Хорошо, что встретила такого, добрый муж тебе будет.

- Он только мой друг. Друг, понимаешь?

- Понимаю, - щурилась бабуля. - Уж как тут не понять, когда смотрит так на тебя. Тут профессором быть не надо, чтобы понять такое-то, - бабуля смеялась.

Эва только слегка махала рукой. Охота бабуле так думать, приятно - да пожалуйста. А с Орестом они только друзья. Но очень хорошие друзья, всем бы таких друзей. Если бы ни его "ковыряния". Психолух... Потусторонний. Хотя никакой он не психолог, у него и вовсе совсем другая специальность была, и вполне мужская.

Если бы не его этот "потусторонний пси-анализ не в баночке", как подкалывала его Эва, и вовсе всё было бы прекрасно. Но Орест не оставлял своих "ковыряний", сколько Эва ни говорила, что "надоело это".

- Но это важно, Эва, - снова утверждал он.

- Для тебя. Ты там, в следующей жизни, наверно, готовишься быть психоаналитиком. Но ты это... на кошках тренируйся, что ли.

И тут же на столе появились фигурки кошек - как те, в фильме. Эва смеялась, а он в этот раз - почему-то нет. Ему всегда нравились ее шутки, но не сейчас.

- Обиделся что ли? - поинтересовалась она.

- Нет, - он смёл фигурки в камин, и они там исчезли. - Просто ты настолько не готова... что я диву даюсь. Может, хватит выстраивать и так бережно укреплять свои защиты? Ей же богу, это уже, мягко говоря, лишнее. Ты же, как в крепости, и, если что, мост поднимается, и изо всех амбразур - стволы. На стене по всему периметру - лучники наготове, и полная круговая защита.

- Точно, психоаналитиком готовишься быть, - делала вывод Эва.

- Готовлюсь, да! Ты права. Но не к этому.

- А к чему? - ей действительно становилось любопытно.

- Если сказать напрямую, боюсь, не поймёшь. А мне бы хотелось, чтобы ты поняла.

- Я пойму.

- Ну, хорошо. Давай попробуем.

Она с большим интересом смотрела на него. Что это значит?

- Поймешь, значит?

- Я постараюсь!

- Постарайся, Эва. Мне это важно. Очень важно. До этого момента, во всяком случае, ты не старалась. Ты в упор не желаешь ничего видеть.

- Обидеть меня хочешь? Я - дура, по-твоему? Ну скажи, давай, скажи это прямо, зачем эти намеки?

- Нет. Ты далеко не дура. Но ты не хочешь. Вот в чем дело. Так постараешься?

Она кивнула:

- Изо всех сил.

- Ты обещала.

- Да говори уже! Что за секреты-то?

- Никаких секретов. Если бы ты только хотела понять и принять это. Твоя бабушка и то это поняла, сразу. Я люблю тебя, Эва.

- Ты ошибаешься, Орест...

____________________

Он молчал. Эва тоже не знала, что сказать. Она знала только это - Орест ошибался. Что ещё можно было добавить? Как это глупо? Но это не было глупо. Это другое.

Эва знала, конечно, знала, что эта их дружба - не навсегда. Но ей хотелось продлить это время. И Орест... Он говорил, по сути, о том, что она не смогла пережить постигшую ее катастрофу. Но ведь и он - тоже. 

Оба они просто забывались, занимаясь всевозможными развлечениями. Не только спорт. И ее готовка, и то, что он рубил дрова - с таким желанием, - все это тоже развлечения. Никакой необходимости, как там, на земле, в этих занятиях не было. Как не было необходимости и в самой еде, и в дровах этих. Это было лишь удовольствие и не больше.

Только книги не были просто развлечением. Но иногда долго читать не получалось, книги были реальны. Их страницы - не были настоящими, хоть сколько явно ни ощущай их шероховатость или гладкость под рукой. Но сами книги - абсолютная реальность, написаны они настоящими людьми и существовали там, в той жизни. И описывали ее. И чувства выдуманных героев были настоящие - то, что авторы видели в реальности, то, что чувствовали они сами. И книги не могли не будить ее собственных чувств, и это нередко было больно.

Эва оставляла закладку в очередной книге и позже возвращалась к ней. Насколько позже, зависело от того, как содержание книги проникало в ее душу, насколько причиняло боль. Если это была не очень большая боль или тревога, - Эва вскоре продолжала читать книгу. А если была большая боль, то книга могла лежать нетронутой и неделями. 

Но совсем без чтения Эва не могла, и закладки оказывались в пяти-шести, а то и большем числе книг, которые она читала в какой-то период времени.

Настоящим было и общение, и с бабулей, и, конечно, с Орестом. Хотелось, чтобы общение с ним продлилось как можно дольше. По крайней мере, не заканчивалось бы теперь, вот так быстро... Но он сам подводил черту под их общением. Осознавал ли это? Возможно, и нет.

______________________

- Я знал, что ты так скажешь.

Он первый прервал молчание.

- Всё это потому, что тебе не с кем здесь общаться, и ничего другого. И это, к сожалению, вылилось в иллюзию, которую ты пока не понимаешь.

- Я понимаю. Крепость закрыта и лучники окунули стрелы в горючий раствор. Сейчас горящие стрелы полетят в цели. Не надо, Эва.

- Перестань. Я не монстр. Но то, что ты говоришь, это невозможно.

- Я понял, понял... Поэтому и пытался показать тебе чувства того парня. Кого, по сути, ты винишь в своей смерти.

- Я не виню.

- Это не так, и ты это знаешь. Стресс, вот что подтолкнуло болезнь. А стресс вызван его действиями. Но что вызвало эти действия...

- Это имеет теперь значение? 

- Да.

- Я по-прежнему не хочу об этом. Хватит! В любом случае, получается, виновата я сама, изначально. Доволен? Я вызвала эти его действия, да? Пускай так. Но я не могла поступать иначе, люди должны как-то... притираться, что ли. Я не могла бесконечно идти на уступки. Не могла! И говорила об этом. Результат ты знаешь. Его реакция была неожиданной для меня, и меня это... Стресс, ты прав. Но я не хочу больше возвращаться к той ситуации, ясно? А ты... С тобой всё по-другому.

- Не веришь. Потому что боишься.

- Не верю. Но не поэтому. Ты сам - тоже, да, тоже! Ты не смог пережить произошедшее с тобой. Поэтому и прячешься здесь. А я оказалась рядом. Случайно! Но по той же самой причине - не смогла принять произошедшее. Поэтому мы тут рядом. И ты все же стал общаться со мной, и это оказалось лучше, чем полная изоляция. Вот и всё. Поэтому и твоя иллюзия любви. Это не любовь, Орест.

- Я знал! Знал, что не поверишь. Видел, что ты отворачиваешься от любых знаков с моей стороны. Знал! Лучше бы я ничего не говорил.

- Возможно. Но ты сказал. Ты устал жить без любви, любовь ведь была всегда в твоей жизни, разве не так? И сейчас ты ее хочешь. Но общаться с людьми ты особо не хочешь, нет. Вот и пытаешься совместить ставшее для тебя приятным общение - и твое желание любви. Но это не любовь, Орест. Нет!

- Не простила мне нелепую фразу, да? Я сказал тогда, во время самого первого разговора. Я и вовсе имел в виду другое, не то, что ты поняла тогда!

- Орест... Я не хочу это вспоминать. Но тебе нужно принять правду. И правда не в той фразе, хотя оговорочка была - вот прямо по Фрейду, когда человек вроде бы хочет сказать одно, а говорит - другое. Но есть и еще более реальное! Да, это тебе надо принять. Ты даже не запомнил меня, когда мы общались там, в сети. Хорошо, хорошо! Я знаю, что у тебя была девушка. Но ты мог бы, кажется, просто - запомнить. Не заинтересоваться всерьез, вовсе нет. Но просто запомнить? Но не было и этого.

- Ты забываешь, что это - прошлое. Прошлое, которое ты выдаешь за настоящее! Только между ними - пропасть. И ещё кое-что.

- И что?

- Стресс. Он ведь есть не только в твоей жизни, верно? И не только в прошлом, там, на земле. Но и здесь - тоже.

- Что конкретно ты имеешь в виду?

- Когда я попал сюда. Тот разговор, когда я сказал, что не помню тебя. Если бы не авария, то вспомнил бы. Но первый наш разговор с тобой был-то всего через несколько дней после аварии. 

Эва пожала плечами: возможно, но это все равно ничего особо не меняет.

Орест продолжал:

- И ещё, есть и ещё, о чем ты молчишь! Ты-то это помнишь! Но никогда не говорила об этом! А я это вспомнил позже. 

- Что это? - она опустила глаза.

- Наше столкновение на катке - вот что! Сколько тебе было лет? Мне - так восемнадцать. А тебе... семнадцать, верно?

- Прочитал в моих мыслях?

- Ты прекрасно знаешь, что нет! Знаешь, что это невозможно!

- Не знаю. Тебе, может, и такое доступно. Ты же более одаренный. Да и вообще, я не знаю, чем тебя здесь успели одарить. И чем здесь и вообще одаривают.

- Нет такого!

- Значит, подсказали тебе.

- И это тоже не так. Если бы даже и подсказали - то ведь не случайно, да? Здесь нет ничего случайного, Голос говорит только то, что мы обязательно должны знать, только очень важное! Но мне не подсказали, нет! Я стал общаться с тобой - и стали всплывать воспоминания, сначала смутные. А потом я понял - это была ты! Я сам это вспомнил!

- Ну и что?

- Почему ты удрала тогда?

- Уехала, и все. А что, должна была навязываться?

- Ты сбежала! Так, что пятки, должно быть, сверкали! То есть лезвия твоих коньков! Я хотел продолжить разговор, так хотел! Но стоило мне на минуту отвлечься - и всё! Как мимолётное виденье! Я искал тебя, по всему катку искал! Я не уходил, надеялся, что всё-таки увижу, до позднего вечера был там, пока не убедился окончательно, что нет тебя! Мотался на каток ещё сколько дней, много! И все надеялся увидеть тебя! И увидел бы! Но ты там так больше и не появилась, хотя и говорила, что бываешь на этом катке постоянно. А что же ты перестала там бывать, а?! Я и позже тебя высматривал, да весь месяц, пока уже и лёд не начал таять. И что? Хоть бы раз ты там появилась.

- Не знала, что ты искал меня. А с чего вдруг?

- Нет, это ты скажи, с чего вдруг ты перестала там бывать? Я, что, испугал тебя чем? Девушки у меня тогда не было, и ты проникла ко мне в душу. И исчезла. Так отчего же ты перестала там бывать?

- Перестала... Не помню. Заболела, наверно.

- Не ври, Эва. Неужели ты думаешь, что общаясь сейчас с тобой почти год, я не научился видеть, когда ты врешь? Вот сейчас - ты врешь! Так почему ты перестала бывать там, если на самом деле? Скажи правду.

- Нет. Я не хочу. И это - прошлое. Какая разница... Всё давно ушло. Странно, что ты искал меня там. Если это правда, конечно. В отличие от тебя, я так точно не могу определить, когда ты говоришь правду, когда - нет.

- Если бы могла определить... То поверила бы мне, что люблю тебя.

- Любишь. Точнее, сейчас думаешь так. Но потом... всё пройдёт, Орест. А я не хочу больше мучиться.

- Ничего потом не пройдет у меня к тебе. Не пройдет!

- Пройдет, конечно. Не должен парень быть краше девки. Не помню, кто так говорил, но замечено верно. 

- Вот... Поэтому ты и сбежала тогда. И исчезла с катка совсем. Зря! Эта встреча не была случайна. И может, да что - может, это именно так, - поэтому мы и здесь, оба. Твои комплексы... Вот их ты и должна изжить. Из-за них ты сбежала после нашей встречи. И позже - поэтому рассталась и с тем парнем.

- Он сам ушел.

- Он пытался тебе что-то доказать. Но ты считала, что лишь ты одна шла навстречу, а он - нет. Это было не так, Эва.

- Какая теперь разница?

- Потому что ты была не права. И сама измучила себя из-за этого. Вечные противоречия. Поэтому и ушла, и на этот раз совсем ушла с земли - сюда. 

- Спасибо тебе за разъяснения.

- И не тот парень должен был быть с тобой. А я.

- Мы же не встретились больше.

- Мы бы встретились! Появись ты тогда хоть раз на том катке! И ты убедилась бы, что я искал тебя!

- Так искал, что и не узнал потом в сети.

- Да... Ты немного изменилась. Но дело не в том. 

- А в чем тогда? Не так уж сильно я и изменилась.

- Я постарался забыть тебя. И тоже - зря.

- Зря или нет, но тебе удалось.

- Удалось. Но мои отношения... отношения были, конечно. Но теперь знаю - всё не то. Я любил. Но не так, как теперь! И как мог бы, не драпани ты тогда с катка!

- Но любил же другую девушку. Я не очень верю в какое-то предназначение, честно. Люди встречаются, расстаются. Нет единого предназначения, не верю.

- У кого-то, может, и нет. А у нас - есть!

- Я любила своего парня. Если было такое предназначение, чтобы с тобой только, - то не смогла бы полюбить его.

- Но не так, как могла любить меня, не так. И ещё и измучила себя. И его тоже, Эва.

- Какая я дрянь... Надо же.

- Нет. Но в первую очередь ты измучила себя. Этот твой характер.

- Да не начинай! Он мне говорил про это. Хватит!

- Эва... Но ты ушла сюда - именно из-за этого. Ты вечно не уверена в себе, тревожишься, реагируешь на всякие мелочи и не можешь пережить стресс. В этом дело! Ты должна научиться! И если бы не это, мы все равно встретились бы там, пусть даже и позже! Теперь я знаю - мы встретились бы! И я бы тебя вспомнил, но в настоящей реальности, а не в сети! Да даже если бы и не сразу вспомнил, я не прошел бы мимо. Но в реальности, Эва, в реальности! А ты - ты снова попыталась бы убежать? Но тебе, тебе ведь уже было бы не семнадцать. Должна была научиться сдерживать себя и свои страхи. И свои эмоции. Но ты не успела, так и не смогла научиться отделять зерна от плевел, поэтому заболела, поэтому ты - здесь. Это урок, Эва! Который ты не выполнила там. Но должна выполнить здесь!

- Хорошо. Я учусь преодолевать стрессы. Доволен? 

- Тогда поверь мне.

- Я верю. Я уже ведь сказала. Но в вечную твою любовь не верю - нет. Это лишь ситуация в твоей жизни, и она пройдет. Это пройдет, ты отвернешься от меня, а я должна буду научиться это преодолевать. То есть ты мне послан для урока. 

- Ты снова ничего не поняла.

- Глупая, прости. Видишь, признаю. Нет, не признаю! Ты - мне - для урока! Но только я не готова к такому уроку!!! Ещё не готова! Мало сил. Пока мало. Давай я научусь на другом примере, ладно? На тебе - не хочу! Боюсь, слишком больно будет! Да, я не хочу, не желаю именно с тобой такого урока, даже если болезнь здесь мне не грозит. Но душевная боль - вполне! Прости, Орест, как урок ты мне - не годишься. А в твою вечную любовь я не верю, и я уже говорила - почему. Здесь нет никого, вот ты и увлекся мной. Вот и всё.

Какие ещё он должен привести доводы, как доказать?! Крепость слишком закрыта.

- Что теперь? - спросил он.

- Я не знаю. Это ты умный, вот и решай. Я же не такая умная, как ты.

Орест молчал. Долго. 

- Давай отправимся куда-нибудь. Пусть как друзья, раз ты пока не хочешь полюбить. Нельзя же вечно сидеть в этом лесу. Возьмём Чару с собой, бабуля присмотрит за нашими домами, чтобы они не обветшали и не исчезли, мы вернёмся потом. Здесь огромные пространства, Эва! Будем путешествовать! Увидим столько всего! Я уверен. Мы можем побывать и на Земле. Может, тебе наконец все же захочется бывать и там? Хорошо, пусть не в нашем городе, где твои близкие, где было всё, что вызывает боль. Но есть и другие места! Много! Разве тебе не хотелось бы их увидеть? Там мы не сможем ощутить приятную прохладу воды и теплоту ветра, но - посмотреть на разные страны, ведь это-то мы сможем!

- Пока не хочу.

- Хорошо. Давай путешествовать только здесь. Здесь немыслимые просторы, и гораздо больше, чем занимает вся Земля. И этих пространства я пока не представляю, не представляю, что мы можем здесь увидеть. Я только знаю, что они почти необъятны. Но мы увидим хотя бы какую-то их часть!

- Не хочу.

- Что, неужели ты собираешься все время проводить только здесь? Эва! Довольно уже цепляться за маленький уютный домик! Ведь у нас здесь есть возможности, и мы даже не знаем - какие. Но мы и не узнаем этого, пока сидим здесь, в этом лесу. Хватит! Мы уже наигрались и в волейбол, и в другие игры, накупались в нашей речке. Отправимся узнавать этот мир! И я уверен - только так и можно преодолеть боль, которая есть и у тебя, и у меня. Мы сколько-то пожили простой и приятной жизнью, тихой жизнью, и боль приутихла. И в этом смысл тихой спокойной жизни - сразу после земной смерти. Но так боль не пройдет окончательно, дальше мы просто будем жить - как будто ходим по кругу. Так нельзя! Мы должны ту, прошлую боль преодолеть совсем, и для этого есть только одно средство - жить. Жить по-настоящему, даже здесь. Жить, а не ходить по кругу! Вбирать в себя новое знание, новые впечатления, новые знакомства. Только так, Эва! Так полностью оживёт душа, и ты почувствуешь новый вкус жизни, и захочешь жить! И любить, Эва.

Эва не отвечала, и Орест видел: она не согласна.

- Всё так. Ты готов, Орест, поэтому ты и заговорил со мной. И ты прав. Тебе пора. Но не мне. Я не чувствую ничего из того, о чем ты говоришь, что вдохновляет тебя. И не хочу этого. Мы не совпадаем, Орест, возможно, потому, что наши жизни были слишком разными, и смерти - тоже. Я понимаю тебя. Но ты меня - нет.

- Только не это, Эва...

- Но это так. Это так, Орест! И я не собираюсь висеть на тебе неким грузом. Когда ты встретишь... И полюбишь по-настоящему... 

- Нет. Я не хочу этого. Если ты не готова, то я останусь здесь, с тобой, сколько угодно времени. Хоть сто лет, хоть сколько, Эва! Ты ценнее всех путешествий. Важнее быть с тобой.

- Но ты должен, Орест. И я сказала, что не хочу быть грузом, и в такой форме - тоже. Ты уйдешь, потому что так правильно. И я уверена, ты встретишь. И полюбишь. Но только...

- Я сделаю всё, что ты скажешь!

- Обещай мне, прошу.

- Да я готов всю свою жизнь, всю свою душу отдать только тебе!

- Не надо, Орест. Обещай одно: что вернёшься попрощаться. Не надо знакомить меня с твоей избранницей, вернёшься - пусть она будет в твоём доме. Но перед тем, как уйти отсюда навсегда, прошу, вернись, и только один раз! Я не готова ко многому, но и к тому, чтобы попрощаться с тобой навсегда - вот прямо сейчас или через несколько дней - нет, к этому я тоже не готова, Орест. Обещай вернуться сюда, ненадолго. Я хочу увидеть тебя ещё один раз. Обещай мне это.

- Я никуда не пойду без тебя.

- Тебе это необходимо, иначе ты зачахнешь здесь, Орест. Ты не должен хоронить себя в этом лесу, нет. Тебя уже похоронили, там, на Земле, а сам ты не имеешь права делать это ещё и здесь. Ты должен идти, Орест, искать себя, искать то, чего тебе не хватает. И жить. А я не могу, Орест. Не могу.

Ни до чего они не договорились в тот день, Орест ушел к себе. 

И прекратил показываться вовсе, Эва даже стала опасаться, что он отправился в путешествие, не желая и попрощаться с ней. Она, конечно, понимала, что думает лишнее, Орест не мог так поступить, и все же толика сомнения мучила ее.

Через несколько дней она решила отправиться к нему, чтобы удостовериться, что Орест ещё никуда не ушел. Возможно, он и вовсе ждёт, что она первая сделает шаги к примирению. 

Если это так... Ей вовсе не было трудно сделать эти шаги. Лишь бы он там был.

Но Эва только успела выйти за калитку, как увидела его, Орест сам шел сюда. У нее отлегло от сердца: конечно, он здесь, он не мог исчезнуть просто так.

Чара бежала к нему со всех ног, и Орест присел, чтобы потрепать ей шёрстку, при этом смотрел на стоящую у калитки Эву. Пошел к ней, Чара вилась около него.

- Здравствуй.

Он не приобнял Эву, как всегда.

Она улыбнулась:

- Здравствуй, Орест. Проходи, у меня сегодня солянка и плов. И чай на травах, я собрала их и высушила. И самая свежая лесная клубника, - она улыбалась так искренне, была рада его видеть.

Но Орест не отвечал на ее улыбку.

- Я не голоден.

Сказал так серьезно, как будто мог быть голоден в какое-то другое время, здесь-то.

- Я понимаю, - снова улыбнулась Эва, - но...

Он не дал ей закончить:

- Я пришел попрощаться, Эва.

Она это чувствовала, но все равно сникла, думала, что это произойдет позже, хотя бы ещё через несколько дней.

- Уходишь навсегда?

- Не знаю насколько. 

- Ты уходишь прямо сейчас? Давай я все же накормлю тебя?

- Нет, спасибо.

- Тогда давай поговорим.

- Кажется, мы обсудили уже всё.

- Наруби мне дров. На прощание.

Он все же слабо улыбнулся:

- Эва... Во-первых, твоя поленница ещё и наполовину не использована. Во-вторых... В этом нет никакой необходимости, и ты знаешь это.

- Знаю. Ну и что? Ты не хочешь даже зайти ко мне?

- Долгие проводы - лишние слезы.

- Уходишь прямо сейчас?

- Да.

Он сказал это твердо. Не звал с собой, не говорил, что останется, если она только скажет.

- Тогда прощай, Орест. Надеюсь, что ты найдешь там всё, что ищешь.

Он ничего не ответил, только кивнул.

- До свидания, Эва. Не прощай. Я вернусь, ты знаешь. Я обещал и сам хочу этого. Но и ты пообещай мне кое-что.

- Что?

- Что будешь здесь. Ты ведь и хотела продолжать жить в своем доме, так?

- Да.

- Надеюсь, ты не исчезнешь. Когда я вернусь, ты будешь здесь.

- Я никуда не денусь. Обещаю.

- Хорошо, - он снова улыбнулась, но улыбка его была печальной. - Присмотришь за моим домом? Дом не должен быть совсем без человека, ты знаешь.

Эва кивнула.

- Конечно, - она смотрела на его лицо, ставшее таким родным за минувший год.

Она не знала, что ещё сказать. Что и вообще говорят в таких случаях? Это не такое прощание, как там, в той жизни, когда с человеком может случиться разное, здесь им ничего не грозило. И это не расставание навсегда. И он должен уйти. Конечно...

- До свидания, Эва, - ещё раз сказал он.

- До свидания, Орест.

Он приобнял ее - ровно так, как всегда, как делал это каждый раз, когда по вечерам возвращался к себе в дом. Погладил по голове Чару и просто развернулся - и пошел.

Чара бежала рядом с ним какое-то время, игриво бодая головой его ноги, Орест никак не реагировал на нее, Чара в конце концов отстала и вернулась к Эве, которая так и стояла возле калитки своего дома.

Стояла и смотрела, как уходит Орест. Он ни разу не обернулся, как это делал постоянно, когда раньше уходил из ее дома, не помахал рукой, что тоже было привычно для него. А лишь шел и шел, пока не скрылся из видимости.

Эва всё стояла около калитки, Чара бегала рядом, заглядывала ей в глаза, словно ждала от хозяйки каких-то разъяснений, потом села возле нее и стала поскуливать. Собака ощутила нечто странное в их общении, в этом разговоре, но, наверно, так и не поняла, что Орест ушел совсем.

И когда он вернётся, неизвестно.

Дома Эва разожгла камин и бросала туда поленья, часто поворачивая их кочергой уже там, в огне, и они сгорали от этого быстрее, а может, они прогорали быстрее от того, что так хотела Эва. В огонь летели новые и новые поленья, так же быстро сгорающие там. Может, Эве хотелось, чтобы с этими поленьями быстрее прогорала ее печаль.

Но печаль не исчезала.

Он ушел. Всё правильно, так и должно быть... Только Эве было все же безмерно жаль, что это случилось так скоро.

Не стал бы он жить здесь несколько лет, всё это приелось бы ему намного раньше. И этот разговор... Он ничего не менял. Орест все равно ушел бы, месяцем раньше, месяцем позже... Он прав: долгие проводы - лишние слезы.

Он прав... И она - тоже, когда говорила ему, что он не должен здесь оставаться. Когда он говорил о путешествиях, Эва ясно ощутила его тягу к этому, даже какую-то тоску, так ему хотелось этого. 

Оставить его возле себя - ради своего удовольствия, чтобы он просто был здесь, с ней рядом, всегда под рукой? Ее друг, ее собеседник, ее партнёр по спортивным играм.

Он - не ее собственность и не игрушка. Он скрасил ее время, и Эва не жалела об этом, наоборот, это было замечательно. Правда и то, что в ее жизни никогда не было друга лучше, чем Орест. И неважно, что он иногда не понимал ее, это неважно. Орест был самым лучшим другом, которого только можно было себе представить.

Но он - не ее представление, он - реален. И реальна его жизнь, отличная от ее жизни. Другие у Ореста цели в жизни, иная направленность, и он должен жить так, как ему велит его душа. 

Собственно, он сам - это его душа, ничего иного у них здесь и не было.

И он поддержал ее, Эву, очень поддержал.

В чем был смысл пребывания самого Ореста здесь - можно было понять, даже если она и не понимала этого абсолютно полностью. И этот смысл - пережить то, что его жизнь прервалась так внезапно и так трагически - этот смысл исчерпал себя, это тоже было понятно.

Но кроме важного для него самого, смысл его появления здесь - ещё в в том, чтобы помочь Эве. Не зря тогда Голос сказал ей, что "Он здесь". Голос ничего и никогда не говорил впустую, только важное, очень важное. 

Теперь она не слышала этот Голос, давно, собственно, после того раза - больше ничего пока не было. Значит, она делает все правильно.

А теперь надо было привыкать жить без Ореста, как это было и до его появления здесь.

На следующий день Эва решила отправиться к бабуле. Бабуля, конечно, будет совсем не рада узнать, что Орест ушел. Но это не так важно. Важно просто побыть там, пообщаться, тем более, Эва уже довольно давно не была в поселке, а сюда к ней бабуля никогда не ходила. Как-то Эва спросила ее, отчего не заходит, она ведь приглашала, и не раз, бабуля ее приглашения не отвергала, но и не приходила. Она лишь ответила, что не хочет беспокоить Эву, а когда Эва чувствует желание пообщаться - пусть приходит сюда, бабуля ей всегда рада, и Эва может ходить хоть каждый день или и вовсе поселиться здесь по соседству. Это зависит от самой Эвы.

И всё. Других разъяснений не было, но Эва поняла, что бабуля ее не побеспокоит в ее лесу никогда.

Она давно привыкла к этому и решила, что здесь так и принято - не беспокоить тех, кто поселяется вдали от людей; впрочем, Эва жила совсем не так далеко от поселка. Поселок был большой и очень приятный, от всех домов тянуло добром и уютом. Эва, правда, почти нигде там не бывала, а если и проходила по самому поселку, то лишь потому, что бабуля жила не на самой его окраине. Сначала Эва хотела поселиться именно там, в поселке, только на краю, возле леса, но потом выбрала другое место и никогда не жалела об этом.

На следующий день она отправилась по хорошо известной и очень широкой тропе к поселку, Чара, понятно, бежала около нее.

Зайдя в лес, очень скоро остановилась. В лесу были не только сосны и елки, лиственные деревья имелись тоже, и самые разные.

Эва встала, чуть ли не открыв рот. На деревьях виднелись желтые листья! Нельзя сказать, что их было много, но они были!

Такое чудо Эва видела здесь впервые за всё время, а ведь прошло уже три года!

Чем далее Эва заходила в лес, тем реже ей попадались деревья с "золотом", а потом и вовсе исчезли.

Она выходила в поселок из полностью летнего леса - всё, как всегда.

Бабуля была ей рада. Она не спрашивала ничего про Ореста, почему не пришел, да и вообще ничего не расспрашивала о нем, то ли почувствовав, что не стоит, то ли решив, что внучка просто захотела пообщаться с ней одна. Впрочем, Орест и ходил-то с ней сюда, в поселок, всего несколько раз, не всегда сопровождал ее сюда. Больше он нигде не бывал, а сама Эва все же выбиралась в поселок, иногда и на целый день, Чара всегда была с Эвой и радовалась встречам с бабулей, с которой она, между прочим, прожила здесь немало лет.

В этот раз Эва стала осторожно расспрашивать бабулю, не появлялось ли у нее желание вернуться на Землю. Эве это было интересно, но ей вовсе не хотелось бы, чтобы бабуля исчезла отсюда.

Бабуля лишь сказала, что ей ещё рано, очень рано.

- А когда приходит такое время? - поинтересовалась Эва.

- У всяк по-своему, - ответила бабуля. - Кто и быстро туда, назад-то. А кто и вовсе нет, - и помолчав, добавила. - Всяк по-своему, внуча. Это как жисть шла, сам человек чует, когда ему туда надо.

- А тебе не хотелось... путешествовать?

- А я моталась, - посмеялась бабуля. - Уж и на родину моталась, где родилась, ты ж знаешь, жисть меня от родных мест забросила. Была в родной деревне-то. Вольно там, хорошо. Глянула, как жисть там идёт, какие потомки от моей родни. Да и самой родни ещё много, старшие-то уж здесь, а как я - тех ещё много там было. Да уж теперь и сюда прибывают. И родня из деревни да и из города, знакомцы да друзья. Все вон неподалеку дружка от дружки здесь и живут, поселок-то растет и растет... Но, конечно, не все в нашем поселке-т, кто и в других местах поселяются, когда сюда с Земли уходят. Видимся. Я к ним тоже моталась, здесь, они - ко мне, вот те и путешествия! А куда ещё?

- Ну... Здесь, говорят, большие просторы...

- Твой сказал? - бабуля все же упомянула Ореста, не называя его имени.

- Сказал...

- Дык и жисть у него другая была. А мне-то... Нет, после той жисти мне такого зачем надо? Мне и так хорошо. А что будет когда-то - то будет. Это уж потом.

Эва вздохнула.

- Звал тебя с собой-то? - спросила бабуля, словно Эва рассказала ей всё. Всё она поняла, хотя и не расспрашивала.

- Звал.

- А оно, чё ж, пускай погуляет, раз охотка ему. Молодой, резвый.

- Да...

- Вертается... Ты не горюй.

Эва слегка улыбнулась.

- Я не горюю, бабуль. Я знаю, что вертается. Не знаю когда, но вернётся, конечно, когда-нибудь. Он обещал.

- Вертается... - снова повторила бабуля. - Куда он от тебя... А коли не схотела с ним, то, значит, оно и так и надо. 

Больше они не говорили на эту тему, но Эва была рада, что бабуля и сама всё поняла - и не осудила ее.

Возвращаясь домой, она обратила внимание, что лес был тот же - летний, но всё ближе к дому снова стала видеть деревья с некоторым числом золотых и даже красноватых листьев.

На следующий день шел дождь, такой долгий, заунывный, дождь шел весь день, чего раньше никогда не было.

"Наверно, чтобы грустить было приятнее, под дождь-то", - думала Эва, засыпая, и сквозь сон слышала всё тот же шум дождя, который не прекратился и ночью, и это тоже было впервые.

День сменялся днём, и золотых и красных листьев становилось всё больше. Наступала самая настоящая осень, золотая осень. Дожди шли нечасто, но бывали. Холодало, и вода в речке тоже остыла, купаться там стало невозможно. Эва завела себе даже курточку и сапожки. 

Когда шла к бабуле, вновь, пройдя какое-то расстояние, попадала в летний лес. В поселке ничего не менялось, было лето, и Эва оставляла в приметном месте, уже в летнем лесу, свою курточку и сапожки и шла в поселок в кроссовках. 

Она ничего не говорила бабуле, что там, в ее лесу, начинается осень, совсем как на Земле, а бабуля ни о чем таком не расспрашивала.

Золотая осень сменилась более холодной, листья облетели, пожухли и цветы около ее дома, и Эва их срезала, укрыв этими обрезанными частями те места, где они росли. 

Теперь камин она разжигала постоянно, и не только для уюта, а для прямого его назначения - для тепла. Дрова Эва теперь не рубила, а снова - просто желала, чтобы они появились около камина, и дрова всегда там были, в достаточном количестве - это уже после того, как она пережгла все, что были в поленнице. 

Она вспоминала то время, когда Орест рубил дрова, и скучала по тому времени. Интересно, когда он вернётся...

Пришло время первого снега, и Чара, радостная, носилась по снегу, играла и что-то вынюхивала, погружая нос в лёгкий пушистый снежок и отфыркиваясь. Эва смеялась, наблюдая за ней.

Снег стаивал и снова ложился через какое-то время, пока не лег окончательно. Они гуляли по лесу, под ногами хрустела замёрзшая трава, и это нравилось Эве. Правда, теперь не было птичьего пения. Но все равно, Эва соскучилась по зиме и радовалась ей необыкновенно.

День становится всё короче - всё просто по-настоящему. Наконец наступила зима, с ее серьезными снегопадами и периодически завывающими ветрами. 

Эва начала расчищать дорожки возле дома, ей нравилось и это. С крыши снег сходил сам, пластами, не задерживался там никогда. Это было тоже хорошо, потому что Эва не представляла, как ей чистить крышу от снега.

Теперь она каталась на лыжах, а когда поняла, что лёд на реке стал очень крепким, то завела себе пару фигурок и скользила вдоль по льду реки, получая не меньшее удовольствие, чем при плавании в реке летом.

Чара бегала вдоль, по берегу, следуя ей, и громко лаяла, собаке явно не нравилось, что хозяйка там - на льду. Сама Чара на лёд не вступала никогда, этот страх ходить по льду был у нее из ее прошлой жизни, там, на земле.

Впрочем, речки было мало, - и вместо теннисного корта, заняв и ещё прилегающую территорию, по желанию Эвы появился хороший удобный каток, где можно было совершать прыжки, что не всегда позволяло пространство замёрзшей реки.

Чара не вступала и на лёд катка, но здесь она не проявляла тревоги и недовольства, а просто носилась вокруг катка вслед за перемещениями Эвы. И начинала лаять не скоро, а лишь когда ей совсем уж наскучивало быть без хозяйки.

На лыжах в лес Эва не уходила далеко, потому что в снегу Чара проваливалась, так что приходилось бегать на лыжах только вдоль лесной кромки. Кроме того, Эва накатала отличную лыжню, следующую от ее дома к дому Ореста.

Его дом она, конечно, посещала, разжигая теперь и там печь, и расчищая и его двор от снега.

На крыше его дома снег лежал, крыша здесь была не такая покатая, как у ее дома, поэтому Эва не знала, как поступить в этом случае. Дом Ореста был довольно высокий, и Эва побоялась бы залезть на крышу, чтобы там чистить снег. Хотя это было вроде бы смешно: она, что, могла бы себе что-то повредить?

Но Эве все же вовсе не улыбалось слететь с такой крыши. К тому же, она помнила, что была-таки боль от занозы, да и холод теперь она тоже чувствовала по-настоящему. Однажды, желая проверить свои ощущения, она даже чуть-чуть приблизила пальчики к горящему огню. И тут же ойкнула. Огонь все же слегка обжёг ее. Странно... Конечно, все эти ощущения были лишь в ее голове: она ведь знала, что зимой холодно, а огонь может обжечь. То, что это были не настоящие ощущения, конечно, подтвердилось - боль от лёгкого ожога очень скоро прошла.

Но она, наверно, ощутит и боль, если слетит с крыши, пусть это будет лишь боль из-за того, что она это знает, но тем не менее, почувствовать такое Эве не очень-то хотелось.

Вот если бы здесь был Орест... Уж он знал бы, как очистить крышу.

Впрочем, Орест был где-то очень далеко. 

Эва решила, что всё ж просто: надо лишь пожелать,чтобы снега там не было - он и исчезнет. Решив так, она пожелала такого, после чего вошла в дом Ореста и стала растапливать печь. Желания выполнялись не одномоментно, проходило, правда, совсем немного времени - и всё было по заказанному. 

Эва растопила печь, вскипятила воду и заварила чай. Пожелала себе печенья и молока, чем угостила и Чару. Та довольно хряпала насыпанные ей в миску печенья и лакала чуть теплое молоко, а Эва, напившись чаю, листала фотоальбом Ореста, рассматривая его родственников и друзей. Это, конечно, были копии реальных фотографий, на которых был и сам Орест, а потом шли фотографии уже без него, это уже в то время, когда Орест оказался здесь.

Вымыв посуду, Эва вышла во двор, ожидая как само собой разумеющееся, что снега на крыше уже нет. К ее немалому удивлению, снег лежал там по-прежнему, абсолютно ничего не изменилось.

Эва задумалась. И как быть? Если снег проломит крышу дома, который остался без хозяина, это совсем не здорово. Ореста такое не порадует, когда бы он ни вернулся.

Уже начинало смеркаться, и Эва вернулась домой. Дома она пожелала прочитать книги о том, как чистить снег с крыш. Изучив всё как можно более досконально, и конечно, рассмотрев все картинки, она решилась.

На следующий день она уже осторожно орудовала на крыше его дома, подобрав себе подходящий инструмент и сделав страховку. Чара внизу только взлаивала, но Эва не обращала на нее внимания, не отвлекаясь на замечания собаке.

Очистить крышу дома Ореста за один раз ей не удалось. Когда Эва оказалась в безопасности, спустившись с крыши, она ощутила, как дрожат ее ноги.

Крышу дома Ореста она очистила за три приема, соответственно - за три дня, потому что за один день больше одного "восхождения" она и не делала, впечатлений и так хватало. 

Здорово раздражала лающая внизу Чара, которая лишь мешала ей сосредоточиться, но остановить лай Чары не удавалось, несмотря на все убеждения, как до того, как Эва поднималась на крышу, так и после этого. Запереть Чару в доме было немыслимо, потому что лаять она принималась уже там, причем чуть ли ни панически: а-а-а, хозяйка ушла, бросила ее!!! По той же причине нельзя было оставить Чару и в своем доме: здесь собака давно привыкла везде следовать своей хозяйке, а не оставаться дома одна, как когда-то на земле (впрочем, не больно долго она оставалась дома одна и там). Кроме этого, и самой Эве не хотелось идти в дом Ореста без Чары.

Но постепенно Чара все же привыкла к тому, что хозяйка оказывается на крыше высокого дома и сбрасывает оттуда снег. "Восхождения" приходилась предпринимать регулярно, поскольку зима выдалась очень снежной. Эве это давалось всё легче, но всё-таки не нравилось.

Периодически она "заказывала" исчезновение снега с крыши дома Ореста, однако это ее желание так ни разу и не исполнилось.

Во время зимы Эва очень редко ходила к бабуле, ей не нравилось из самой настоящей зимы попадать в обычное, причем достаточно жаркое лето.

Но весной ее походы к бабуле возобновились с прежней частотой.

Весна радовала, как и всегда, радовала возвращением света, звенящими ручьями, ледоходом на речке, вернувшимися птицами, которых становилось всё больше и больше. Первоцветами, которых так давно не видела Эва. Сотнями потрясающих весенних запахов! И свежестью, свежестью! 

И весенними ветрами, которые всегда несут надежду на обновление. И небом, какое бывает только в апреле... Потому что такое безмерное и молодое небо - его нет даже летом. Летом небо высокое, прекрасное и голубое, но все же не такое, как в вечно юном апреле. 

И Эва наслаждалась апрельским небом, которое любила как никакое другое небо, в любое другое время года.

Эва ждала его. Апрель дарил надежду, она не могла обмануть.

Но Орест не возвращался.

Май сменил апрель, буйство цветущих яблонь, появившихся здесь совсем недавно... И вишня, ее безумное по красоте цветение. И выросшие смородиновые кусты.

Она ведь и хотела посадить смородину, но так и не сделала этого.

Эва разбила небольшой огородик неподалеку от своего дома. Посеяла там первым делом зелень, ей хотелось свежей и именно выращенной ею зелени. Посадила и другое, и грядки через какое-то время покрылись милыми нежными всходами. А сорняки на них не росли, не больно-то Эве хотелось с ними бороться, к тому же здесь ей не хотелось и уничтожать любые формы жизни, даже и растительной. Пусть это только видимость - все равно.

Чаре тоже нравилась весна, она носилась, довольная, и норовила поймать бабочек и деловитых снующих повсюду шмелей, которые появились здесь во множестве.

"Лишь бы не пчелы", - немного хмуро думала Эва. Мед у нее был и без того, а пчел она и сама боялась.

Шмели были куда безопаснее. Чара иногда их ловила и тут же выплевывала, подчиняясь окрику хозяйки. Шмель прямо из пасти Чары падал в траву, беспомощно шевелил там ножками, а потом, видимо придя в себя, тяжело взлетал. Эва продолжала выговаривать Чаре, что шмелей трогать нельзя.

На реке бешено квакали лягушки, которых раньше здесь сроду не было. Их песнопения разносились вовсю в сумерках, постепенно Эва привыкла к этому и почти не обращала внимания.

Летом на одной из полянок возле реки появились крошечные лягушата, трогательные и почти прозрачные. Чара, увидев их в таком количестве, тут же принялась охотиться на крох и успела-таки проглотить нескольких, прежде чем Эва прекратила начинающуюся вакханалию.

Но Чара наблюдала за ними, при этом ее слегка потряхивало от возбуждения. Эве пришлось оградить полянку, чтобы прекратить посягательства Чары на лягушат. Впрочем, она видела нередко, что Чара выслеживает и явно ловит кого-то мелкого в траве, на окрик хозяйки она реагировала иначе, не так, как раньше: или продолжала свою охоту и убегала, что-то, очевидно, поймав, или убегала сразу и продолжала рыскать на безопасном расстоянии от хозяйки. Не так редко Чара и вовсе убегала в лес и возвращалась с весьма довольным видом, и однажды Эва рассмотрела что-то вроде следов крови на ее морде. В лесу Эва видела то ли зайчат, то ли крольчат, она не очень разбиралась, к тому детёныши были очень маленькие.

Сейчас Эва не сомневалась, что какое-то животное Чара лишила жизни даже здесь.

Пришлось обзавестись поводком, потому что она не могла допустить подобное зверство здесь, практически в раю (Эва не знала, находятся ли они в раю или все же нет). 

Она выговаривала Чаре, что поступать так - это полное бесстыдство, в то время как Чара имеет здесь самые разнообразные лакомства для своего удовольствия.

Чара прятала морду между лап, иногда выглядывая оттуда с абсолютно нераскаянным видом, глядя, не надоело ли хозяйке читать нотации. Охотничьи инстинкты Чары по-прежнему давали себя знать, несмотря на ее породу.

- Ты ж овчарка, - выговаривала ей Эва. - А вовсе не охотничья собака! Могла бы и сдерживать себя вообще-то!

Чаре, и это было видно по ее морде, было все равно, хотя очевидно и то, что она все прекрасно понимает. Но ей были важны не слова Эвы, а множество мелкой добычи, появившейся в лесу, и наверно, это были не только зайчата.

В реке появилась рыба, которой там прежде тоже не было. Чара принялась ловить и рыбу, и Эва, измучившись следить за безобразиями, творимыми Чарой, в конце концов решила, что пусть лучше ловит рыбу, чем мелких детёнышей. Чара, поняв что хотя бы это ей не запрещают, пропадала на "рыбалке" по несколько часов в день, правда не беспрерывно. Хорошо хотя бы то, что охоту в лесу она все же прекратила. 

Зато лопала рыбу на берегу, это Эва наблюдала не раз. Однажды Чара и ей притащила свежую рыбу, которая ещё била хвостом. Чара уже приспособилась и держала рыбу настолько крепко, что та, как ни дергалась, не могла освободиться от хвата ее зубов, пока собака сама не положила ее на пол.

- Иди отсюда, душегубка! - это все, что услышала Чара.

Та подхватила рыбу с пола и отправилась со своей добычей обратно на речной берег.

"Наказание какое-то", - только и думала Эва и лишь желала, чтобы это жизненное разнообразие стало меньше, а рыба в реке перестала появляться, как и раньше.

Однако и здесь не выходило в соответствии с ее пожеланиями. Пришлось ограничиваться ежеутренним выговором Чаре, что если она вздумает ещё кого-то поймать и слопать в лесу, то будет отправлена в поселок к бабуле, потому что собака-душегубка Эве не нужна. А в поселке охотиться не на кого, разве что на кур, которых держали некоторые люди, так ей там влетит и за кур.

Чара каждое утро недовольно выслушивала эти проповеди, а потом спокойно отправлялась на речку ловить рыбу.

Шло лето, но Орест всё так и не возвращался.

Постепенно всё в природе вставало на свои места, лето делало лес и прилегающую территорию почти прежними, разве что рыба в речке не исчезла, но ее стало там намного меньше, поэтому рыболовство Чары в основном ничем не заканчивалось, и собака постепенно потеряла интерес к этому занятию.

Эва по-прежнему плавала в реке, теперь ощущая как соскучилась по этому; все же до того, как здесь начали меняться сезоны, она прожила больше трёх лет возле постоянно летней реки и привыкла плавать в ней почти ежедневно, а теперь несколько месяцев наслаждалась другими удовольствиями, но не этим.

Теперь она наслаждалась с особым вкусом летним теплом и летом как таковым, чего не было уже давно. Смена времён года заставила вновь почувствовать летнее счастье.

Теперь на корте, который снова занял свое законное место, сменив каток, в соответствии с ее желанием появилась специальная стена и дополнительное ограждение, и Эва играла в соло-сквош, ей это очень нравилось. Пусть не так, как играть в теннис с Орестом, но все же...

Лето длилось и длилось, Эва снова ходила в лес по ягоды, следя теперь особо тщательно за Чарой. Но, видимо, малыши подросли, и Чаре не удавалось моментально кого-то поймать, а ее попытки начать охоту Эва пресекала быстро, как и когда-то раньше.

Всё вставало на свои места. И аромат свежего варенья часто витал в ее доме, снова.

Камин Эва теперь не разжигала, ей вполне хватило этого за всё холодное время.

Да, лето шло и шло, и Эва, конечно, думала, что это снова - навсегда. Развлечений в виде смены времён года ей вполне хватило. Она лишь надеялась каждый раз, что придет Орест. Расскажет о своих путешествиях, что он там видел...

Да, вот тогда она точно разведет огонь в камине, они будут сидеть здесь после вкусного обеда или ужина, пить чай с ароматным вареньем, а Орест будет рассказывать и рассказывать ей о своих приключениях.

Но теперь Эве уже не очень-то хотелось, чтобы Орест возвратился сюда со своей избранницей сердца, которую нашел в дальних путешествиях. И дело было не в ревности, нет, - думала Эва. Причем здесь какая-то ревность? Орест не мог ее любить по-настоящему, в этом Эва по-прежнему была убеждена, а значит, и ревности никакой быть не могло, как и любви между ними.

Размышляя о том, почему ей вдруг стала так неприятна мысль об избраннице Ореста, Эва думала лишь об одном: не получится поговорить с Орестом так, как хотелось бы, если там, в его доме, его будет ждать какая-то дева - прекрасная, ему под стать. И пусть так, так правильно - чтобы внешне его избранница соответствовала ему. Но он будет рваться к ней, а это значит, что и приятных вечеров у камина с ароматным чаем и вкусным вареньем, и не менее вкусными и неторопливыми рассказами Ореста, - не будет!

Скорее всего, именно так... Нет никакого сомнения, что Орест найдет возлюбленную, не менее прекрасную, чем он сам. Не будет никаких вечеров у камина... Он и вовсе вернётся лишь для того, чтобы окончательно распрощаться с Эвой, раз она хотела этого. А если и расскажет что-то о своих путешествиях, то лишь коротко, торопясь уйти отсюда к своей раскрасавице.

И пусть...

Эва, размышляя о таком, почему-то обижалась на Ореста, словно всё, о чем она думала, и впрямь уже произошло по-настоящему.

Но Орест даже и не возвращался.

Эва, кроме обычного земляничного и клубничного, наварила и смородинового, и вишнёвого, и яблочного варенья, потому что появившиеся здесь вишни и яблони, так прекрасно цветущие по весне, дали свои обильные плоды. Яблоки были самые разнообразные, разных сортов. Эва и прежде здесь не сидела без яблок, но они просто появлялись на ее кухне, когда она этого хотела, и были примерно двух-трёх видов, которые она именовала "просто яблоки", "красные яблоки", "кислые яблоки, которые я покупала для салатов".

Теперь же она ходила от яблони к яблоне и пробовала самые разные яблоки, так как на каждой яблоне они были свои, отличные от тех, которые росли на соседних. Это были и огромные, и средние, и совсем мелкие яблочки, и каждый сорт обладал своим непередаваемым вкусом и ароматом. Кажется, столько яблок она не ела никогда в жизни, и Эва готова была поклясться, что это - самые настоящие яблоки, точно такие же, какие растут там, на земле, хотя она понятия не имела, как называются все эти сорта. Яблонь было очень много. 

Она даже принималась считать, сколько именно яблонь, а стало быть и сортов, но досчитав до пятидесяти, сбивалась. Яблони росли теперь повсюду, и около ее дома, и около дома Ореста, и далее, далее, вдоль полян и просеки, уходящей куда-то вдаль, в противоположную сторону от леса с тропинкой, ведущей к поселку. 

Наверно, именно по этой просеке и ушел Орест. А теперь по этой же просеке, следуя яблочному духу и пробуя всё новые и новые сорта, уходила Эва, так далеко от дома, как ещё никогда. Она собирала яблоки на яблонях более поздних сортов, тех, где яблоки были ещё зелёные и кислые, в то время как на других деревьях висели вполне зрелые плоды. Теперь и эти поздние яблоки созрели и нравились ей даже больше, чем все остальные.

Она набирала эти яблоки и, притащив их домой, жаловалась Чаре на усталость и на то, зачем она забралась так далеко от дома в этой своеобразной "охоте" за всё новыми и новыми сортами.

Яблоки Чару не интересовали, как и усталость хозяйки. Но ей нравились дальние прогулки.

Эва раскладывала яблоки на чердаке, и весь дом был окутан яблочным ароматом, но яблоки всё ещё не приедались Эве. А яблочного варенья, повидла, компотов и других заготовок было столько, что одни они занимали почти весь большой погреб дома Эвы.

Эва вовсе не хотела, чтобы лето заканчивалось, но с удивлением отметила появление желтых листьев на деревьях. Как, снова?! 

Но, хотела она этого или уже не очень, лето вновь сменяла осень. 

Да, осень вновь всё более настырно вступала в свои права. Раз начавшись, смена времён года и не собиралась прекращаться, и лишь в поселке, где жила бабуля и другие люди, было по-прежнему лето.

Теперь Эва уже и завидовала им. Ей хотелось тепла, а в ее лесу холодало день за днём.

Эва страстно хотела задержать лето, которым теперь не успела насладиться. Бесполезно! В этот раз золотая осень оказалась гораздо плаксивее. Октябрь был холоднее, чем ей хотелось бы, и снег лег сразу в его середине, гораздо раньше, чем в прошлом году.

Зима тоже была холоднее прежней, так что нередко приходилось отсиживаться дома, а не кататься на лыжах и коньках. Снега было, впрочем, не так много, но только относительно - по сравнению с предыдущей зимой. И все-таки Эве вновь пришлось, и далеко не раз, подниматься на крышу дома Ореста и заниматься тем, что ей вовсе не нравилось - чистить эту крышу от снега.

Дома, сидя мало того, что прямо у камина, а ещё и закутавшись в плед, она думала про Ореста, а ещё о том, что если так пойдет и дальше - то есть здесь, после того, как он ушел, становилось все холоднее и холоднее год от года, - то на следущий год как бы ей и вовсе не пришлось покинуть дом и не уйти жить в поселок. Оставалось только надеяться, что она не принесет с собой и в поселок это похолодание.

С такими печальными мыслями и больше заботами, а меньше - развлечениями, прошла вторая зима. Весна в этот раз, как уже можно было и предвидеть, была более холодная и поздняя, снег долго не стаивал, лежал почти весь апрель.

В мае шли и шли дожди, и грядки не удалось засеять вовремя. Впрочем, уже и не хотелось. Однако, когда май все же пригрел ласковым солнышком, Эва окончательно вылезла из своей берлоги и, взяв лопату, принялась вскапывать грядки. Как бы то ни было, впадать в апатию ей все-таки не хотелось, хотя она теперь не была уверена, что на грядках успеет вырасти морковь. 

Май все же радовал, теперь шли теплые дожди, были и грозы, но длительного похолодания не было, на следующий день после дождя всё радовалось и сверкало под солнцем, и кругом было разлито такое приятное тепло, по которому Эва успела наскучаться. Она уже не особо следила за Чарой, но та, вроде, не так уж и охотилась в этом году, во всяком случае, не рвалась в лес, да и страшных следов, похожих на кровь, на ее морде Эва также не обнаруживала. Чара даже не рвалась на речку, чтобы ловить там рыбу, которой в реке было в этом году поменьше.

Зато снова цвели и яблони, и вишня, и ещё хлеще, чем даже в прошлом году. Этот год и вообще был чрезвычайно цветочным. Кажется, цветы решили в своем разнообразии заполонить все пространство, такого буйства Эва не наблюдала никогда. 

Цветы, которые она разводила на территории вокруг дома, не уступали лесным и растущим на полянах, их стало настолько много, что Эва даже принялась размышлять о прореживании. Ей, впрочем, было жалко уничтожать такую красоту, пусть ее и стало слишком много. Все-таки это было прекрасно. Она и ходила по цветам, а иначе никак не получалось. Тропинка, протоптанная когда-то Орестом от своего дома к ее дому, полностью заросла цветами, и это были цветочки вроде барвинка, но самых разнообразных цветов и оттенков, и эти цветы не уничтожили тропинку, но сделали ее чуть ли ни произведением искусства. Когда Эва привычно направлялась к дому Ореста, она разувалась и шла по этой низкой пружинящей поросли босиком. Цветочной поросли ничего не делалось, и Эва была уверена, что ничего не изменилось бы, даже если она стала бы ходить по этой заросшей тропинке и в обуви, просто босиком было много приятнее, эта цветочная дорожка словно бы почти безо всяких усилий самой Эвы катила ее туда, куда Эве было нужно. И это было так потрясающе приятно, что только из-за одного этого Эва забывала все холода, которые ей довелось перенести в этом году. 

Май заканчивался, вторая его половина была совсем не похожа на ненастную первую, и была так тепла и прекрасна, что Эве хотелось, чтобы так было всегда, задержать это чудное окончание весны.

И в один из последних весенних дней, вскоре после теплого и недолгого дождя стоя в собственном дворе и вновь размышляя о цветах, заполонивших этот двор, она вдруг что-то почувствовала, словно прямо между ее лопаток ей в спину засветил яркий и согревающий солнечный луч.

Она обернулась - и увидела его. Орест шел, а над ним сияла и переливалась всеми оттенками радуга.

Он шел прямо к ее дому и был ещё далеко, но Эва уже видела его улыбку, которая освещала всё вокруг и была прекрасней этого самого лучшего из всех весенних дней, краше всех цветов мира и ярче этой бесподобной радуги.

Эва не могла дождаться, когда он дойдет до ее дома.

Она бежала навстречу, и цветы, заполонившие тропинку, несли ее к нему, к нему...

Орест раскрыл ей объятия навстречу - и Эва просто упала в них, охватила его всего и прижалась так, что ничто, ничто не могло ее оторвать от Ореста.

Но ничто и не отрывало ее, и даже он сам. Сейчас ей было все равно, сколько избранниц он нашел, пусть хоть весь его дом там, за его спиной, переполнен лучшими красавицами мира. Все равно. Сейчас Орест принадлежал только ей. Пусть, пусть не будет длительных вечеров у камина, пусть он уйдет вновь - туда, к своей любимой. Пусть он пришел лишь ненадолго.

Но не теперь... Теперь, в эту саму минуту - он только её. Ее драгоценный друг. Ее Орест. Ее... любимый...

Она наконец смогла оторвать лицо от его груди и посмотреть в его глаза. В этот миг не было счастливее, чем она, никого и нигде - во всех безмерных просторах этого мира и, уж конечно, на земле.

Орест смотрел на нее и улыбался. И ничего не говорил. Да и что говорить, когда ничего не могло быть красноречивее этой их встречи, слова - пусть они будут позже, его слова о том, где он был и где встретил свою любовь.

Пусть это будет позже! А эти мгновения длятся и длятся!

Орест взял ее лицо в свои руки и только смотрел, с его непередаваемо ласковой улыбкой.

А потом, после такого длительного мгновения, и Эве не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось...

Он поцеловал ее. И это был не дружеский поцелуй, а поцелуй мужчины.

Он длился и длился, этот поцелуй, и Эве не хотелось, чтобы и этот поцелуй заканчивался когда-нибудь.

- Орест... Что ты делаешь...

Она не могла поверить, что говорит это. Но она говорила.

- Ты нашел... Нашел...

- Я никого не искал, Эва. Потому что давно нашел. Тебя.

Он снова целовал ее, и теперь Эва понимала, что такое - находится в раю по-настоящему.

Позже он говорил, что ушел, потому что должен был уйти. И он был там, далеко, так долго, потому что знал, что возвращаться ещё рано. И он вернулся тогда, когда понял - пора.

А Эва сидела на полу рядом с ним, на том самом коврике у камина, который они разожгли вместе, и не могла оторваться от него. Она слушала и слушала его, и все, что он говорил, попадало прямо в ее сердце, как и сам его голос. И даже если бы он не говорил того, что теперь, а что-то вот также ласково почти напевал ей, но на неведомом и неизвестном для нее наречии, она слушала и внимала бы ему не менее, чем сейчас. 

Орест и смеялся, и рассказывал кое-что из того, где он был, потом снова говорил о своей любви, а она слушала его все так же - приникнув к нему всем своим существом, всей своей душой, всем, что у нее было.

Спохватившись, вдруг спрашивала, что наверно он хочет есть. Орест гладил ее по мягким волосам и говорил, что он хочет только одного - быть с ней, а больше ему сейчас не надо ничего. И она снова приникала к нему - вся, и снова слушала и слушала то, что он говорил. И кажется, шли года - а они так и сидели у горящего камина и не могли оторваться друг от друга.

Но прошел всего лишь день и наступал вечер.

Чара и так и сяк ходила около них, Орест иногда гладил ее одной рукой, потом Чара сидела рядом и зевала на камин, смотрела на них, дремала, поднималась и выбегала куда-то, потом возвращалась, снова требовала внимания и, получив лишь малую толику его, да и то только от Ореста, снова укладывалась рядом с приникшей друг к другу парой, недолго и негромко поскуливая, жаловалась на них горящему огню, хотя и понимала, что сейчас этим двоим не до нее.

С трудом оторвавшись от него, когда уже начинало смеркаться, Эва сказала, что он всё же должен поесть. И она сейчас всё приготовит.

Он сказал, что раз так, он прежде примет душ. В этом не было необходимости, он был свеж, как и всегда, так бывало и после самой азартной их игры в теннис, но душ был приятен и бодрил. После душа, когда он вышел с ещё мокрыми волосами, она любовалась им и не сразу заметила, что в его руке что-то есть.

- Бутылка? - засмеялась она. - А это здесь возможно?

- Я нес ее через десять морей, как ты думаешь, возможно ли это? - улыбнулся он.

- Что там?

- Лучший в мире любовный напиток.

Она снова засмеялась:

- Думаешь, нам он нужен?

- О, это лучший во всем существующем мире любовный напиток, - он широко улыбался. - Я торговался за него три дня и три ночи со старым пройдохой, который назначил за него немыслимую цену! Но он обещал, что любая девушка, кто выпьет со мной этот напиток, полюбит меня и ни за что не отпустит! Я отдал все, что у меня было, и хорошо, что он хотя бы не велел мне продаться в солдаты и даже не потребовал заложить мою душу, чтобы раздобыть ему ещё золота за этот волшебный нектар. И не говори мне, что ты откажешься его выпить со мной! 

- Не откажусь.

Она принесла два бокала.

- Даже не представляла, что у меня есть такие, - сказала она задумчиво, старательно сдерживая улыбку. - И знаешь, это ведь венецианское стекло. Наполни их до самых краев!

- Слушаю и повинуюсь, владычица моего сердца.

Он откупорил бутылку и оттуда полился напиток прекрасного оттенка, насыщенно-густо-малинового, темный и в то же время почти прозрачный. Аромат у "любовного напитка" тоже имелся, да ещё и какой.

Они сдвинули бокалы, чокнулись ими.

- Тост здесь может быть только один. За любовь.

- За любовь! - повторила она и приникла к своему бокалу. Содержимое почти сразу опьянило ее.

- Драгоценный мой Орест, - она старательно выговаривала слова. - Я так и знала... Я же почувствовала аромат сразу.

- До дна! - сказал он.

- Милый... Я так и отключиться могу. И в этом смысле, конечно, это весьма волшебный напиток. 

Он рассмеялся и допил содержимое своего бокала.

- Не знал, что ты так легко ему поддаешься.

- Ага... - она уже понимала, что пьяна, хотя и знала, что это довольно быстро пройдет. - Малиновое вино, и самого лучшего качества... Одно из самых пьянящих вин, думаешь, я не знала?

Он уписывал жаркое, вцепляясь в мясо своими крепкими белыми зубами и смеясь при этом. Успевал всё, как и прежде, и подкидывать крупные куски собаке, которая теперь забыла все обиды, когда они сидели у камина, принадлежа лишь друг другу и мало обращая внимания на нее.

- Давай ещё.

Он дополнил ее наполовину опустошенный бокал и свой - пустой.

- Любовь - это самое прекрасное в жизни. Выпьем за это.

Она подняла бокал и чокнулась с ним. И смотрела с удовольствием, как он пьет играющее на свету прекрасное вино.

- Ты не согласна?

- Вполне.

- Тогда выпей за это.

Она чуть пригубила вино. На вкус - самое настоящее. Да и по эффекту - то же самое.

- Тебе оно не нравится?

- Очень нравится, невероятно.

- Тогда пей его, о королева, пей его всё, до дна!

Его улыбка была бесподобна.

- Ты смерти моей хочешь? 

Он засмеялся, откинув голову назад.

- Ты не умрёшь, и на это есть причина!

- Конечно. Я знаю, - она говорила со значением и паузами. - Я уже это сделала!

Они хохотали оба и, кажется, сейчас впервые смеялись над смертью.

- Но только не говори, что я не услышу сегодня самую известную арию из "Любовного напитка". Я ее обожаю!

- О-о-о! Горе мне... Патефон сломан и я - увы! - не оперный певец! Моя репутация... Ей конец в твоих глазах...

- Полный, - подтвердила она. - Придется тебе осваивать оперное искусство в следующей жизни, мой милый.

- Целую ваши ноги.

Она снова расхохоталась. Ей нравились все цитаты, что он приводил за ужином, и подправленное либретто любимой ею оперы.

Чай они пили на веранде при фонарях, вокруг которых исполняли свой вечный танец ночные мотыльки.

Он остался у нее, с тех пор они жили в ее доме, а его дом лишь посещали, чтобы тот не забыл человеческое присутствие и не начал разрушаться.

Они жили теперь вместе, и Эва иногда задавалась вопросом - а чем закончится их жизнь здесь? Новым возрождением там, на земле, где они снова должны будут встретиться? Они могут и не узнать друг друга, но главное ведь не в этом...

Она вспоминала ту их встречу на катке, в предыдущей жизни на земле. Она тогда очень любила кататься, да и не только любила, но и умела, и долго занималась в секции фигурного катания, лет с пяти. Секцию она оставила, когда закончила школу и пришла пора учебы в университете. Да и лет-то ей было тогда почти семнадцать... Она, конечно занимала какие-то места в областных соревнованиях и даже проходила отбор на участие в соревнованиях на общероссийском уровне, но там особо заметных успехов у нее не было. Однако Эва не расстраивалась, стать профессиональной фигуристкой она и не планировала, и даже и вовсе хотела бросить секцию лет в восемь, когда не стало бабули. И дело было не только в переживаемом горе, но и в том, что это потрясение подтолкнуло ее к музыке, Эва тогда стала слушать как классическую музыку, не очень сложную, конечно, так и современную инструментальную. И завороженно слушать некоторые оперные партии, что раньше ее не интересовало совершенно. А теперь она стала что-то понимать, не столько любовные страсти, которым оперы нередко были посвящены, сколько то, как страдали герои. И страдали невероятно сильно, но очень красиво. Сила музыкальных арий, где явно было слышно переживание героев, становилась ей всё очевиднее. А голоса завораживали, хотя Эва не понимала, о чем они там поют, большинство арий традиционно исполнялись на итальянском.

И Эва вдруг решила, что хочет научиться играть на каком-то инструменте, поскольку так петь она не могла, голос ее не был сильным. 

Эва заявила родителям, что хочет, чтобы ее отдали в музыкальную школу.

Воцарилось молчание.

- Ну... если хочет, - сказал отец.

- Что значит, если хочет? - это мама. - Когда это она будет успевать всё? Тут одна секция почти всё ее время занимает, такое впечатление, что тренер думает, что это единственное, что существует в жизни ребенка. Когда ещё при всем при том и музыкой заниматься? Это немыслимо! А потом в музыкальную школу поступают тоже в шесть-семь лет, а не когда почти девять!

Они спорили какое-то время, все, и Эва даже заявила, что секцию оставит. Маму это не порадовало, несмотря на то, что она и считала, что тренер чересчур загружает юных спортсменок. Нет, мама вовсе не видела ее какой-то олимпийской чемпионкой, но считала занятия фигурным катанием полезными для физического развития и здоровья. И была бы не против и ее занятий музыкой, если бы "на всё хватало времени!" И поскольку это было невозможно, она была против такой разбросанности.

Впрочем, Эва настаивала, и мама договорилась о прослушивании, но не в музыкальной школе, а у какой-то ее знакомой. Выяснилось, что блестящей музыкальной одаренности у Эвы нет, но есть некоторые данные.

Мама отговорила ее бросать секцию ради нового увлечения, и Эва в конце концов прислушалась к ней и не пожалела. Однако, ее увлечение музыкой осталось у нее навсегда и даже любовь к операм, которую она пронесла через всю свою не слишком длинную жизнь.

_______________

Тогда она училась на первом курсе и уже не занималась, конечно, в секции, но на большой городской каток ходила постоянно. 

Как она тогда налетела на парня на катке, Эва не понимала. Она никогда не налетала на людей, прекрасно двигаясь на коньках и не менее прекрасно ориентируясь в потоке катающихся людей. Но этот парень вынырнул как ниоткуда. Эва не успела сменить траекторию движения, и они столкнулись. Сама она после столкновения смогла удержаться, а парень упал, причем вцепился в нее, и ее грохнул вслед за собой. Она не ушиблась бы, умела группироваться при падении, но парень, мгновенно сориентировавшись, что потянул ее за собой, и видимо боясь, что она грохнется о лёд, успел перехватить ее, в результате чего Эва оказалась на нем.

"Не ушиблась?", - спросил он тогда.

Эва чуть не ответила ему грубо, потому что была очень зла, она уже хотела сказать: "А ты вообще, что ли, не смотришь, куда тебя несёт!", но остановилась, потому что именно в тот момент и рассмотрела его. Таких привлекательных она не видела даже среди фигуристов, а их-то Эва тогда совершенно искренне считала самыми лучшими парнями.

Но этот парень был ещё лучше. Спортивная шапочка свалилась с его головы, волосы его были темные, но очень красивые, густые, волнистые. Кожа, однако, светлая, что резко контрастировало с волосами. Глаза синие... Эва почувствовала, что тонет в этой синеве.

"Нет, не ушиблась", - сказала она.

"А я видел, - говорил парень, поднимаясь и помогая подняться и ей, - ты классно катаешься".

" Спасибо", - смущаясь, ответила Эва. Какой парень! Глаза ее загорелись.

Они о чем-то говорили, и Эва уже радовалась их столкновению. Такое знакомство!

"А до того, как ты в меня вписалась, я-то уж подумал, что ты настоящая фигуристка, - вдруг сказал тогда Орест, они уже успели назваться друг другу. - А ты очень, ну очень профессионально врезаешься!" - он начал смеяться своей "остроумной" шутке, а Эва почувствовала, что краснеет. Он даже и ещё что-то хотел добавить, но в этот самый момент его окликнули, он кому-то махнул рукой и что-то крикнул, отвернулся от нее. Она не собиралась стоять в сторонке и ждать, когда парень снова обратит на нее внимание. И снова посмеётся над ней или просто уедет. Ей, хотя она и не "настоящая фигуристка", было совсем нетрудно моментально исчезнуть, легко скользнув между многочисленными катающимися людьми.

"Сам дурак", - примерно так думала Эва, подъехав к бортику. Больше на тот каток она не ходила, не желая ещё раз встретить посмеявшегося над ней парня.

С тех пор Ореста она не забывала и сразу же узнала, увидев его фотографию в сети, в друзья добавляться не стала, помня, как он посмеялся над ней, но лента отчего-то упорно показывала ей его посты, и однажды Эва увидела его пост, где он не больно-то хорошо высказался о прочитанном недавно произведении. Эва не могла не написать... Не ответила тогда на катке на его насмешку, так хоть сейчас. На кого этот самовлюблённый красавчик замахнулся - на классика русской литературы! Грек несчастный, рассуждал бы о греческой литературе и их же эпосе, нечего и соваться в русскую классику. 

Однако их переписка оказалась совсем не такой, Эва готовилась мало что ни к сражению (хотя и болела уже тогда, и понимала, что лучше не горячиться, но сдержать себя не смогла). На ее довольно резкое послание Орест, к ее удивлению, ответил удивительно тактично, и они начали переписываться об этом произведении Лескова, а потом и о других его повестях и рассказах. Переписка понравилась Эве, она бы продолжила ее и дальше, конечно же, рассуждая о Лескове и его вещах и проводя параллели с современной жизнью, но в это время подоспела необходимость очередного обследования. И результатом этого обследования вновь стали назначения тяжёлых препаратов.

Настроение у Эвы снова перешло в упадочное, она уже надеялась на выздоровление, а теперь понимала, что есть рецидив, ну и что, что операция не требовалась. Но болезнь-то все равно продолжалась, победить ее не удалось! 

После "калечащего", как она сама именовала его, лечения Эве и вовсе стало не до общения в сети, и когда она все же заходила в сеть, смотрела, что он там написал, этот Орест, и никакой, даже малейшей неприязни к нему уже не было, наоборот, приятные воспоминания о той их переписки. Он даже прислал ей поздравление с Новым Годом с пожеланиями... Пожелания, понятно, были такими - общепринятыми, но Эве, тем не менее, было приятно его внимание. Больше они не переписывались, да и Эву ожидали следующие курсы "калечащего" лечения, и сколько она смогла вообще протянуть в жизни, она и понятия не имела, и, конечно, это ее занимало тогда больше всего. Впрочем, Эва смогла ещё сколько-то "протянуть", и не так мало, и даже вновь возникала надежда. И когда ей становилось легче, она заглядывала на страничку Ореста, всегда. Но никогда не писала ему больше.

______________________

Теперь ее беспокоило, как бы они не разминулись и в следующей жизни. Скажет опять что-нибудь... И ей вполне хватит, она развернется - и уйдет. 

Теперь ей были даны смутные воспоминания о предыдущих воплощениях, но она пока очень мало что могла вспомнить, и Орест - тоже, и они не знали, было ли такое и в их более ранних жизнях на земле, чтобы они вот так разминулись. Или такого не было?

Орест уверял ее, что они были знакомы раньше, и что предыдущие жизни были, и немало, это он теперь понимал. И во всех воплощениях они были как-то связаны, всегда, он не сомневался в характере этой связи - всегда любовная. Но смогли они прожить вместе все те жизни или нет, вот этого он не мог сказать.

Эва всё же решилась и рассказала, почему тогда "удрала" (по его словам) с катка. Она не стала точно воспроизводить те его последние фразы, хотя помнила их практически дословно. Сказала лишь, что он ответил ей грубо.

- Грубо?! - Орест смотрел на нее во всё глаза. - Я и вообще не говорю грубо, а тем более с девушками. А уж с тобой-то! Ты мне сразу понравилась! Да ты мне нравилась ещё и до того, я же видел, как ты катаешься. Просто куколка! И прехорошенькая!

Эве льстила такая характеристика, но она помнила и то, что произошло потом, те его слова.

- Так ты специально? Подстроил то столкновение?

А ещё говорил, что она в него "вписалась". Понятно...

- Ничего я не подстраивал! - возмущался Орест. - Мне не нужно налетать на девушку, чтобы познакомиться. Я только хотел ехать туда, где ты каталась, чтобы познакомиться, галантно, заметь! Как ты тут же вынырнула, как черт из табакерки!

- Галантно, ну да! Как черт из табакерки! Ты - сама галантность, не меньше. Таким и был!

Орест протестовал, говорил, что это - общепринятое выражение, и то он позволили себе это лишь сейчас, и ради смеха, чтобы разрядить ситуацию, а тогда и вовсе не позволил бы себе ничего такого, и даже близко.

"Ну да", - думала Эва. Но Эва не хотела ссориться из-за той давнишней ситуации, хотя ситуация и была очень важной и даже, как выяснилось, определяющей в их жизни. Она лишь внушала Оресту, что его урок - быть более внимательным в том, что он говорит.

Эва понимала: пока нет "работы над ошибками", не будет и их новой жизни на земле.

И урок должен быть пройден. 

Однако, они ссорились и здесь, и Орест считал, что урок не пройден - как раз ею.

"Реагируешь на каждую безделицу, - утверждал он. - И вообще, чрезмерно чувствительная, да и мнительная. Душа должна стать сильнее, Эва, твоя душа".

С этим трудно было спорить, но и он тоже должен стать... повнимательнее, что ли.

Да, они ссорились. Прошло уже полтора года с начала их совместной жизни здесь, и на втором году этой жизни мелкие стычки проявлялись время от времени. 

Лето теперь было вновь постоянным, Орест даже с некоторым недоверием отнёсся к ее рассказам, что во время его почти двухлетнего отсутствия менялись времена года. Это Эва, конечно, рассказала сразу. 

Видя недоумение в его глазах, она сказала лишь: "Пойдем", - и привела его в кладовку, где продемонстрировала и коньки, и лыжи, и свою демисезонную и зимнюю одежду.

- Думаешь, соорудила специально, чтобы тебя поудивлять?

- Нет... - но выглядел он немного растерянным. - Но я кое-где побывал, я же тебе рассказывал, и везде было лето. Везде! Даже и осени я не видел, не то что зимы. Да и никто не говорил, что здесь бывает по-другому.

Орест, действительно, много где успел побывать, и его рассказы были очень интересны. Нашел он здесь и родню, и даже деда, в честь которого был назван. И сообщил Эве, что он и раньше немного знал греческий, а теперь стал говорить практически свободно.

- А потом, в следующей жизни будет легко выучить, - заявлял он.

- А если, например, это будет не в России, тогда, получается, мы оба сможем без особого труда выучить русский, - заметила Эва.

Русский, несмотря на имя и греческую фамилию Ореста, был его родным языком.

- Почему это не в России? - спросил он. - В другой стране, что ли, хотела бы жить?

- Мало ли... Вдруг в Греции и окажемся, - сказала Эва и подумала, что, наверно, захотела бы там пожить. И ещё почему-то пришла мысль, что она там жила, раньше.

- В Греции... - протянул Орест. - Нет, я лично за Россию. А в Грецию можно и съездить. Мне больше на Родине нравится.

- Ну... Я же и говорю - в Греции!

- Эва! Не забывай,что я наполовину русский, по маме! А по воспитанию - так и вовсе. В России моя родина, а не где-то ещё, в Греции только корни, да и то - только по отцу. Это интересно, конечно, и даже здорово, но если у меня будет выбор, я выберу ту же страну. Я считаю, что даже несмотря на греческие корни, - я русский. А ты меня удивляешь... - он задумчиво смотрел на Эву. - С чего вдруг Греция-то тебя заинтересовала? У тебя ведь чисто русское происхождение? Или я чего-то не знаю?

Эва пожала плечами, мол, заинтересовала и заинтересовала. Осознание того, что когда-то раньше она жила в Греции, и даже не раз, стало явственным, и это было впервые - раньше никаких воспоминаний о ее более ранних воплощениях и вообще не было.

Позже Эва силилась что-то вспомнить ещё, получается, что жила она в Греции неоднократно... Не зря у Ореста греческие корни, не зря...

Но греческие корни Ореста особо не давали себя знать, разве что выучил он язык, уже здесь. Какой в этом смысл, Эва не понимала, ведь если они родятся в следующий раз снова, как и много раз, - в Греции, то язык будет их родной, они и так начнут на нем говорить, детьми.

Впрочем, ссорились они не из-за этого. Эва нередко отмечала, что Орест вовсе и не деликатен, сколько он этого ни отрицал, и даже грубоват. На ее замечания он делал большие глаза и вновь говорил, что Эва реагирует на всякие мелочи, и ей надо научиться справляться с этим.

- Да? - спорила она. - Вот, ты нарубил дрова и мы складывали поленницу, да?

- Ну и что? - недоумевал Орест.

- Ты нес дрова и, такой, мне: "Не мешай!" А я отходила от поленницы, и тебе я не мешала! Я просто только поленья уложила и развернулась! А ты тут же: "Не мешай!"

- А что такого особенного? Я сказал, чтобы ты отошла! Я дров набрал много, а ты пока повернешься, пока развернешься...

- Вот! - восклицала Эва. - Опять! Вот ты мне только что сказал обидно!

- Ничего и не обидно, ты даже не дала мне закончить! Я хотел сказать: "как пава".

- А тогда ты и вообще - павлин!

- А почему это?

- Напыщенный!

- Это здесь при чем? - недоумевал Орест. - И вот как раз обидно.

- Так и учись справляться с обидами, почему только мне-то? Меня ты обижаешь - так это нормально, я должна учиться справляться с эмоциями, а сам - что? 

- Ты специально подкалываешь.

- А ты - нечаянно, да? Потому тебе прощается, верно? Двойные стандарты!

- Я тебя не обижаю, - спорил он. - Ты больше надумываешь, это правда.

Но фразочки, которые ее задевали, тем не менее, возникали регулярно. В конце концов, Эва припомнили и ту ситуацию на катке, и что он ей сказал тогда.

Орест долго хмурился и, наконец, выдал:

- Да я хотел сказать... Точно! Хотел тогда сказать, что ты профессионально врезаешься...

- Ну так я это помню, - подтвердила Эва.

- И не только это. Я хотел сказать, что ты очень профессионально врезалась в мое сердце.

- Вот как... Но ты этого не сказал! Сейчас придумал? - такое продолжение фразы ей понравилось, жаль, что, и правда, он не сказал тогда так, а сказал лишь то, что сказал.

- Не придумал... Я вспомнил... Я разве не сказал так? Ты забыла!

- Нет.

Он снова начал напряжённо вспоминать.

- Так... Теперь я понял. Меня окликнули тогда. Я просто не успел, - судя по его виду, та сцена на катке была им воспроизведена. 

Эва теперь тоже так умела и видела такие подробности из последней своей жизни, которые и вовсе не помнила, особенно из детства. Ей нравилось такое новое "развлечение" - как бы смотреть на себя, маленькую, видеть, как играла, видеть родителей, совсем молодыми. Такое воспроизведение сцен стало доступно ей совсем недавно.

- Жаль, что не успел... - Эва не знала, верить ему или нет, она могла видеть только своё прошлое, реальное, но, конечно, не чьи-то намерения.

- Ты из-за этого, что ли, сбежала тогда? - поразился Орест. - Так это совсем уж глупо!

- Прекрати! - сейчас она злилась всерьез. - Вот что ты только что сказал?! А?

- Что не успел тогда договорить.

- Я не об этом! Ты сказал, вот прямо сейчас, что я поступила глупо!

- Но это так. Из-за этого мы тогда расстались, не успев завязать отношения. И это было глупо, Эва! Всё пошло бы совсем по-другому в нашей жизни, если бы не твоя глупая обидчивость.

- Ну давай, повтори это ещё и ещё раз! - она повысила голос. - Вот это твое: глупо, глупая! Хватит!

После чего она просто выбежала из комнаты.

И, к сожалению, такие сцены повторялись иногда, из-за разного. Остыв, Эва доказывала, что нельзя так, что он должен быть деликатнее, взвешивать слова. Раньше и то у него обидные слова и фразы проскальзывали реже, намного реже. А теперь...

Орест отвечал, что не виноват, что она так реагирует на "всякую ерунду", и что не стоит так обижаться на него. Они мирились, всё шло нормально. До очередного раза.

Орест тоже заводился, со временем стал говорить, что его это напрягает, такая ее чрезмерная чувствительность, что он уже дёргаться стал от этого.

Уходил на площадку играть в баскетбол. Один. Или шел рубить дрова, хотя в поленнице их было ещё предостаточно, и говорил, что сейчас ему не требуется помощь, он сложит поленницу сам. Один.

Эва ему не мешала: надо ему побыть без нее, да пожалуйста. Но он должен наконец научиться быть аккуратнее в высказываниях, да?

Однажды Орест сказал, что надо серьезно поговорить. Эва напряглись.

Смысл "серьезного разговора" был в том, что она не меняется, в этом и проблема. Это была проблема там, на земле, и здесь тоже. И что-то надо с этим делать.

- Что? - спросила Эва.

- Меняться тебе надо, вот что, я говорил об этом сто раз. И раньше, давно, ты вспомни.

- Как меняться? - поинтересовалась Эва. - Слушать всякие обидные слова и не роптать?

- Да! - вдруг яростно подтвердил Орест. - Тем более, я не говорю ничего такого обидного! И - именно слушать! В конце концов, жена должна слушать мужа, а не наоборот.

- Уверен?

- Кто-то должен вести, - со значением сказал он. - Не всегда получится идти просто - рядом, это невозможно. Вот я уверен, да! Иногда кто-то ведёт, а другой - следует за ним. И я уверен, что вести должен тот, кто сильнее! Это и большая ответственность, Эва, и не пытайся взвалить такое на свои хрупкие плечи. Я сейчас не слишком обидно для тебя сказал?

- Допустим, - подтвердила она.

- А это значит, что тебе и нужно научиться следовать мне, а вовсе не цепляться к словам! Этому тебе надо научиться, Эва! Ты понимаешь значение слов "замужем"? Это значит: за мужем. Следовать за своим мужем и быть за его спиной! Быть защищённой! А ты строишь меня так, что я скоро дёргаться начну! То я не так сказал, тут тебя обидел! Я ничего плохого не имел в виду, никогда!

Она попыталась сказать своё, но Орест ей не позволит:

- Не прерывай меня! Ты ведь любишь разные пьесы, фильмы, ведь так? Классические произведения? И не глупым человеком сказано: "- А кто же я?... - Моя жена, и слушаться меня должна"! Напомнить, откуда это?

- Не нужно, я помню.

- И это почти финал пьесы, и, заметь, герои очень счастливы! Или ты думаешь, что новоиспеченный муж собирается гнобить ту, которую добился наконец?

- Понятно, что нет.

- Вот именно, Эва. А она спорит с тем, что "слушаться должна"?

Эва молчала.

- Вовсе нет. Она счастлива. А это классика, Эва, столь любимая тобой классика. Или ты желаешь спорить и с классическим произведением? Так это зря!

- Я не собираюсь оспаривать, но...

- Давай без этих "но", хорошо? Эти твои "но" заставили тебя удрать с катка, прервав наше знакомство, и, заметь, это бы было совсем не случайное знакомство! Эти твои "но" и излишняя щепетильность не позволили тебе вернуться на каток - вообще ни разу за все оставшееся время зимы! А, значит, и не позволили мне найти тебя там. Благодаря этим твоим "но" ты издергала того парня и заставила его временно бежать от тебя, и в конечном счёте, благодаря им ты и заболела! И умерла через несколько лет! Эва! Сколько можно? Очнись! Из-за того, что тебя не стало на земле, и мне там нечего было делать. Да-да! Я ничего не понимал тогда, но душа моя знала! И авария, когда я погиб, - эта авария была не случайна! И я тебе говорил, ещё при первом нашем разговоре, что пойму причины этой аварии. И теперь я их знаю. Авария не была случайна для водителя другой машины, он постоянно нарушал, из-за него все произошло, материально - из-за него. Он не погиб, но пострадал, к тому же в тот раз прошел через суд, поскольку была гибель человека - по его вине! И это предотвратило гибель других людей. А я... Я должен был умереть, все равно должен был умереть - вот и умер. Те два года, что я жил на земле после тебя, они были нужны моей семье. Но я должен был уйти вслед за тобой, чтобы найти тебя здесь! Душа моя этого хотела. И душа моя это прекрасно знала, хоть это знание до поры до времени было скрыто от моего сознания. Но не теперь, Эва. Знание - оно нам открывается постепенно, когда мы готовы, даже то знание, которое уже есть у нашей души, оно открывается, когда мы готовы его принять, не раньше. Поэтому пока мы и не особо помним о всех наших предыдущих воплощениях. Когда надо будет - мы это будем знать. А для тебя главное сейчас - не эти знания, они будут позже. Главное для тебя - укротить себя и подчиниться. Это не унижение, нет! Мы - одно целое, мы - друг для друга, но мы и сами по себе, каждый. И пока, как две части одного целого, мы не изменимся, чтобы как и должны, идеально подходить друг другу, будет это: непонимание. Обиды эти твои бесконечные! Пилить меня будешь, вместо того, чтобы менять себя. Ты должна менять себя, Эва... Тогда эти зачастую просто надуманные обиды уйдут, как вода в землю. И на их месте вырастет прекрасное дерево, вечное дерево любви. Ты понимаешь меня, Эва?

- Прекрасные слова... - вздохнула она. - И так всё... поэтично даже. Но в жизни все не совсем так. А я хочу сказать, что тоже говорила тебе не раз, и не два...

- Ты не слушаешь меня! - он снова был резок. - Не слушаешь и не понимаешь! Сколько можно?! Ты даже свою собаку - и то не понимаешь!

- В чем это?

- А том! Не пытайся изменить природу! А ты пытаешься! Ты пытаешься изменить и мужскую природу, выкорчевать ее: насадить сплошь цветочки, и чтобы только я в рот тебе смотрел и думал, а так ли я хожу среди этих цветочков? То ли я сказал? Так ли сказал? Туда ли повернулся? И что скажет моя госпожа? А иначе цветочки выпускают такие шипы из-под прекрасных соцветий, что только берегись! Но не цветочки главное в жизни! А хлеб и картошка. И лук вместе с его острым запахом и вкусом! То, что тебе так не нравится, и то, что ты старательно выкорчевываешь, везде разводя сплошь один сладостно благоухающий цветник. Не замечая, что выкорчевываешь то, что нужно для жизни! 

- Все это лишь фигуры речи.

- Нет! И я на своей шкуре убеждаюсь в этом. Нет. И даже собака твоя убеждается - ровно в том же. Скажи, ты завела овчарку - зачем?! Если тебе нужна болонка? 

- Я хотела овчарку и просила родителей взять мне именно такую породу. И что? При чем здесь болонка?

- Потому что ты делаешь из неё болонку, вот почему. Но она-то - овчарка, да? И у нее есть отличия от комнатной и ручной собачонки. И свои инстинкты, которые ты давишь! Поэтому у Чары бывают странные страхи, хотя она очень смелая собака! Ты душишь все, что, по-твоему, плохо смотрится на фоне твоего цветника. Хватит, Эва! Ведь в итоге ты душишь и сама себя. Всё, я устал лишь убеждать тебя и бесконечно прогибаться под то, что тебе нравится и как. Это не значит, что я не буду с тобой считаться или стану намеренно тебя обижать, вовсе нет! Но ты должна научиться мне подчиняться, тогда всё встанет на места, тогда пройдет твоя чрезвычайная чувствительность на всякие незначащие мелочи, тогда ты станешь сильнее! И будешь настоящим моим тылом, как я - твоей защитой. Не пытайся сделать меня слабее и подчинить себе. Слушай меня - и мы станем сильнее оба.