Генерал для феникса

Последний луч сентябрьского солнца тянулся через запотевшее окно пятого этажа, цеплялся за пылинки, танцующие в воздухе, и аккуратно ложился на столешницу кухонного стола. На столе стояла скромная, в мелких цветочек, чашка с позеленевшей позолотой на ободке. Рядом – блюдце, маленькая ложка и пол-литровая банка с клубничным вареньем, где целые ягоды, как рубины, тонули в густом сиропе.

Марья Петровна допила последний глоток остывшего чая, поставила чашку на блюдце с характерным легким звоном фарфора о фарфор – звуком, отмеряющим ее дни. Звуком порядка. Она оглядела свою маленькую вселенную: вытертая до дыр, но чистая скатерть, пластмассовая хлебница в форме колоска, календарь с видами Санкт-Петербурга, где сегодняшнее число, 26-е, было перечеркнуто аккуратным крестиком. Жизнь, прожитая не зря. Учительница русского языка и литературы в отставке. Сорок пять лет у классной доски, несколько поколений «спасибо, Марья Петровна», книжная полка, заваленная томиками, которые теперь перечитывала не спеша, вникая в каждую запятую, и тишина. Глубокая, пронзительная тишина вдовства, в которой так отчетливо слышны голоса памяти.

«Петрович любил именно такое варенье, с целыми ягодами, – подумала она, глядя на банку. – Говорил, в них вся сила лета».

Силы лета… Ей было семьдесят два. Точнее, семьдесят два и три месяца. Тело тихо напоминало об этом утренней скованностью в суставах, одышкой на лестнице и тем, что мир за окном казался иногда слишком ярким, слишком быстрым. Но внутри, за этой ветшающей оболочкой, жила все та же Машенька, которая в девятнадцать вышла замуж за курсанта, в тридцать растила сына, а в пятьдесят хоронила мужа. Жила мудростью, накопленной, как это варенье в погребе, – терпкой, сладкой, с легкой горчинкой.

Она поднялась, чтобы помыть чашку. Колени мягко хрустнули. Из соседней квартиры донеслись приглушенные звуки телесериала и возгласы ребенка. Обычный вечер. Мирный.

Подставив чашку под струю теплой воды, Марья Петровна вдруг почувствовала легкое головокружение. Словно мир на мгновение качнулся, как маятник, и замер в неестественном положении. Звуки из-за стены пропали. Свет из окна стал плоским, лишенным объема, как на старой фотографии. Она инстинктивно ухватилась за край раковины, и ее пальцы встретили не холодную эмаль, а что-то теплое, пульсирующее.

Она взглянула вниз.

Вместо белой раковины под ее руками лежал… камень. Темный, неровный, покрытый мхом. Вода из крана превратилась в тонкую струйку, сочащуюся из трещины в скале.

«Галлюцинация, – спокойно констатировал внутренний голос, привыкший ко всем капризам возраста. – Склероз, Мария, склероз. Надо прилечь».

Но когда она подняла глаза, своей кухни не было. Не было календаря с Петербургом, не было пластмассового колоска. Вместо них перед ней зияла пещера. Высокий, тесный грот, слабо освещенный каким-то тусклым, фосфоресцирующим мхом на стенах. Воздух пах сыростью, дымом и чем-то чужим, металлическим, и было холодно. Пронизывающе холодно.

«Сон, – решила Марья Петровна, пытаясь сохранить научный подход даже во сне. – Очень реалистичный. Наверное, давление».

Она сделала шаг, намереваясь «проснуться» – вернуться к своему дивану и вязанью. Но вместо скрипа линолеума ее нога (нога? она посмотрела вниз и увидела босые, грязные, но удивительно молодые и стройные ноги в лохмотьях какого-то платья) наступила на острый камень.

Боль была яркой, живой, не сонной.

– Ой, чтоб тебя! – вырвалось у нее старомодное, чисто житейское восклицание.
**********************************************************************
Дорогие мои, приглаваю вас в свою новинку, которая пишется в рамках литмоба

– Ой, чтоб тебя!

Его эхо, искаженное и многоголосое, покатилось по пещере. Вдали забрезжил свет. Трепещущий, оранжевый отблеск факелов. Послышались грубые голоса, лязг желега о камень. Шаги. Много шагов.

Марья Петровна инстинктивно отпрянула в тень, прижавшись спиной к влажной скале. Ее сердце, знавшее войну и блокаду, забилось с непривычной силой и частотой, отдаваясь в висках молоточками. Это был не ее ритм. Это было сердце молодого, напуганного зверя.

Из туннеля вышли люди. Но какие люди! В странных, но функциональных доспехах, напоминающих кованую сталь викторианской эпохи, но с вплетенными в металл мерцающими нитями. У одного на плече сидела маленькая ящерица, изрыгающая искры. Они несли факелы, и свет падал на их лица – суровые, сосредоточенные.

– Здесь! – крикнул один, низкорослый и коренастый, указывая пальцем в ее сторону. – Следы ведут сюда! Она недалеко.

– Осторожнее, Гарт, – проговорил другой, повыше, с нашивками на плече. – Она может быть в трансе. Последняя вспышка была сильной.

«Какая вспышка? Кто «она»?» – пронеслось в голове у Марьи Петровны. Она попыталась собраться с мыслями, призвать на помощь всю свою учительскую выдержку.

– Вы… вы кто такие? – произнесла она, и ее собственный голос заставил ее вздрогнуть. Он был чистым, звонким, без привычной старческой хрипотцы. Голос девушки. – Где я? Что это за место?

Солдаты замерли, обмениваясь недоуменными взглядами. Тот, что с ящерицей, Гарт, фыркнул.

– Играешь в невинность, тварь? Не поможет. Генерал Стерлинг сам ведет охоту. Сдавайся, и, может, тебя просто закуют, а не прикончат на месте.

«Генерал Стерлинг? Охота? Тварь?» Слова отскакивали от сознания, не находя знакомых ячеек. Марья Петровна сделала шаг вперед, в полосу света.

– Я не понимаю, молодой человек. Меня зовут Марья Петровна Семенова. Я, кажется, потерялась. Я была у себя дома, в квартире…

Она не успела договорить. С ее спины, с области между лопатками, вдруг хлынула волна невыносимого жара. Не боль, а именно жар, как от раскрытой дверцы печки. За ее спиной что-то тяжелое, огромное и… ее зашелестело, забилось о стены пещеры с глухим стуком.

Она обернулась и увидела крылья.

Огромные, великолепные, перья цвета закатного неба – от темно-бордового у корней до ослепительно золотого и алого на концах. Они были настоящие. Прикреплены к ее спине, и реагировали на ее панику, расправляясь и сотрясая воздух.

– Не двигаться! – рявкнул старший из солдат, и в его руке вспыхнул не факел, а сгусток холодного, синего света. Ледяная магия. – Последнее предупреждение!

Но Марья Петровна уже не слышала. Мир поплыл перед глазами. Обрывки чужих воспоминаний, диких и ярких, как вспышки молний, били в ее сознание: полет над горами, жар пламени в горле, крики людей, звон цепей, боль, одиночество, ярость… Ярость существа, которого преследуют, которому не дают жить.

Сквозь этот хаос пробился голос. Низкий, властный, режущий пространство, как сталь.

– Стой.

Солдаты расступились, как по команде. В проеме туннеля появился человек. Высокий, в строгом мундире цвета темного железа, без лишних украшений. Его лицо было жестким, высеченным из гранита – высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, сжатые в бескомпромиссную линию. Но глаза… глаза были цветом зимнего неба перед бураном –  всевидящие, несущие в себе тихую, уверенную силу. Он не спеша прошел вперед, его взгляд скользнул по крыльям, замершим в напряжении, и устремился прямо на нее, в ее новые, молодые, полные ужаса и непонимания глаза.

– Итак, – произнес генерал Арвин Стерлинг. Его голос был ровным, без злобы, но и без капли жалости. Констатация факта. – Мы нашли нашу птицу. Феникс Роуз.

Он сделал шаг ближе, и Марья Петровна, отшатнувшись, почувствовала, как тепло от ее собственных крыльев столкнулось с исходящим от него холодом. Не физическим, а холодом решимости, долга и… бесконечной усталости.

– Я… я не Роуз, – прошептала она. – Я Марья Петровна. Я не знаю, как здесь оказалась. Пожалуйста…

Генерал на мгновение замер. Что-то мелькнуло в его ледяных глазах. Не смягчение. Нет. Удивление. Растерянность охотника, обнаружившего в клетке с тигром испуганную, говорящую по-человечески бабочку.

Но это длилось лишь долю секунды. Его лицо вновь стало непроницаемой маской.

– Интересная тактика, – холодно сказал он. – Но бесполезная. Надевай ей подавители, и смиритель на крылья. Аккуратно. Я не хочу, чтобы она повредила перья. Они понадобятся для отчета.

Солдаты двинулись вперед, звеня странными металлическими браслетами. Марья Петровна отступила к стене, ее сердце бешено колотилось, а в голове крутилась лишь одна, абсурдная, но утешительная мысль, последний островок ее прежней жизни:

«Боже мой… а варенье так и осталось на столе. Пропадет же…»

Давайте познакомимся с нашими героями
Марья Петровна или теперь Роуз

Генерал Арвин Стерлинг